Love to club music.

Хёнджин не выносил громких мест.  Ему нравились  тихие кофейни, где музыка звучит так, будто боится потревожить чужой покой, и вечерние прогулки с наушниками, когда город засыпает и впускает в свои сумерки только самых молчаливых. Казалось бы, что в этом плохого?  Но для его друзей, Минхо и Чанбина, такая жизнь была скучной и странной. Им требовался  — шум, толпа, искры. — Ты как старый дед, — заявил Минхо, развалившись на диване в квартире Хёнджина. — Тебе нужна встряска. Мы идём в клуб. Хёнджин даже бровью не повёл, продолжив рисовать в скетчбуке. — Я не пойду в клуб. Там громко, душно и люди как селёдки в бочке. — А ты представь, что это арт-перформанс, — подхватил Чанбин, который всегда умел находить нестандартные аргументы. — Свет, дым. Ты просто понаблюдаешь. Вдохновишься. Хёнджин хмыкнул. Вдохновится он. Ну-ну. И всё же вечером пятницы он стоял перед зеркалом в чёрной шёлковой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы. На шее — тонкая серебряная цепочка, подарок Чанбина. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбиваются у лица. Он посмотрел на своё отражение. — Арт-перформанс, — пробормотал он с сарказмом. — Понаблюдаю из угла, минут пятнадцать и уйду.                                                          

