Враг моего врага

      Гермиона вышла из допросной и сразу поняла: что-то не так.       Коридор был всё тем же — казённым, пропахшим хлоркой и растворимым кофе. Где-то гудел ксерокс, переговаривались констебли, хлопали двери. Но Беллатрикс исчезла. Не стояла у стены, не ждала с обычным своим ледяным выражением лица — её не было вовсе.        Гермиона прошла несколько шагов и увидела её в конце коридора, у выхода на лестницу. Та стояла, привалившись спиной к стене и запрокинув голову, и вид у неё был такой, будто она только что пробежала милю, не меньше. — Белла! — Гермиона сорвалась с места быстрее, чем осознала. Каблуки застучали по линолеуму.       Беллатрикс открыла глаза и выпрямилась. — Не сейчас, Грейнджер. — Нет уж, — Гермиона остановилась перед ней, тяжело дыша. — Ты ушла. Сразу после того, как я вышла из допросной. Почему? — Тебе показалось. — Мне не показалось! Я видела тебя в окно комнаты наблюдения. Ты стояла там, смотрела на меня, а потом резко развернулась и ушла. Что случилось?       Беллатрикс молчала. Смотрела куда-то мимо её плеча, в стену, и молчание это было тяжёлым и плотным, как бетонная плита. — Белла, — Гермиона понизила голос, пытаясь унять раздражение. — Я только что вытянула из твоего главного обидчика признание. Донован пойдёт под суд. Стройка в безопасности. И вместо того чтобы хоть слово сказать, ты бежишь прочь. Что, чёрт возьми, происходит? — Ничего. — Ничего?! — Гермиона всплеснула руками. — Месяц «ничего»! Ты не пишешь, не появляешься, говоришь со мной как с посторонней. Я уже не знаю, что думать, Белла! То ты рядом, то ты исчезаешь. То смотришь на меня так, будто я…       Она осеклась. — Будто ты — что? — тихо спросила Беллатрикс. — Будто я что-то значу для тебя, — закончила Гермиона. — А потом — вот так. Холод. Отстранённость. И я гадаю каждую ночь, что я сделала не так.       Беллатрикс сжала челюсти. Гермиона видела, как ходят желваки на её скулах, как пальцы впиваются в ткань мантии. — Ты ничего не сделала, — произнесла она сквозь зубы. — Тогда в чём дело? Объясни мне! Я устала додумывать.       И плотина прорвалась. — В чём дело?! — Беллатрикс отлепилась от стены и шагнула к Гермионе — резко, порывисто, оказавшись к ней почти вплотную. — Ты хочешь знать, в чём дело? Вот в чём!       Она выбросила руку в сторону допросной. — Я стояла там и смотрела, как ты берёшь его за руку. Как ты улыбаешься ему. Как он смотрит на тебя, как ты кладёшь свою ладонь на его — и он тает, как масло на сковороде. Я стояла там и думала: «Она касается его. Его. Человека, который лапал меня на стройке. Который запугивал меня. Она сидит там и держит его за руку, и улыбается ему».       Голос Беллатрикс звенел и ломался, и каждое слово било, как пощёчина. — Я понимаю, — она горько усмехнулась, — понимаю, что ты сделала это ради дела. Что это была тактика, манипуляция. Я всё понимаю, Грейнджер. Но я стою там, за стеклом, и чувствую только одно. Одно-единственное желание — войти в эту комнату и разорвать его голыми руками. Не за то, что он мне угрожал. А за то, что он — вот прямо сейчас — заставил тебя улыбнуться.       Она замолчала, тяжело дыша. Гермиона стояла, ошарашенная, приоткрыв рот. — Ты… ты ревнуешь? — выдохнула она.       Беллатрикс отшатнулась, будто от удара. — Я не знаю, что я делаю. Я не знаю, кто я теперь. Я всю жизнь была уверена во всём — в своей правоте, в своей ненависти, в своей силе. А теперь я не уверена ни в чём! Я хожу на эту стройку, потому что если остановлюсь, начну думать. И каждый раз, когда я думаю, я думаю о тебе.       Она запустила пальцы в волосы и сжала их у корней. — Ты спрашиваешь, почему я избегаю тебя? Потому что когда я рядом с тобой, я перестаю контролировать себя. Перестаю контролировать вообще всё. Ты меня… — она запнулась, подыскивая слово, и выдохнула с отчаянием: — Ты меня меняешь. И мне страшно.       