Ночные розы (Сборник драбблов)

Аяме родилась под знаком ириса. Она помнила этот запах с детства — влажный, терпкий, чуть горьковатый. Ирисы росли у пруда в саду её семьи, и каждую весну мать срезала их, ставила в вазу у домашнего алтаря. Это был запах жизни. Запах дома. Запах, который она будет вспоминать много лет спустя, когда дом перестанет существовать. Всё закончилось в одну ночь. Отец проиграл состояние. Не в карты — он был самураем, и самураи не играют в карты. Он проиграл в политике. Поставил на неправильную сторону в борьбе кланов, и его род обанкротился, его имя было опозорено, его земли — конфискованы. Он пришёл к дочери вечером, когда она сидела в своей комнате и смотрела на закат. Багровый, как кровь, он заливал горизонт, и Аяме думала о том, как красива смерть, когда она не касается тебя лично. — Дочь, — сказал отец, не глядя ей в глаза. — Я должен попросить тебя кое о чём. — Я знаю, — ответила Аяме, не оборачиваясь. Она знала его голос. Она знала его страх. Она знала этот разговор с тех пор, как ей исполнилось двенадцать, и мать сказала: «Твоё тело — единственное богатство, которое у нас осталось». — Демон, — выдохнул отец, и в голосе его была такая горечь, что Аяме наконец повернулась. — К нам приходил демон. Он сказал, что купит тебя. За мешок риса. — Мешок риса, — повторила Аяме без выражения. — Я стою мешка риса. — Прости, — прошептал отец, и в его глазах были слёзы. — Прости, дочь. Я не смог защитить тебя. Я не смог защитить никого. Аяме смотрела на него и не чувствовала ни гнева, ни обиды, ни жалости. Она чувствовала только пустоту — глубокую, тянущую, как колодец без дна. — Когда он придёт? — Сегодня ночью. Он сказал, что придёт, когда луна будет в зените. Она кивнула, развернулась и пошла к своему сундуку. Там лежало её свадебное кимоно — алое, с вышитыми ирисами, которое мать шила для Аяме три года. Она так и не надела его. Теперь наденет. — Иди, отец, — сказала она, не оборачиваясь. — И не смотри на меня. Он ушёл. А Аяме осталась одна — надевать кимоно смерти. Она не плакала. Она не молилась. Просто смотрела в окно, на луну, которая медленно поднималась над горизонтом, и ждала.

