Love to club music.

— Блять, я его ненавижу! Нет, ты видел такое?! Подошел значит, поцеловал, а потом еще говорит: «Выглядишь доступно». Нихуя себе. Я почти никому так быстро не отдавался как ему. — Но согласись, он же тебе понравился?- ехидно спросил улыбнувшись Чонин у Джисона, который уже целый час слушает своего друга и владельца этого же бара про очередного «мудака». — Да понравился! И что? Это не значит что я его прощу,- скрестил руки он. — Так он даже еще не извинился. — Нет, Чонин. Ты меня поддержать пришел или как? — Ты сам мне ночью весь в слезах позвонил.. — Все ладно, забыли. Теперь нужно разобрать некоторые вопросы по бару,—сев обратно за свой рабочий стол начал Джисон, достав свои рабочие бумаги.—Почему счёт за свет — как у авианосца? Мы тут танцуем или чистилище отапливаем? — Хан, ты сам сказал: «Пусть кондиционеры дуют, как на Северном полюсе». Плюс лазеры диджея. Это не счёт, это приговор. — Ладно. По бару что? Опять пусто? — Хуже. Бармен Уен говорит «Мартель» XO испарился. На 60 тысяч. Видимо, прямо в процессе наливания. Я посчитал недостачу — мы либо бармена увольняем, либо меняем название коктейля на «Гранёный стакан». — А вход? Там очередь до парковки была. — 25% прошли мимо кассы. Охрана сказала, это ваша «блондинка из 2005-го» и знакомые с гитарами. Вы сказали пустить для движухи. — Движуха была! Звонили инвесторы? — Да. Сказали, наш график доходов похож на кардиограмму покойника. Просили передать: «Искусство — это прекрасно, но колонку за 200 тысяч, разбитую гитарой, они оплачивать не хотят». — Жмоты,- вдохнул Джисон, понимая что работы еще много.— Ладно, налей и мне «испарившегося» коньяка. Будем думать. Нет, но все же. Впервые вчера в бар пришел проверить его, и вместо проверки нацепился на этого козла. — Не начинай. По второму кругу я уже не буду это слушать. — Ну и не надо, работай давай.  — Я этим и занимаюсь,- перебирая бумаги отвечает ему спокойно Чонин

***

Ночь на субботу выдалась душной, и клуб дышал жаром сотен тел ещё до полуночи. Хёнджин снова стоял у барной стойки — на этот раз один, без Минхо и Чанбина, которые остались в квартире Минхо с пиццей и видеоиграми. Чанбин, узнав, куда собрался друг, присвистнул и выдал: «Ты пропал». Минхо ничего не сказал, только бросил короткий взгляд, в котором читалось понимание. Хёнджин и сам знал, что пропал. Знал с того момента, как проснулся утром с первым желанием написать Феликсу. Знал, когда стоял перед шкафом, выбирая между четырьмя вариантами рубашек. Знал сейчас, когда пришел в клуб.  На сцене снова был он. Феликс двигался под медленный трек, иначе, чем в прошлый раз: сегодня меньше дерзости, больше плавной,грации. Он обвивал шест, как воду, и свет стекал по его коже серебристыми каплями. Хёнджин смотрел, и в груди разливалось странное тепло — смесь восхищения и почти болезненной нежности. Когда номер закончился, Хёнджин не пошёл пробиваться через толпу. Он знал дорогу. Коридор встретил его той же облупившейся краской и тусклой лампой. Дверь в гримёрку была приоткрыта из щели падал желтоватый свет и слышался шорох ткани. Хёнджин тихо постучал. — Войдите, — голос Феликса звучал устало. Хёнджин толкнул дверь. Феликс сидел на низком пуфе перед зеркалом, стаскивая с плеч жилетку. Увидев в отражении, кто вошёл, замер. А потом плечи опустились, напряжение ушло. — О, — выдохнул он. — Это ты. — Ждал кого-то другого? — Ждал менеджера с графиком на следующую неделю. Ты  сильно лучше. Хёнджин прикрыл за собой дверь, но внутрь проходить не стал, остановился у стены, прислонился плечом. Феликс стянул жилетку совсем, бросил на спинку стула, потянулся за футболкой — простой, чёрной, с