Гермиона слушала, и внутри у неё всё дрожало. Но вместе с дрожью поднималось и что-то другое — усталость. Глубокая, накопившаяся за недели. За месяцы. — Ты думаешь, мне не страшно? — тихо сказала она. — Ты думаешь, я не лежу ночами, глядя в потолок и пытаясь понять, что между нами происходит? Ты думаешь, это легко — видеть, как ты то приближаешься, то отдаляешься, и никогда не знать, что будет завтра? — Гермиона… — Нет. Ты послушай. — Она подняла ладонь, останавливая её. — Я тоже устала, Белла. Я устала от этой игры «то тепло, то холодно». Я устала гадать. Я не могу бегать за тобой вечно. Если ты не можешь решить, нужно тебе что-либо от меня или нет, — тут её голос дрогнул, и она закончила почти шёпотом, — то нам не о чем говорить.       Беллатрикс стояла молча, и лицо её было белым как полотно. — Я не собираюсь навязываться, — сказала Гермиона, и голос её вдруг стал твёрдым и чужим. — Если ты не хочешь… если ты не готова… я не буду заставлять. Я уважаю твой выбор. Так же, как я уважаю себя. И как бы сильно мне не хотелось, я не могу. Понимаешь? Я не могу больше так.       Она развернулась и пошла прочь. — Гермиона, подожди, — хрипло окликнула Беллатрикс.       Гермиона замедлила шаг. Замерла на миг. Но не обернулась. — Я правда устала, — сказала она негромко. — Прощай, Белла.       И ушла. Быстро, почти бегом, прочь из участка, прочь из этого коридора.       Беллатрикс осталась стоять одна, прижав ладонь ко рту, и воздух вокруг неё был холодным и пустым, как в склепе.       Прошло три недели.       Суд над Донованом и его сообщниками состоялся в магловском уголовном суде Лондона и продлился четыре дня. Процесс вёл судья с седыми висками и усталыми глазами. Рой Галлахер, которому Гермиона обещала содействие, дал полные показания против бывшего босса и активно сотрудничал со следствием. Благодаря этому и ходатайству защиты, учётшей его искреннее раскаяние и помощь в раскрытии преступной схемы, Рой получил минимальный срок — год условно с обязательными общественными работами. Донована приговорили к пяти годам реального заключения за организацию запугивания и покушение на насилие. Второй вышибала получил два года.       Гермиона присутствовала на оглашении приговора. Она сидела на галерее для публики, в простом тёмно-синем пальто, и смотрела прямо перед собой, не отводя взгляда от судьи. На другой стороне галереи, через несколько рядов, сидела Беллатрикс — Гермиона заметила её краем глаза, но даже не повернулась.       Она сдержала слово. Не навязывалась. Не подходила. Не искала встреч.       Когда судья зачитал приговор и удалился, а подсудимых стали выводить из зала, Гермиона поднялась и смешалась с толпой — быстро, как умела только она. Беллатрикс, напротив, попыталась пробиться к ней сквозь людской поток. Она окликнула её — один раз, но шум зала заглушил голос. А потом Гермиона просто исчезла. Растворилась в толпе юристов, журналистов и зевак, и Беллатрикс, как ни вглядывалась в лица, не могла найти знакомую каштановую макушку.       Гермиона аппарировала прямо от дверей суда, не оглядываясь.       В Министерство магии она вернулась с каменным лицом и сразу же заперлась в своём кабинете.       С этого дня её жизнь превратилась в бесконечную, монотонную череду задач. Она приходила на работу затемно и уходила затемно. Брала на себя всё, что можно было взять: законы, поправки, заседания Визенгамота, межведомственные комиссии, переписку с Международной конфедерацией магов, проекты реформ, которые лежали под сукном годами. Секретари шептались, что Грейнджер грозится в одиночку переписать половину магического законодательства к концу года, и не совсем шутили. Кингсли пытался поговорить — она вежливо, но твёрдо пресекала любые расспросы о личном. — Я в порядке, Министр. Просто много работы.       