***

Демон пришёл, когда луна достигла зенита. Бесшумно, как призрак. Без единого звука, без скрипа половиц, без шелеста одежды. Аяме даже не услышала, как открылась дверь — она просто почувствовала его присутствие. Холодное, древнее, голодное. Она повернулась. Демон стоял в дверном проёме, высокий, почти нечеловечески высокий. Его кожа была бледной, как луна, а глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у змеи. На его лице было шесть глаз, и каждый из них смотрел на неё с разной степенью любопытства. — Ты не плачешь, — сказал он, и голос его был низким, раскатистым, как гром вдалеке. — Я уже выплакала все слёзы, — ответила Аяме, и в голосе её не было страха. — Зачем я тебе? Демон сделал шаг вперёд. Движение было плавным, почти танцующим. Он подошёл к Аяме, и его рука — с длинными чёрными когтями — коснулась её щеки. — Ты не боишься. Это… необычно. — Я уже мертва, — ответила Аяме, глядя ему прямо в глаза. — Мой отец убил меня, когда подписал ту бумагу. Всё, что осталось — это тело. И оно твоё. Кокушибо — теперь она знала его имя — засмеялся. Тихо, сухо, безрадостно. — Тогда я научу тебя снова быть живой, — сказал он, и его когти царапнули её кожу, оставляя тонкую красную полосу. Кровь выступила мелкими бусинами. Кокушибо лизнул их, и Аяме почувствовала, как её тело предательски дрожит. — Ты не боишься, — повторил он. — Но ты чувствуешь. Демон притянул «избранницу» к себе, и его руки сжали её плечи так сильно, что кости хрустнули. Аяме не вскрикнула. Она смотрела на него, на его жёлтые глаза, на шесть зрачков, и не отводила взгляда. — Ты проиграл. Ты хотел, чтобы я боялась. Чтобы я кричала. Чтобы я молила о пощаде. Но я не буду. Я никогда не буду. Кокушибо рыкнул — низко, зверино — и отбросил её на футон. Кимоно разорвалось, обнажая плечи, и алая ткань с вышитыми ирисами легла вокруг Аямы, как лужа крови. Он навис над ней, и его лицо было совсем близко. Аяме чувствовала его дыхание — холодное, с запахом железа и старых цветов. Когти скользнули по шее, оставляя тонкие красные полосы, и Аяме зажмурилась, чувствуя, как её кожа горит. — Открой глаза, — приказал Кокушибо, и она послушалась. Он смотрел на неё в упор, и в его жёлтых глазах горел голод — не только физический. Другой. Голод по её душе, по её страху, по её непокорности. — Ты будешь моей, — сказал демон, и его голос был тихим, почти ласковым. — Ты будешь моей, и ты научишься просить. — Никогда. Он усмехнулся и разорвал остатки кимоно одним движением — ткань разошлась с сухим треском, обнажая тело Аяме целиком. Она лежала перед ним, обнажённая, беззащитная, но её глаза не отводили его взгляда. — Красивая, — сказал Кокушибо, и его когти скользнули по животу, оставляя едва заметные царапины. — Очень красивая. Жаль, что ты не плачешь. Я люблю, когда плачут. — Я не доставлю тебе этого удовольствия, — ответила Аяме, и голос её был ровным, как поверхность мёртвой воды. Он наклонился и коснулся губами её ключицы. Холодными, сухими, почти безжизненными. Язык скользнул по царапинам, которые оставил его коготь, слизывая выступившую кровь. Аяме почувствовала, как её тело выгибается навстречу этому прикосновению, и ненавидела себя за это. — Твоё тело знает, — прошептал демон ей в кожу. — Твоё тело знает, что я хозяин. Даже если твой разум отказывается признавать это. Его рука скользнула вниз — медленно, почти невесомо — и коснулась её груди. Когти царапнули нежную кожу вокруг соска, и Аяме почувствовала, как он твердеет от прикосновения. Она закусила губу, чтобы не издать ни звука. — Ты не хочешь кричать, — продолжил Кокушибо, и в голосе его звучало удовлетворение. — Но твоё тело кричит за тебя. Оно просит меня. Оно хочет меня. Он сжал её грудь так, что Аяме вскрикнула — коротко, сдавленно, и тут же прикусила язык, чтобы не повторить ошибку. — Вот так, — прошептал он, и в голосе было довольство. — Мне нравится этот звук. Хочу услышать его снова. Его вторая рука скользнула вниз, по животу, по