вытертым принтом. Надел через голову, запутался в рукаве, тихо выругался. Хёнджин улыбнулся. — Помочь? — С футболкой я справлюсь, — Феликс вынырнул из ворота, взъерошенный, со смешными прядями, торчащими в разные стороны. — Ты сегодня без компании? — Компания мне сегодня не нужна. Я к тебе. Феликс опустил руки на колени, разглядывая его. Без косметики, под тусклой лампой гримёрки, он выглядел моложе и беззащитнее. Только глаза — те же, глубокие, карие, с золотыми точками — смотрели цепко, испытующе. — Ты серьёзно пришёл просто так? Посидеть в гримёрке? — Я обещал тебе второе свидание. Ну, формально мы ещё не назначили дату, но... — Ты засчитал визит в клуб как свидание? — Феликс фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Очень романтично. Запах пота, дешёвый ультрафиолет и я, похожий на мокрого кота. — Ты вообще на кота похож, — вырвалось у Хёнджина, и он тут же пожалел, потому что Феликс изогнул бровь. — Ты сейчас пытался сделать комплимент? — Пытался. — Получилось странно. Но я оценил. Феликс поднялся, подошёл к небольшому холодильнику в углу, достал две бутылки воды. Одну протянул Хёнджину. Пальцы соприкоснулись на секунду. — У меня перерыв сорок минут, — сказал Феликс, откручивая крышку. — Потом ещё два выхода. Так что романтическая прогулка отменяется. — Я подожду. Во сколько ты заканчиваешь? Феликс посмотрел на него поверх горлышка бутылки. Взгляд — долгий, оценивающий, будто он что-то высчитывал в уме. — В два. — Я подожду. — Ты понимаешь, что это почти три часа? Здесь. В этом клубе. Где громко, душно и... — Я знаю, что ты скажешь. Про селёдок в бочке, — Хёнджин усмехнулся, вспоминая свои же слова, сказанные Минхо пару дней назад. — Ничего. Я рисовать буду. Феликс прищурился: — Здесь? — Я всегда ношу скетчбук. И он действительно достал из сумки небольшой блокнот в твёрдой обложке и чёрный карандаш. Феликс посмотрел на это с таким выражением лица, будто Хёнджин достал из сумки живого кролика. — Ты вообще реален? — спросил он тихо. — Вроде да. Меня друзья иногда проверяют. Феликс покачал головой, допил воду, бросил бутылку в урну. Потом вдруг подошёл ближе — на расстояние вытянутой руки. — Ладно, художник. Сиди, рисуй. Только если я выйду на сцену и увижу, что ты рисуешь меня в процессе... — он сделал паузу, наклонив голову. — То я даже не знаю, что сделаю. Скорее всего, просто покраснею и упаду с шеста. Так что не надо. — Я буду рисовать барную стойку, — пообещал Хёнджин. — Или бокалы. Или вон ту лампу. — Лампа — это безопасно, — кивнул Феликс и неожиданно улыбнулся — той самой открытой улыбкой, которую Хёнджин уже видел один раз и хотел видеть снова. Феликс убежал на сцену, а Хёнджин устроился в углу барной зоны, подальше от колонок. Он раскрыл скетчбук, но вместо бокалов и ламп карандаш сам собой выводил линии плеч, изгиб шеи, растрёпанные пряди волос. Он рисовал Феликса — не на шесте, а в гримёрке, с бутылкой воды, в мятой футболке и со смешными торчащими волосами. Рисовал, пока басы долбили, а мимо проплывали чужие лица, равнодушные и размытые. Время пролетело странно. Хёнджин не заметил, как сделал четыре наброска. Не заметил, как выпил две порции безалкогольного напитка. Не заметил, как на танцпол выходили другие люди, как менялась музыка. Он только поднимал голову, когда на сцене снова появлялся Феликс — а потом опять нырял в рисунок. В начале третьего из динамиков полилась последняя медленная композиция. А потом всё стихло. Люди потянулись к выходу, персонал засуетился со стульями и стаканами. Хёнджин захлопнул скетчбук и пошёл к знакомой двери. Феликс уже переоделся. Те же потёртые джинсы, та же свободная джинсовая куртка, под ней чистая футболка. Волосы влажные. Он стоял, прислонившись к косяку, и ждал. — Ты правда дождался, — сказал он вместо приветствия. — Я же обещал. — Обычно люди обещают и не делают. — Я не обычно.  