Но в порядке она не была. Она заваливала себя работой настолько, чтобы к концу дня не осталось ни сил, ни возможности думать о чём-либо, кроме отдыха. Мыслей о Беллатрикс она боялась больше всего. Потому что стоило им появиться — и боль, приглушённая днём, накатывала с утроенной силой. Поэтому она загоняла себя до предела, до полного физического изнеможения — только бы рухнуть и уснуть без снов.       Вечерами Гермиона возвращалась в свою квартиру в Кенсингтоне — ту самую, уютную, которую теперь почти не замечала. Она на вялых, подкашивающихся ногах доходила до спальни, стягивала мантию и рабочие туфли прямо у порога, оставляя их валяться на полу. Сил на зелья не оставалось — да они и не требовались теперь. Усталость была столь глубокой и всеобъемлющей, что сознание отключалось само, едва голова касалась подушки.       В одну из таких ночей она рухнула на кровать, не раздеваясь, и провалилась в сон — пустой, чёрный, без сновидений и образов. Сон, похожий на обморок. И впервые за долгое время это показалось ей благословением. Потому что во сне не было ничего. Ни печали, ни надежды, ни лица с тёмными глазами, которое она запретила себе вспоминать.       Где-то на другом конце Лондона, в старом доме Блэков в Ислингтоне, другая женщина лежала в своём тёмно-синем постельном белье и думала о том же лице. Только ей уснуть не удавалось вообще.       Детский комплекс в Брикстоне открылся в середине августа, и это было событие, о котором говорили оба Лондона. Магловские газеты вышли с заголовками «Чудо в Брикстоне: благотворительный центр за полгода?», магические — с куда более сдержанными, но не менее впечатлёнными репортажами. Беллатрикс не давала интервью. Она вообще старалась не появляться на публике в день открытия, наблюдая за церемонией из окна своего кабинета на втором этаже главного корпуса.       Комплекс раскинулся на трёх акрах земли — целый маленький городок, спроектированный с той же скрупулёзностью, с какой предки Беллатрикс когда-то планировали родовые поместья. Только здесь вместо мрачных фамильных портретов и охотничьих трофеев всё дышало жизнью и теплом.       Главный корпус — плавные, органические линии стен, выкрашенных в тёплые оттенки слоновой кости и терракоты. Огромные окна-арки, пропускавшие столько солнца, что даже в пасмурный день внутри было светло. Атриум с настоящим деревом в центре — дубом, который маги вырастили за три недели, и он теперь поднимался на все три этажа, окружённый галереями. На ветвях дуба по вечерам загорались крохотные магические огоньки — не фей, а деликатно зачарованных светлячков, созданных по специальному заказу.       Игровые площадки, разбитые по возрастам, пестрели яркими красками. Здесь были горки в форме драконов, карусели с чарами безопасности, не дававшими детям упасть, бассейн с подогревом и прозрачной крышей, которая раздвигалась в хорошую погоду. На спортивных полях мальчишки уже гоняли мяч. В тенистом саду, высаженном по периметру, девочки-подростки сидели на скамейках с книгами — часть библиотеки перекочевала сюда прямо из хранилищ Блэков, и Гермиона, знавшая об этом, наверняка одобрила бы.       Внутри, помимо игровых комнат, работали мастерские. Дети — и магические, и магловские — учились лепить из глины, рисовать, работать с деревом. Никакой магии в классах не применяли: Беллатрикс настояла, чтобы дети развивали свои руки и воображение, а не полагались на палочку. Повара в столовой готовили простую, но вкусную еду — бесплатно, разумеется. Никаких разделений на «бедных» и «богатых», никаких различий между теми, чьи родители могли заплатить, и теми, чьи не могли. Заходи любой, ешь сколько хочешь.       