***

Ровно в десять за ним заехали Чанбин с Минхо.  Клуб встретил их басами. . Хёнджин замер на входе, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, прорезаемому лазерными лучами. Пахло сладким парфюмом, алкоголем и чем то железным. Чанбин немедленно потащил их к барной стойке. Взял три шота чего-то ярко-голубого, светящегося в ультрафиолете. — За то, чтобы наш принц наконец расслабился! Хёнджин закатил глаза, но шот выпил. Жидкость обожгла горло, а потом растеклась теплом. Может, не так уж здесь и плохо.  Хёнджин почти уговорил себя, что пятнадцать минут истекли. Пора валить. Но Чанбин сунул ему второй шот, Минхо куда-то исчез в толпе, а музыка сменилась — стала глубже, медленнее, с тягучим битом.  Хёнджин обернулся. У дальней стены клуба собралась толпа. Не просто кучка людей, а плотное кольцо, все лица повёрнуты в одну сторону, и над головами мерцал холодный серебристый свет, совсем не такой, как на основном танцполе. Его любопытство дёрнуло за ниточку. Он поставил пустой стакан на барную стойку и пошёл.  Протискиваться пришлось локтями. Кто-то заворчал, кто-то пихнул в ответ, но Хёнджин не обращал внимания. Он пробился в первый ряд и замер.  Шест. А на нём- человек. Точнее, не просто человек. Парень. Светлые волосы, мягкими волнами спадали на плечи. Тело - жилистое, гибкое. Он был в чёрных брюках с низкой посадкой и расстёгнутой жилетке, под которой блестела от пота кожа. Хёнджин забыл, как дышать. Незнакомец двигался не просто красиво, а потрясающе. Он обхватил шест бёдрами и медленно, невыносимо плавно соскользнул вниз, прогнувшись в спине. Свет пробежал по рёбрам, по животу, по изгибу шеи. А потом он перевернулся, зацепившись одной рукой, и замер в воздухе.  Толпа взревела. Кто-то свистнул. Хёнджин не шевелился. У парня было лицо, которое не вписывалось в этот подвальный клуб с липким полом и дешёвым ультрафиолетом. Тонкие черты, острые скулы, и глаза — тёмные, с искрой.  А потом парень спрыгнул. Легко, приземлившись на обе ноги, как кот. Поклонился — скорее насмешливо, чем почтительно, и скрылся за чёрной бархатной шторой в углу площадки. Толпа начала рассасываться, музыка снова сменилась на что-то стандартно-клубное, но Хёнджин всё стоял. — Эй,Хенджин, ты чего? — Чанбин возник откуда-то сбоку с бутылкой воды. — Ты бледный. Плохо?  — Тот парень, — Хёнджин сглотнул. Голос звучал чужим, хриплым. — Который танцевал. Кто это? — А, это Феликс, — Чанбин пожал плечами, отхлебнул воды. — Минхо его знает, они в одной студии когда-то занимались. Сказал, сегодня у него тут смена. А что? — Где он переодевается? — спросил Хёнджин, игнорируя вопрос. Чанбин моргнул. Потом ухмыльнулся — медленно, понимающе.  — За баром, налево. Дверь в конце коридора. Только он обычно не любит, когда его дёргают после выступлений. Хёнджин уже шёл. Коридор оказался узким, тускло освещённым, с облупившейся краской на стенах. За дверью в конце слышалась приглушённая музыка. Хёнджин остановился. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднял руку, чтобы постучать, но дверь вдруг открылась сама. Феликс стоял на пороге. Уже без жилетки, в свободной белой футболке, которая сползла с одного плеча. Волосы собраны в низкий хвост. На лице — ни грамма косметики, только россыпь едва заметных веснушек на переносице, которые в свете клубных софитов были не видны. Он держал в одной руке бутылку воды, в другой полотенце. Выглядел расслабленно.  — О, — Феликс удивлённо моргнул. — Привет. Ты заблудился? Туалет дальше по коридору. — Нет, — Хёнджин покачал головой. — Я не заблудился. Я к тебе. Феликс чуть склонил голову набок, разглядывая его. Вблизи его глаза оказались не тёмными, а глубоко-карими, с золотистыми крапинками — тёплыми, несмотря на холодный свет лампы над дверью. — Я видел, как ты танцевал, — сказал Хёнджин. Собственный голос показался ему странным — Это было... невероятно. Правда. Феликс усмехнулся, но как-то невесело. Прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди. — Спасибо, конечно. Но ты в курсе, что это был стриптиз, да? — он посмотрел Хёнджину прямо в глаза, и в его голосе мелькнула сталь.  —эм..да я в курсе,—неловко сказал Хенджин.  —И тебе не противно?  Вопрос повис в воздухе. Хёнджин увидел, как дёрнулся кадык Феликса, когда тот сглотнул, как напряглись пальцы на сгибе локтя.  — С чего мне должно быть противно? — спросил он тихо. Феликс моргнул. Явно не такого ответа он ожидал. — Ну, — он неопределённо повёл плечом, — Это грязь, похоть. Некоторые считают это стыдным. Или... не знаю. Не хотят иметь ничего общего.  —Я не «некоторые», — сказал Хёнджин.  —Ты странный,— прошептал Феликс.—Чего ты хочешь от меня? —Я бы хотел познакомится с тобой.  Феликс замер. Так и стоял — с бутылкой в одной руке, с полотенцем в другой, и смотрел на Хёнджина так, будто тот внезапно заговорил на незнакомом языке. — И зачем же? — выдохнул он наконец.— Чтобы я танцевал тебе когда ты захочешь. Или..или ты хочешь чтоб я удовлетворял тебя?! Феликс резко опустив голову прошептал:  —Извини, что сорвался,не зная твоих намерений,—Феликс немного всхлипнул.—просто всем всегда я нужен только для одного.  Хенджин не на шутку испугался таких перемен в настроении. Не знаю куда себя он аккуратно подошел ближе, и обнял за плечо.  —Я хочу с тобой познакомиться не ради всего чего ты перечислил,— Феликс поднял голову и посмотрел на него,— а потому что ты мне вроде как понравился.  —Серьёзно? — Серьёзно, я редко такое говорю, но... я бы очень хотел тебя нарисовать. Не так, как ты подумал. Правда нарисовать. Карандашом. У тебя линии.. Он осёкся, чувствуя, что несёт какую-то чушь. Но Феликс вдруг рассмеялся и от этого смеха у Хёнджина внутри что-то перевернулось. — Ты странный, — сказал Феликс, но телефон взял. Быстро вбил цифры. — Держи. Только если это какая-то шутка, я тебя найду и... не знаю, станцую тебе лично. Очень близко. Будет неловко. — Я рассчитываю на это, — вырвалось у Хёнджина раньше, чем он успел подумать. Они встретились глазами. Феликс улыбнулся — на этот раз открыто, без защиты. И в груди у Хёнджина разлилось что-то тёплое, тягучее, как мёд.