Феликс усмехнулся, покачал головой и первым пошёл к служебному выходу. Хёнджин двинулся следом. Они вышли в переулок с мусорными баками и тусклым фонарём, прошли через арку, и вдруг перед ними распахнулся ночной Сеул — тихий, притихший, совсем не такой, как днём. Редкие машины, влажный асфальт, неон вывесок, отражающийся в лужах после дневного дождя. Воздух пах остывающим городом и мокрой листвой. — Куда? — спросил Феликс, засовывая руки в карманы куртки. — Не знаю. Я не планировал. — Художник без плана? Ты меня удивляешь. — Я много чем тебя удивлю, — пообещал Хёнджин и кивнул в сторону реки. — Давай туда. Там набережная, ночью красиво.  Они пошли. Сначала молча. Потом Феликс начал рассказывать про свою смену: про пьяного парня, который пытался залезть на сцену, про девушку, кинувшую в него розой так, что попала в глаз, про то, как он сам чуть не поскользнулся в конце второго номера и еле удержался. — Я заметил, — сказал Хёнджин. — Ты рукой чуть сильнее сжал шест.  Феликс остановился прямо посреди тротуара. — Ты правда смотрел настолько внимательно? — Я же художник, — Хёнджин пожал плечами, хотя сердце заколотилось. — Я детали замечаю. — Какие ещё детали ты заметил? — голос Феликса стал тише, и в нём появилось что-то новое скорее всего настороженное любопытство. Хёнджин повернулся к нему. Под фонарём лицо Феликса было мягким, уставшим, но открытым. Прядь волос прилипла к виску. Ресницы отбрасывали тени на скулы. — Я заметил, что ты улыбаешься только тогда, когда музыка становится тише, — сказал Хёнджин негромко. — Когда бит затихает и остаётся только мелодия. В этот момент твои движения меняются. Становятся... настоящими, что ли. А ещё я заметил, что в гримёрке ты смотришь на себя в зеркало не так, как на сцене. Там ты будто проверяешь, всё ли в порядке. А на сцене — не смотришь. Там ты просто есть. Феликс молчал. Потом выдохнул — длинно, чуть дрожаще — и отвёл взгляд к реке, которая уже блестела между домами. — Ты вообще понимаешь, что так нельзя? — спросил он. — Почему? — Потому что я не привык. Потому что это слишком. Потому что мы знакомы меньше двух суток, а ты смотришь на меня так, будто знаешь что-то еще.  — Я ничего не знаю, — Хёнджин покачал головой. — Я только смотрю. И хочу смотреть дальше. Если ты позволишь. Феликс повернулся, и на его лице медленно проступила улыбка  — Ладно, — сказал он. — Смотри. Только потом не жалуйся, если увидишь что-то не то. Они дошли до набережной. Огни города дрожали на воде длинными жёлтыми мазками, пахло рекой и ночной прохладой. Скамейки были пусты, только вдалеке прошла парочка, да прозвенел велосипедный звонок где-то у моста. Они сели прямо на небольшую ступеньку, Феликс забрался с ногами, обхватив колени, Хёнджин сел рядом, поставив сумку на бетон. — Ты голодный? — спросил Хёнджин. — Немного. После смены всегда есть хочется. — Тут рядом круглосуточный магазин. Я могу сбегать. — Не надо. Успеется. Давай просто посидим. Они посидели. Тишина была уютной, наполненной шумом воды и далёким гулом редких машин. Хёнджин вдруг вспомнил про скетчбук и, поколебавшись, протянул его Феликсу. — Я тут кое-что... В общем, ты просил показать. Феликс взял блокнот — аккуратно, почти осторожно, будто хрупкую вещь. Открыл. На первой странице был тот самый набросок: Феликс в гримёрке, с бутылкой воды, взъерошенный, со смешными волосами. Феликс долго смотрел, а потом перевернул страницу. Дальше — ещё один. И ещё. Четыре рисунка, сделанных за вечер