Но главное, что заставило говорить о комплексе даже тех, кто не интересовался благотворительностью, были комнаты на третьем этаже восточного крыла. Беллатрикс распорядилась отвести целый коридор под убежище для женщин, страдавших от домашнего насилия. Никаких документов, никаких вопросов. Просто кровать, чистое бельё, горячая еда и магическая охрана, которую не мог пробить ни один магловский кулак или заклинание.       Женщины, находившие там приют, судорожно благодарили её каждый раз, когда видели в коридоре. Хватали за руки, пытались поцеловать край мантии, захлёбывались слезами и словами. Беллатрикс первое время цепенела от этих прикосновений. Она не привыкла к благодарности. Она не знала, что с ней делать. Только кивала, сжимала чужие холодные пальцы и говорила неизменное: «Вам здесь ничего не угрожает».       И комплекс жил. Гудел детскими голосами, пах выпечкой и свежескошенной травой, светился по вечерам огнями. Всё работало именно так, как она задумала.       Но на душе у Беллатрикс было неспокойно.       Она стояла у окна своего кабинета, глядя на играющих детей, и чувствовала странную, тянущую пустоту в груди. Комплекс был построен. Мечта, которую она вынашивала полгода, стала реальностью. Донован сидел в тюрьме. Её имя больше не ассоциировалось только с Тёмным Лордом и Непростительными — теперь о ней писали как о филантропе, пусть и с оговорками. Всё шло хорошо.       Но чего-то не хватало.       Чего — она знала. Просто запрещала себе признавать это вслух.       Гермиона Грейнджер не появлялась в комплексе ни разу. Ни на открытии, ни позже. Беллатрикс знала через Кингсли, что та работает как проклятая, берёт на себя вдвое больше дел, чем раньше, и почти не бывает дома. Знала — и не делала ничего. Потому что каждую ночь, лёжа в своей тёмно-синей постели, она повторяла себе одни и те же слова. «Ты годишься ей в матери». «Она заслуживает лучшего». «Ты — её прошлое, а не будущее».       И утром вставала и шла в комплекс, к детям, к женщинам, к бумагам, к чему угодно — лишь бы не думать.       Но думалось всё равно.       В тот день она задержалась допоздна. Проверила отчёты, обсудила с завхозом поставки, заглянула в приютское крыло — там появилась новая женщина, совсем молодая, с замазанным синяком на скуле. Беллатрикс сказала ей те же слова, что и всем остальным, и вышла на улицу через главный вход.       Смеркалось. Августовский вечер был тёплым и мягким, пах липой и влажной землёй — дворники только что полили сад. Беллатрикс остановилась у колоннады и вдохнула этот запах полной грудью. Мысли, как всегда в такие минуты, потекли не в ту сторону.       А потом она заметила женщину.       Та стояла на другой стороне небольшой площади перед комплексом — невысокая, светловолосая, лет тридцати пяти на вид, в лёгком плаще. Она явно ждала кого-то: то и дело поглядывала на часы, поправляла волосы, переступала с ноги на ногу. Беллатрикс невольно заинтересовалась. Ждала мужа? Ребёнка из комплекса?       Через несколько минут к незнакомке подошла другая женщина — моложе, с короткой стрижкой, в джинсах и футболке. Лет двадцать пять, решила Беллатрикс. Может, мать и дочь. Или тётя и племянница.       Они встретились, улыбнулись друг другу — и вдруг поцеловались.       Не в щёку. Не по-родственному. А так, как целуются люди, которые ждали встречи весь день. Мягко, нежно, привычно.       Беллатрикс застыла.       Она смотрела, как старшая женщина убирает прядку волос со лба младшей. Как младшая смеётся чему-то, берёт старшую под руку, и они уходят вместе — медленно, прижавшись плечом к плечу. — О, Мерлин, — выдохнула Беллатрикс и зажмурилась.       Она поняла. Поняла, почему эта сцена так её зацепила. Разница в возрасте — очевидная, лет десять или даже больше, — была между ними. Но они были вместе. Они не прятались. Они улыбались. Они были счастливы. — Проклятье, — прошептала она, чувствуя, как щёки наливаются жаром.       