***

На следующий день,смена в хирургическом отделении вытекла из него последние силы, оставив вместо мыслей гулкую пустоту. Возвращаться в безмолвие квартиры не хотелось, но и видеть людей — тоже. Минхо пошел в бар, без друзей: место, где можно остаться наедине с собой, даже находясь в толпе. Он сел за дальний столик, заказал виски и позволил вечеру, наконец, растворить липкое напряжение прошедшего дня. Минхо  выпил достаточно. Бармен то и дело подглядывал за ним. Не выдержав все напряжение, он решил  пойти на танцпол. Не танцевать. А просто развеяться. Минхо отстранился от стойки и поплелся вперед. Взгляд его, тяжелый и отрешенный, скользнул дальше, туда, где в такт глухим басам колыхался танцпол. Оттуда волнами накатывал едкий, густой запах спирта и табачного смрада — запах чужого, лихорадочного веселья, от которого сводило скулы. Он шел мимо танцующих людей, идя дальше, сам не зная куда. Пройдя еще несколько шагов, его взгляд устремился на парня, стоящего у стены. На вид обычный, а вроде и нет. Он стоял у самой стены, чуть поодаль от беснующейся толпы. Не пьет, не танцует, зачем он здесь? Сам он высокий, статный. Светлые волосы мягкими прядями спадали на лоб, почти касаясь кончиков длинных ресниц, а в глубине зрачков плясали багровые отблески. Одет он был в черный обтягивающий свитер с вырезом, обнажая острые линии ключиц и тонкую серебряную цепочку. Рукава небрежно закатаны до локтя. Узкие брюки подчеркивали длинные, стройные ноги. Он казался чужим этому месту — слишком безупречным, слишком сдержанным посреди всеобщего угара, и потому взгляд невольно возвращался к нему снова и снова. Музыка грохотала в висках, дробясь на тысячу рваных ритмов, но Минхо уже не слышал её. Он смотрел только туда — к стене, где в алом полумраке застыл незнакомец. Время будто надломилось, потекло густой патокой. Минхо оттолкнулся от барной стойки и шагнул в пульсирующее месиво тел. Он не обходил танцующих — те расступались сами, словно чуяли чужую, оголенную до предела решимость. Расстояние сжималось: пять шагов, три, один. Вот он — близко. До жара, исходящего от незнакомца, до горьковатого, с древесной нотой, запаха его парфюма. Юноша у стены медленно поднял глаза — темные, глубокие, без тени удивления. Будто он ждал. Будто всё это уже было предрешено в ту самую секунду, когда их взгляды пересеклись через весь зал. Минхо не произнес ни слова. Лишь пальцы его — осторожно, почти благоговейно — коснулись чужой скулы, скользнули вниз, к подбородку, чуть приподнимая. Ресницы незнакомца дрогнули, но он не отстранился. И тогда Минхо, задержав дыхание — словно перед прыжком в бездну, — преодолел последние дюймы. Губы их встретились. Сначала — лишь сухое, невесомое касание, немой вопрос на грани миров. Но уже в следующее мгновение чужие пальцы властно сжались на его затылке, притягивая глубже, отнимая остатки воздуха. Незнакомец ответил жадно, резко, с глухим стоном, потонувшим в басах. Целовал так, будто хотел выпить самую душу, без остатка и без права на отступление. Их тени на стене слились в одну, неразрывную, и танцпол вокруг перестал существовать. Оторвавшись Минхо посмотрел ему в глаза.    — И часто ты так с незнакомцами в барах? — шепчет он,опаляя ухо.    — Только самых симпатичных, — усмехается незнакомец.     Отстранившись на миллиметр, Минхо снова обводит  его оценивающим взглядом наряд, и улыбка становится ледяной:   — Я бы посоветовал тебе сменить тактику. Выглядишь... доступно. Как дешёвый коктейль в этом баре — ярко, а на вкус — отрава.   Резко развернувшись Минхо обратно уходит в сторону барной стойки, оставляя незнакомца глотать ярость вперемешку с битом.