бедру, и остановилась между её ног. Аяме сжала колени, но демон раздвинул их одним движением, сильным и властным. Когти коснулись её внутренней поверхности бедра, оставляя кровавые полосы, и она зашипела от боли. — Откройся, — приказал он. Аяме не подчинилась. Она сжала колени с такой силой, что мышцы свело судорогой. Но демон был сильнее. Он просто положил ладонь на её колено и нажал — и ноги раздвинулись, обнажая влажную, пульсирующую плоть. — Ты уже мокрая, — сказал он, и в его голосе звучало почти удивление. — Ты ненавидишь меня, но твоё тело жаждет меня. — Это не я, — прошептала Аяме, закрывая глаза. — Это моя проклятая плоть. — Это ты, — поправил Кокушибо, и его пальцы скользнули внутрь неё. — Ты, та, что внутри. Та, что боится признаться, что хочет этого. Что хочет меня. Его когти царапнули её изнутри, и Аяме закричала — от боли, от унижения, от того, что её тело предавало её, отзываясь на его прикосновения влажным жаром. — Пожалуйста, — вырвалось у Аяме прежде, чем она успела остановить себя. — Пожалуйста что? — спросил демон, замедляя движения. — Пожалуйста… остановись. Он остановился. На мгновение. А потом засмеялся — низко, хрипло, безрадостно. — Нет. Ты хотела, чтобы я остановился. Но ты не хотела, чтобы я останавливался. Ты хотела, чтобы я продолжал. Чтобы я взял тебя. Чтобы я сломал тебя. Кокушибо убрал пальцы и поднёс их к лицу Аяме. Они были влажными, и на них блестел её сок. — Посмотри. Посмотри, что ты сделала со мной. Ты ненавидишь меня, но твоё тело любит меня. Затем он вошёл в неё без предупреждения. Резко, глубоко, заполняя Аяме до предела. Она закричала — от боли, от вторжения, от того, что демон был таким огромным внутри неё, что она чувствовала каждый сантиметр его плоти. — Да, — прошептал он, начиная двигаться. — Кричи. Я хочу слышать твой голос. Я хочу знать, что ты живая. Кокушибо двигался внутри неё, медленно и глубоко, и каждый толчок отдавался в позвоночнике Аяме волной боли и невыносимого, предательского удовольствия. Она чувствовала, как её мышцы сжимаются вокруг него, как тело подчиняется ритму его движений, как мир сужается до одной точки внизу живота. — Ненавижу тебя, — прошептала она, и слова вырывались вместе с дыханием, вместе с каждым его толчком. — Знаю, — ответил он, наклоняясь к её уху. — Поэтому это так хорошо. Демон ускорился. Его когти впились в бёдра партнёрши, оставляя глубокие царапины, и Аяме чувствовала, как кровь стекает по её ногам, смешиваясь с влагой между ними. Она вцепилась ногтями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он был как каменная стена — неподвижный, несокрушимый, вездесущий. — Ты моя, — сказал Кокушибе, и голос его был хриплым, почти нечеловеческим. — Ты всегда была моей. С того момента, как твой отец продал тебя. Ты моя. Он входил в Аяме снова и снова, и каждый раз она чувствовала, как частица её души умирает, заменяясь чем-то другим — тёмным, липким, похожим на чужое присутствие. — Пожалуйста, — прошептала она, и в голосе её не было надежды. Только усталость. — Пожалуйста что? — спросил он, замедляясь. — Пожалуйста, кончи, — прошептала Аяме, и слёзы потекли по щекам. — Пожалуйста, просто кончи и уйди. Демон засмеялся. И ускорился. Он кончил внутрь неё с низким рыком, впиваясь когтями в её кожу, и Аяме чувствовала, как его семя заполняет её, горячее и чужое. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, чувствуя, как он пульсирует внутри неё, как его дыхание становится ровным. Кокушибо вышел из неё медленно, и она почувствовала, как его семя вытекает на футон, смешиваясь с кровью и её влагой. — Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Ты была хорошей. В следующий раз ты будешь ещё лучше. Кокушибо поправил свою одежду и направился к выходу. Аяме лежала на футоне, глядя в потолок, чувствуя, как её тело болит, как кровь стекает по ногам, как его семя вытекает из неё. — Я ненавижу тебя, — прошептала она в пустоту. Но в её голосе не было силы.