Раньше это было абстракцией. Мыслью, которую можно отогнать. «Неприемлемо». «Неправильно». «Ты старая, ты прожила свою жизнь, оставь её в покое».       Теперь она увидела это своими глазами — и абстракция стала реальностью. Если они смогли, почему…       Она тряхнула головой, обрывая мысль на полуслове. Нет. Она не станет сравнивать. У неё своя жизнь, свои грехи, своя ноша. И Гермиона — совсем другое дело.       Она вошла в комплекс, нашла укромную нишу за колонной, где не было камер, и аппарировала прямо в Ислингтон.       Дом Блэков встретил её всё той же гулкой, пыльной тишиной. Беллатрикс скинула мантию, прошла в ванную и включила душ. Вода пошла почти сразу — старая магическая сантехника работала исправно, — и она выкрутила кран до упора.       Горячая вода хлынула, наполняя комнату паром. Почти кипяток. Такой, что кожа мгновенно краснела. Беллатрикс вошла под обжигающие струи и замерла, упершись ладонями в плитку. Вода стекала по лицу, плечам, спине, и с ней — как всегда, когда она позволяла себе эту слабость, — приходили мысли.       «Ты скучаешь по ней». — Да, — призналась она шёпотом.       «Ты хочешь увидеть её. Прямо сейчас. Хочешь аппарировать к ней, разбудить, схватить за плечи и…» — Замолчи.       «И чего? Сказать, что ошиблась? Что была дурой? Что эти три недели были адом?» — Замолчи!       Она стукнула кулаком по плитке, и та жалобно звякнула. Вода текла, пар клубился, а в висках стучало.       «Ты трусиха, — сказал внутренний голос. — Ты боишься. Ты годами убивала людей, не задумываясь. А теперь боишься одну-единственную девчонку, потому что…» — Потому что она не девчонка, — прошептала Беллатрикс. — Она — лучшее, что со мной случилось. И я боюсь испортить её. Разрушить. Она молода. У неё всё впереди. А у меня — только шрамы, грехи и этот комплекс, который я построила, чтобы хоть как-то оправдать своё существование.       «И ты думаешь, ей нужны твои оправдания? Ей нужна ты. Ты — живая. Настоящая. Ты сама это знаешь. Ты видела, как она смотрела на тебя тогда, в коридоре Министерства. Ты видела её боль».       Беллатрикс зажмурилась, но это не помогло. Вместо темноты перед глазами опять стояла Гермиона. Та, что сидела у камина. Та, что держала её за руку в центре бури. Та, что хватала за плечи и кричала: «Я не предавала тебя!».       Та, что сказала: «Если ты не можешь решить, нужно тебе что-либо или нет, то нам не о чем говорить». — Я решила, — прошептала Беллатрикс в стену душа. — Я решила, Миона. Я хочу. Просто я не знаю, как. И я не знаю, имею ли право.       Она выключила воду и вышла, закутавшись в халат. Села на край ванны, глядя в одну точку. Вода капала с волос, оставляя на полу тёмные дорожки.       Возраст — это не просто цифра в паспорте. Возраст — это всё, что она пережила. Война, Лорд, Азкабан, пытки, кровь. Всё, что она видела и делала. Всё, что оставило на ней свои отметины. Было бы почти неприлично — прийти к молодой женщине с таким багажом и предложить… что? Себя? — Бред, — сказала она вслух. — Это бред.       Но сердце колотилось. И внутри, под рёбрами, теплилась искра, которую она никак не могла погасить — как ни пыталась. Искра надежды.       Беллатрикс поднялась с края ванны и прошла в спальню. Легла на свою тёмно-синюю постель, не высушив волос, и уставилась в потолок.       Где-то там, на другом конце Лондона, в своей квартире в Кенсингтоне, Гермиона Грейнджер сейчас, возможно, так же лежала без сна. И эта мысль была одновременно и мучительной, и сладкой. — Завтра, — прошептала Беллатрикс. — Завтра я что-нибудь придумаю.       Но она знала, что это неправда. Она ничего не придумает. Потому что думать — не то, что нужно было делать. Нужно было действовать. А она по-прежнему не знала как.