в шумном клубе, но на бумаге всё было тихо. Свет лампы. Линия плеча. Чуть нахмуренные брови. Пальцы, сжимающие бутылку. — Это я, — сказал Феликс глухо. — Но я так не выгляжу. — Выглядишь. Когда не думаешь, что на тебя смотрят. Феликс провёл пальцем по бумаге — не касаясь, над самым краем, будто боялся смазать карандаш. Потом закрыл блокнот, вернул Хёнджину и долго смотрел куда-то в темноту над рекой. — Никто никогда меня не рисовал, — сказал он. — Фотографировали — да. Сотни раз. Но фотография — это другое. Там я позирую. А тут... я просто сижу. И это всё равно красиво. Как ты это делаешь? — Просто смотрю, — Хёнджин убрал скетчбук в сумку. — Ты говорил, в жизни не знаешь, кто ты без шеста. А я вижу. И хочу рисовать это. Феликс ничего не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на реку. Хёнджин не торопил. Они молчали долго — но молчание было не неловким, а наполненным, как пауза между нотами в хорошей музыке. Первым нарушил тишину Феликс. — Знаешь, чего я на самом деле боюсь? — он не повернулся, говорил куда-то в темноту. — Что ты нарисуешь меня, а потом положишь альбом на полку. И всё. Я стану просто рисунком. Одним из многих. Хёнджин почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он осторожно, едва касаясь, положил ладонь на руку Феликса — на запястье, где кожа была прохладной от ночного ветра. — Ты не станешь рисунком, — сказал он. — Я не для этого рисую. Я рисую, чтобы понять. Чтобы запомнить. Чтобы... быть ближе. Феликс медленно повернул голову и посмотрел на него. В свете далёкого фонаря его глаза казались совсем тёмными, но в них не было той стали, что в первую встречу. Только усталость и что-то ещё — хрупкое, как первый лёд. — Ты понимаешь, что я всё ещё боюсь? — спросил он. — Понимаю. Я тоже боюсь. — Чего? — Что ты не поверишь. Что уйдёшь. Что решишь, будто я какой-то странный фанат, а не... — А не кто? Хёнджин запнулся. Слово вертелось на языке, но было слишком рано. Слишком громко. Он сглотнул и сказал другое: — А не тот, кому ты правда интересен. Феликс долго смотрел на него — изучающе, без улыбки. Потом его плечи чуть опустились, будто он выпустил воздух, который держал в лёгких. — Ладно, — сказал он. — Верю. Они посидели ещё немного, а потом Феликс спрыгнул со ступеньки  и потянулся, хрустнув суставами. — Так, художник. Ты обещал накормить голодного танцора. Магазин ещё работает? — Круглосуточный — да. — Тогда идём. Я хочу рамен и что-нибудь сладкое. И не вздумай за меня платить. — Это свидание, вообще-то. — Вот именно. На первом платил ты. На втором — я. — Это третье. Феликс замер, уже сделав шаг. — Что? — Первое было в парке и кофейне. Второе в клубе. А это третье. Феликс моргнул. А потом засмеялся — тем самым смехом, от которого у Хёнджина внутри всё переворачивалось. — Ты считаешь наши свидания? — выдохнул он сквозь смех. — Серьёзно? — А ты нет? — Я... — Феликс осёкся, а потом вдруг стушевался, что было удивительно видеть после всей его дерзости на сцене. — Ну, может, тоже. Чуть-чуть. Они переглянулись и оба заулыбались — широко, по-детски, как будто только что открыли что-то важное и очень личное. В круглосуточном магазине они купили два горячего рамена, упаковку рисовых шариков и шоколадное печенье с маршмэллоу, которое Феликс выбрал лично. На кассе он решительно отодвинул руку Хёнджина с картой и расплатился сам. Есть устроились прямо на ступеньках у входа в магазин, под козырьком. Улица была пустой, только светофор на перекрёстке лениво перемигивался зелёным. Пар от рамена поднимался в холодный воздух. Феликс дул на лапшу, смешно вытягивая губы, и Хёнджин поймал себя на том, что улыбается, глядя на это. — Ты