***

Прошли годы. Десять лет Аяме жила в доме демона — в огромном поместье, где стены были из чёрного дерева, а полы — из полированного камня. Кокушибо приходил к ней раз в месяц, иногда чаще, иногда реже. Они занимались любовью — если это можно было назвать любовью — на шёлковых простынях, при свете масляных ламп. Он был жестоким, но не всегда. Иногда он был почти нежным. Иногда Кокушибо брал Аяме медленно, растягивая удовольствие, заставляя её тело отзываться на каждое его движение. Она чувствовала, как его пальцы скользят по её коже, как язык касается шеи, как дыхание становится хриплым у уха. — Ты ненавидишь меня, — говорил он, двигаясь внутри неё. — Но ты хочешь меня. Это делает тебя совершенной. В такие моменты Аяме ненавидела себя больше, чем его. Потому что её тело предавало её. Потому что она чувствовала удовольствие. Потому что когда Кокушибо кончал внутрь неё, Аяме иногда кончала вместе с ним — с криком, который вырывался из груди против её воли. — Ты моя, — шептал он на ухо, когда они лежали в темноте, и его дыхание было холодным на её коже. — Ты всегда была моей. Аяме не отвечала. Она просто смотрела в потолок и ждала утра.

***

Аяме три раза — трижды — рожала ему детей. Мёртвых. Каждый раз это было одно и то же. Схватки, боль, кровь, крик — и тишина. Ребёнок выходил из Аяме мёртвым — с бледной кожей, с закрытыми глазами, с маленькими когтями на руках. Каждый раз Кокушибо забирал тело, даже не взглянув на неё. — Почему они умирают? — спросила Аяме в третий раз, когда демон стоял у её кровати, держа мёртвого младенца на руках. — Потому что они слабы, — ответил он, и в голосе его не было эмоций. — Слабость не имеет права на жизнь. — Они были твоими, — прошептала Аяме, и в голосе её впервые за десять лет появилась боль. — Они были нашими. Кокушибо повернулся к ней. Его глаза — шесть жёлтых глаз — смотрели на неё с холодным любопытством. — Ты сожалеешь? — Я сожалею, что встретила тебя, — ответила Аяме, и в голосе её была такая сила, что Кокушибо на мгновение замер. Он подошёл к ней, сел на край кровати и взял за руку — холодными пальцами, с длинными когтями. — Ты не можешь уйти. Ты знаешь это. — Знаю, — ответила Аяме, глядя ему в глаза. — Но я могу умереть. Она не сказала больше ни слова. Просто отвернулась к стене и закрыла глаза. На следующую ночь Кокушибо не пришёл. И через ночь — тоже. Месяц Аяме жила в тишине, в пустоте, в ожидании. А потом она поняла: он не придёт никогда.

***

Аяме сидела на полу своей комнаты, глядя на луну, которая светила в окно, и чувствовала, как её тело медленно угасает. Она не ела. Она не пила. Она просто ждала конца. Когда Кокушибо пришёл — наконец пришёл — он нашёл Аяме на полу, в разорванном кимоно, с пустыми глазами и слабым дыханием. — Ты решила умереть, — произнёс он, и в голосе его не было удивления. — Я решила жить, — ответила Аяме, и её голос был тихим, как шёпот ветра. — Жить без тебя. Кокушибо опустился на колени рядом с ней и взял за руку. Его пальцы были холодными, как лёд. — Я не позволю тебе умереть. — Ты не можешь помешать этому, — ответила она и улыбнулась. — Ты силён, Кокушибо. Но ты не бог. Ты просто чудовище, которое боится одиночества. Аяме закрыла глаза. Её дыхание становилось всё тише, всё слабее. Он сидел рядом и смотрел на неё. Смотрел, как её грудь перестаёт подниматься, как лицо становится спокойным, как из уголка губ вытекает тонкая струйка крови. Аяме умерла на рассвете. В ту минуту, когда солнце коснулось горизонта, она перестала дышать. Кокушибо сидел на полу, держа её за руку, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Впервые за тысячу лет он плакал. Не звуком, не движением. Просто слёзы текли из его жёлтых глаз, падая на безжизненное лицо, смешиваясь с кровью. — Ты была единственной, — прошептал он. — Ты была единственной, кто не боялся меня. И ты ушла. Он поднялся, взял Аяме на руки и пошёл к выходу. Он нёс её через весь замок, мимо демонов, которые смотрели на него с ужасом, мимо теней, которые прятались в углах. Кокушибо сжёг её тело на вершине холма, где росли ирисы. И до сих пор, когда он смотрит на луну, он видит её лицо. «Ты не бог, — говорит она ему. — Ты просто чудовище, которое боится одиночества». И он не может опровергнуть этот факт. Каждую ночь Кокушибо смотрит на луну и вспоминает запах ирисов. И ненавидит себя за то, что не умеет умирать.