***

С утра Хенджин долго думал что написать. Писал, то стирал. В итоге написал короткое: «Привет. Это Хёнджин. Мы вчера виделись.» Три точки появились почти сразу. Сердце ёкнуло. «А, художник. Привет. Я думал, ты не напишешь.» «Почему?» «Потому что обычно не пишут.» Хёнджин закусил губу. Потом, не давая себе времени на трусость, набрал: «Давай встретимся сегодня? Погуляем где-нибудь. Не в клубе. В парке, может. Или где ты захочешь.» Пауза. Пять секунд. Десять. Точки исчезли, появились снова. Хёнджин почти перестал дышать. «Давай. В пятнадцать тридцать. У фонтана в центральном парке. Только без опозданий, художник. Я ждать не люблю.» Хёнджин выдохнул. Потом ещё раз. Потом откинулся на подушку и глупо улыбнулся в потолок. К полудню улыбка сменилась паникой. Он перерыл весь шкаф. Чёрная рубашка? Слишком «вчерашняя». Свитер? Слишком обычный. Белая футболка? Слишком простая, будто он не старался. А он старался. В итоге Хёнджин натянул свободную голубую рубашку, светлые брюки, снял, надел тёмные джинсы, снова снял, вернулся к брюкам. Волосы то распускал, то собирал в хвост, то опять распускал. Запас времени стремительно таял, а он всё стоял перед зеркалом.  В отчаянии он схватил телефон и набрал Минхо. Три гудка. Четыре. На пятый трубку взяли.  — Ты вообще спишь иногда? — голос Минхо был хриплым и явно недовольным. — Минхо, ты знаешь Феликса, — выпалил Хёнджин без привета. — Расскажи мне о нём. Что он любит? Какой он? Только быстро, у меня времени нет. На том конце раздался тяжёлый вздох. — Господи, Хён, ты влюбился в стриптизёра за один вечер и теперь хочешь досье? — Я серьёзно. — Я тоже, — Минхо, судя по звукам, сел в кровати. — Ладно. Феликс. Мы в одной студии года три назад пересекались. Очень талантливый. Потом ушёл, потому что денег не хватало, устроился в клуб. Он... прямой. Иногда слишком. Если ты ему не понравишься скажет сразу. Обожает кошек, кстати. И терпеть не может, когда врут. — Кошек, — эхом повторил Хёнджин, судорожно запоминая. — Да. А что у тебя за шум? Ты дышишь так, будто марафон бежишь. — Я одеваюсь. — Одеваешься? — пауза. А потом Минхо понимающим тоном, от которого Хёнджину сразу захотелось провалиться: — У тебя свидание. С утра. С Феликсом. — Не свидание! — слишком громко. — Просто прогулка. — Ага, «просто прогулка», из-за которой ты в девять утра копаешься в шкафу и звонишь мне за характеристиками на парня. Ладно, давай, показывай. — Что показывать? — Себя показывай, глупый. Включай видео. Хёнджин переключился на видеозвонок. На экране появился заспанный Минхо с растрёпанными волосами, который прищурился, разглядывая друга. — Так, — сказал он, — покрутись. Хёнджин послушно повернулся. Минхо цокнул языком. — Брюки оставь. А рубашку смени на ту, бежевую. Она у тебя с открытыми ключицами. И распусти волосы. Нет, подожди... собери в низкий хвост, но не туго.  — Точно? — Хён, — Минхо посмотрел в камеру. — ты выглядишь как модель, которая только что сошла с обложки. Если он не влюбится в тебя за эту прогулку, я лично станцую стриптиз на следующей вечеринке, и поверь, это будет травматично для всех присутствующих. Хёнджин нервно рассмеялся, поправляя воротник. — Минхо, я точно хорошо выгляжу? — выдохнул он, уже не скрывая волнения. — Ты выглядишь как человек, которому очень сильно не всё равно, — сказал он тихо. — И это лучшее, что можно надеть. Правда. Иди уже. Опаздываешь. И сбросил звонок.  Хёнджин кивнул, выдохнул, схватил ключи. И вышел за дверь.                                                       