чего? — Феликс заметил. — Ничего. Просто. — «Просто» не бывает. У тебя лицо, будто ты опять меня рисуешь. Только без бумаги. — Может, и рисую, — Хёнджин пожал плечами. — Запоминаю для будущего альбома. Феликс ничего не сказал, только уткнулся в свою тарелку, но Хёнджин заметил, как кончики его ушей порозовели. Потом они шли через спящий город, болтая о пустяках. Феликс рассказывал  сново про Австралию — про кенгуру, перебегающих дорогу, про океан, в котором он чуть не утонул в детстве, про то, как скучает уже по сестре. Хёнджин слушал и думал, что в дневном свете Феликс был солнечным и колючим, а в ночном стал мягче, тише, будто темнота разрешала ему не держать оборону. Они дошли до небольшого сквера с детской площадкой — пустой, освещённой одиноким фонарём. Феликс вдруг свернул туда и сел на качели, оттолкнулся, закачался — невысоко, лениво. Хёнджин сел на соседние. — Я давно не гулял так, — сказал Феликс, глядя в небо. — Обычно после смены еду домой и падаю. Или иду с кем-нибудь... ну, неважно. А тут — сижу на качелях в четыре утра с художником. — Жалеешь? — Нет, — ответил он сразу, без паузы. — Не жалею. Это... хорошо. По-настоящему хорошо.  Качели скрипнули. Хёнджин толкнулся сильнее, поравнялся с Феликсом. Их плечи почти соприкасались. — Я рад, — сказал он просто. Феликс замедлился, остановил качели и повернулся к нему. — Знаешь что? — сказал он. — Когда ты пришёл ко мне в гримёрку в первый раз, я думал — всё, очередной. Сейчас скажет что-то пошлое, или будет смотреть с этим выражением, или предложит... ну, ты понял. А ты сказал, что хочешь меня нарисовать. Карандашом. И я подумал — бред. Но телефон дал. — Почему дал? — Потому что ты смотрел не сюда, — Феликс коснулся пальцем своей груди, чуть ниже ключицы, — а сюда, — и коснулся лба. — И это было странно, но приятно. Никто так не смотрел раньше. Хёнджин не знал, что ответить. Он просто сидел на скрипучих качелях и чувствовал, как внутри всё поёт.  — Мне пора, — сказал Феликс, вставая. — Уже почти утро. А у тебя, наверное, были планы на субботу. — План был один — увидеть тебя. Я его выполнил. Феликс замер на полпути, потом обернулся и выдал: — Ты вообще нормальный? Нельзя же так. — Я предупреждал. — Что? — Что я странный. Мне положено. Феликс покачал головой, но улыбался. Они дошли до остановки, где Феликс вызвал такси. Машина пришла быстро — слишком быстро. Феликс уже взялся за ручку двери, но остановился и повернулся к Хёнджину. — Завтра, — сказал он. — То есть уже сегодня, вечером, у меня выходной. Если хочешь — можем пойти куда-нибудь. Не в клуб. Не в ресторан даже. Просто... куда-нибудь. — Я знаю одно место, — ответил Хёнджин. — Котокафе. Там тихо, и кошки. Тебе понравится. Феликс замер, и на его лице отразилось что-то, чему Хёнджин не сразу нашёл название. Удивление. Радость. Благодарность. — Ты запомнил, про кошек. — Я всё запоминаю, что ты говоришь. Это важно. Феликс опустил глаза, и в свете фар такси Хёнджин увидел, как дрогнули его ресницы. А потом он вдруг шагнул вперёд, быстро, легко, и коснулся губами щеки Хёнджина — коротко, невесомо, почти неощутимо. Отстранился сразу, сделал шаг назад. — Это за альбом, — сказал он быстро, чуть хрипло. — И за то, что дождался. В общем, спокойной ночи, художник. И нырнул в такси, захлопнув дверь. Машина тронулась. Хёнджин остался стоять на тротуаре, прижимая ладонь к щеке, и чувствовал, как по губам расползается улыбка. Небо на востоке уже начинало сереть, город медленно просыпался. Хёнджин поднял воротник рубашки, закинул сумку на плечо и пошёл к метро. Он не чувствовал усталости. Только тепло в груди и лёгкое, почти невесомое предвкушение завтрашнего дня.