***

Они встретились у фонтана ровно в пятнадцать тридцать. Феликс опоздал на четыре минуты, но Хёнджин даже не заметил он сам пришёл на пятнадцать минут раньше и всё это время нервно перекладывал телефон из руки в руку. Феликс появился из-за поворота аллеи в свободной джинсовой куртке, белой футболке и потёртых кедах. Никакой сценической дерзости. Обычный парень, который щурился от солнца. И всё равно у Хёнджина перехватило дыхание. — Привет, художник, — Феликс подошёл, улыбнулся уголком губ. — Не замёрз? Ты без куртки вообще. — Привет, — Хёнджин даже не заметил холода. — Ты... голодный? Тут рядом есть кофейня с пирожными. Или можем просто гулять. — Пирожные — это аргумент, — Феликс усмехнулся. — Веди. Кофейня оказалась крошечной, на фоне играла тихая, непринужденная песня. Они заказали два капучино и тарелку с десертами. Хёнджин нервничал, опрокинул сахарницу, рассыпал сахар,по столу и покраснел до кончиков ушей. Феликс только фыркнул, смахнул сахар ладонью в сторону и сказал: «Расслабься, я не кусаюсь» И лёд треснул. Они проговорили в кофейне час. Феликс рассказывал про Австралию, где вырос, про океан, про то, как скучает по дому иногда. Хёнджин слушал, забывая пить свой остывший кофе. А потом начал рассказывать сам — про рисование. Про альбом, который никому не показывает, потому что там слишком личное. — Покажешь когда-нибудь? — спросил Феликс негромко. — Может быть, — Хёнджин смотрел в свою чашку. — Если заслужишь. — Ого,условия. — и засмеялся.  Потом они вышли на улицу. День перетекал в вечер. Они шли через парк, и Феликс пинал ногой опавшие листья. Хёнджин рассказывал про свои последние рисунки. Признался, что всегда боялся рисовать людей, потому что боялся их реакции.  — А вчера ты стоял и смотрел на меня так, будто прямо в воздухе рисовал, — сказал Феликс. — Я заметил. Хёнджин споткнулся на ровном месте. — Ты заметил? — Я всегда замечаю, когда на меня так смотрят. Просто обычно это... другое. А ты смотрел, как художник. Это было немного странно.  Они дошли до моста через реку. Солнце уже село, город зажёгся. Феликс облокотился на перила, подставил лицо прохладному ветру. Хёнджин стоял рядом.  — Знаешь, я когда на шесте танцую, я не думаю о том, что это стриптиз, — вдруг сказал Феликс. — Ну, в смысле, я знаю, конечно. Но когда музыка играет, я просто двигаюсь.  — А в жизни? — спросил Хёнджин. — В жизни тоже просто? Феликс повернул голову. В свете фонарей его глаза блестели. — В жизни сложнее. В жизни я не знаю, кто я без шеста. Иногда кажется, что люди видят только его. — А я вижу тебя, — сказал Хёнджин тихо. — Без шеста. Феликс смотрел на него, чуть нахмурившись, будто пытался что-то разгадать. А потом вдруг улыбнулся, мягко.  — Ты вообще понимаешь, как странно ты звучишь? Мы знакомы сутки. — Я понимаю. Но я же художник. Мне положено быть странным. Феликс засмеялся. И Хёнджин подумал, что готов слушать этот смех бесконечно. Они пошли дальше. Забрели в какой-то переулок, где был небольшой ресторан. Феликс вдруг схватил Хёнджина за рукав и потащил туда — «я умираю с голоду, а ты меня по паркам таскаешь». Заказали пасту. Говорили о музыке. Спорили о фильмах. Феликс украл с тарелки Хёнджина последний кусок помидора и даже не извинился. Телефон Хёнджина давно сел, у Феликса — тоже. Они не знали, который час, и им было всё равно. Они  сидели за маленьким столиком, пили вино и разговаривали. Обо всём, о том, что Феликс до сих пор боится темноты, а Хёнджин — что его рисунки никогда никому не будут нужны.  — Нужны, — сказал Феликс уверенно. — Я ещё не видел, но уже знаю. Потом они наконец поднялись и пошли к метро. На часах над входом горело 21:07. Они гуляли почти шесть часов.  — Ну что, художник, — Феликс переступил с ноги на ногу, — Это было... хорошо и весело.   — Повторим? — Хёнджин сказал это быстрее, чем подумал. — не просто прогулка, а свидание? Феликс замер на долю секунды. Его такси подъехало. А он всё смотрел на Хёнджина. — Настоящее, — повторил он,— Ладно. Но теперь ты выбираешь место. И я оцениваю строго.  — Я справлюсь, — Хёнджин улыбнулся. Феликс вдруг, уже заходя в машину, обернулся и добавил: — И альбом свой захвати. Я заслужил. Машина тронулась. А Хёнджин остался стоять на, улыбаясь, как дурак, и думая о том, что альбом он обязательно возьмёт. И про кошек не забыл. Может, в зоопарк его позвать? Или в котокафе. Или