Что же ты медлишь?

      Алекс не спал почти всю ночь, ворочаясь в смятой постели. Мысли тяжёлым камнем давили на виски, не давая провалиться в забвение. Даже если Серёжа поговорит с пиар-директором, что это изменит? Проблема была не в слухах, а в них самих. В их отношениях, которые больше невозможно было скрывать.       Чувства рвались наружу, становясь слишком заметными для окружающих. Хотя бы потому, что они оба отчаянно не умели врать. Вся правда всегда была написана на их лицах, и с каждым днем прятать её становилось всё сложнее. Редкие касания, украденные взгляды... И то выступление Серёжи на шоу с песней «Вкус малины».              Тогда Лазарев буквально пылал на сцене. Его горящие глаза, отточенные движения, голос, полный страсти... Саша, сидевший в жюри на стене, держался из последних сил. Он физически ощущал этот разряд тока, невидимую молнию, соединявшую их сквозь десятки метров и сотни чужих глаз. Сергей снова посмотрел на него — так, что у Малиновского перехватило дыхание. В один миг исчезла съёмочная площадка, растворились в шуме перешёптывающиеся эксперты. Остался только его завораживающий голос и взгляд карих глаз, в которых бушевал настоящий пожар.       «Что ты творишь? Остановись», — мысленно кричал Саша, но сердце неслось вскачь, предательски вторя ритму песни.       Именно тогда он понял: Серёжа больше не хочет врать. Он готов идти напролом, доказывая всем свою правду, даже если это загонит его в тупик. Он всегда любил ходить по лезвию ножа. Даже когда было больно до невозможности, он всё равно продолжал идти вперёд. Все ответы были в его песнях, и он не боялся их выделять, хотя публика давно раскусила и заглавные буквы, и адресата этих посланий. Упрямый, огненный, темпераментный — он сметал всё на своем пути.       И вот, спустя пару лет, он уже смело поёт «Мы и есть любовь», готовый кричать о своих чувствах на весь мир, не считая их чем-то грязным или запретным. Саша сбился со счёта, сколько раз Лазарев повторил эти строки: «Пусть знают все, мы и есть любовь». В тот момент ему хотелось придушить их общего друга, Олега Влади, за то, что тот пошел на поводу и написал эту песню. Серёжа хотел, чтобы его услышали и поняли. Но мир был слишком жесток. Люди были готовы снова и снова пускать стрелы в его открытое сердце.       «Почему ты такой упрямый? — думал Алекс, сжимая кулаки. — Почему даже после всего, что случилось в двадцать третьем, ты всё ещё веришь, что они тебя поймут? Они были готовы забить тебя камнями за твою правду, а ты веришь тем, кто вонзает ножи в твоё доброе сердце».       В такие моменты его захлёстывала всепоглощающая ненависть к каждому, кто смел причинить боль человеку, которого он любил. Но что он мог сделать? Как защитить, если порой не мог повлиять даже на его поступки? Серёжа был до ужаса упрям и привык всё решать сам.       Только под утро, так и не сомкнув глаз, Саша вышел из спальни. Он спустился на кухню и налил стакан ледяной воды. Почему это так на него подействовало? Почему он чувствует себя таким беспомощным? А Серёжа? Ему ведь приходится бороться с этим страхом каждый день.       Решение пришло само — холодное и единственно верное. То, во что поверят все, потому что это будет чистой правдой. А как уже было сказано, они не умеют долго врать.       Расставание. Настоящее и бескомпромиссное.       Вот он, единственный выход. Решение, на которое Серёжа никогда не пойдет, потому что будет бороться до последнего, даже если рухнет весь мир. Но теперь настала очередь Саши сделать выбор. Тот, что сможет всё изменить. Только так он его защитит. Если они расстанутся по-настоящему, этот ад закончится. Хейтеры будут праздновать победу, у сплетников не останется поводов для статей, и никто больше не будет тайком фотографировать их в отпуске. Это был единственный стопроцентный способ унять этот шквал.       Малиновский сильнее сжал стакан, снова наполнил его водой и залпом осушил. Теперь он был уверен, что поступает правильно.       Саша так погрузился в свои мысли, что совершенно потерял счёт времени. Он даже не заметил, как Серёжа проснулся — видимо, от звонка будильника — и подошёл сзади, прижавшись к его обнажённой спине. Провёл ладонями по груди, скользнул ниже, по напряжённому прессу, вызывая по коже миллионы мурашек. И всё, чего Саше хотелось в этот момент, — остаться здесь, с ним, навсегда. Не отпускать. Не думать ни о чём.       — В кровати стало так холодно и пусто без тебя… — хрипло, ещё сонным голосом произнёс Сергей.       Саша с трудом поборол желание обернуться и заключить его в объятия.       — Сварю кофе, — отстранённо ответил он, мягко убирая его руки. В голове уже созрел план. И слова — те самые, что должны были разрушить всё: их отношения, его самого, до основания.       — Всё хорошо? — спросил Серёжа, пытаясь поймать взгляд любовника. — Ты что, не с той ноги сегодня встал? — попытался он пошутить, и мягкий смех прозвучал в тишине.       — Нет, — резко ответил Саша, оборачиваясь.       Внутри него бушевал адреналин — от того, что он собирался сказать, от самой ситуации, от осознания, что сейчас причинит боль человеку, которого любит больше жизни.       — Не всё в порядке. Я думал об этой чёртовой ситуации всю ночь и не смог уснуть. О том, что сегодня ты снова поговоришь со своим пиар-менеджером, и он опять скажет, что мне нужно «залечь на дно», чтобы твоя прекрасная карьера не пострадала! Что я снова должен пожертвовать всем ради тебя — и тебя это, как всегда, устроит!       — Да что с тобой такое? — Сергей был в полном недоумении. Ещё несколько часов назад они были счастливы, а теперь в глазах Саши он видел ярость и боль, от которых становилось страшно. Он верил каждому слову — потому что верил этим ясным, голубым глазам. Что-то отвратительное заныло под ложечкой, но он намеренно проигноривал это. Нет, нет, нет. Всё будет хорошо.       — Ты же знаешь, я больше не соглашусь на это. Тогда у нас просто не было выбора.       — Это у тебя, чёрт возьми, не было выбора! — прорычал Саша, резко взмахнув руками. — А я мог тогда поступить правильно — просто всё закончить! И, может быть, сейчас моя жизнь выглядела бы совсем иначе. Но нет, блять, я снова должен решать твои проблемы, когда своих по горло! Ради чего я должен всем жертвовать? Ради тебя? Ради любви? Наши отношения уже давно нельзя назвать любовью. Мы встречаемся и трахаемся раз в пару недель — в лучшем случае! А остальное время я просто жду тебя и дрочу в ванной по вечерам, пока ты «на проекте» развлекаешься. Открой глаза, Серёжа. Между нами уже давно ничего нет. Очнись, блять.       Саша осёкся — запал сдуло, как от удара в живот. Серёжа даже не шевельнулся, продолжая смотреть сквозь него воспалёнными от бессонницы глазами. Сказанное резануло правдой, которая давно гнила где-то между лопаток, лишая возможности дышать. Серёжа сидел неподвижно, лишь его пальцы медленно въелись в край стола. Веко судорожно дёрнулось. Он втянул воздух со свистом, будто рёбра заклинило и лёгкие не могли расправиться до конца. В паузе было слышно, как в его груди что-то с треском ломается. Саша понял это до того, как Серёжа успел издать хотя бы звук. Как же, оказывается, удивительно легко себя накрутить.       — И чего ты от меня ждёшь? — вздохнул Серёжа, убирая руки и устало потирая дрожащими пальцами виски. Он снова выглядел так, будто не спал ни часа, а только что вернулся с изнурительных съёмок.       — Ничего, — Саша развёл руками, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно-холодно. И пытаясь смотреть куда угодно, только не на полное боли лицо любимого мужчины. — Мне всё равно, что ты скажешь. Я давно думал о расставании, хотел уйти ещё пару месяцев назад, но не решался. К тому же, я как раз начал активно писать песни, и ты был нужен для их раскрутки. Теперь в тебе нет пользы... Дима в своё время кинул тебя на деньги, я — использовал для карьеры. Да, я мразь, не спорю. Но ты сам притягиваешь тех, кто готов с тобой так поступать. И, как я уже сказал, я не собираюсь больше ничем жертвовать ради тебя.       — А я был готов пожертвовать всем, — тихо ответил Серёжа.       Взгляд застыл на одной точке, зрачки перестали реагировать на свет. Семь лет совместной жизни сейчас ужимались, превращаясь в ничто, в копеечный мусор. Сознание отказывалось принимать удар. Только не после сегодняшней ночи, когда под кожей ещё горел чужой жар, а в ушах стоял шёпот, который казался единственным уголком счастья в мире. Ложь, которую он принимал за правду, выбивала почву из-под ног, лишая возможности думать, говорить и дышать.       — Ещё сегодня ночью ты говорил, что любишь меня. — неверяще и сипло протянул Сергей.       — Господи! — Саша картинно рассмеялся, закрыв лицо руками, в надежде, что ни одна слеза не пробьётся. — Серёжа, это был просто секс. Мы трахались, и я был готов сказать что угодно, чтобы это получить. Мы не виделись почти месяц, я бы набросился на кого угодно. Но искать кого-то — это время и деньги, а ты был здесь, под рукой. Пара нежных слов — и ты мой. Никакой интриги. Скучно.       — Уходи, — ломано произнёс Сергей, руки его безвольно упали вдоль тела. Глаза... Боже, глаза которые Саша так любил сравнивать с тёплым закатом, теперь напоминали одну нескончаемую тёмную ночь. — Просто уходи.       — Отлично! — просиял Саша, мысленно аплодируя своему актёрскому таланту, пока сердце разрывалось на куски. — Сегодня же соберу наши с Верой вещи. К вечеру нас здесь уже не будет. Я тоже не хочу тебя больше никогда видеть. — Он намеренно выделил последнее слово, зная, как оно ранит. — Теперь у меня наконец-то есть шанс на настоящее счастье. А ты... ты никого не сможешь сделать счастливым. С тобой невозможно построить нормальные отношения.       Запахло горелым. Кофе выкипел, заливая плиту. Саша молча выключил конфорку и, не оборачиваясь, направился к выходу. Он был уверен, что поступил правильно, даже если сердце в груди в этот миг будто остановилось навсегда.

***

POV Сергей

      Тяжёлая входная дверь захлопнулась, окончательно изолируя Серёжу от приглушённых звуков второго этажа. Шаги Саши, уводящие остатки прежней жизни, растворились в тишине. За порогом глаза резануло безжалостное июньское солнце, и он на мгновение зажмурился, позволяя слепоте отсрочить необходимость двигаться дальше.       Десять утра.       На улице уже стоял душный подмосковный зной, привычный антураж преддверия премьеры, репетиция и съёмки, которой должна состояться сегодня. Дуэт с Полиной Гагариной, одной из лучших и верных подруг должен был оказаться прорывом и пустить слухи об их отношениях. Фальшивом романе.. Но всё теперь казалось застывшим и не имевшим смысла.       Серёжа механически дошёл до машины, не ощущая гравия под подошвами.       Четыреста квадратных метров — его дом, его личная крепость, куда он был вынужден вернуться вечером. Но сейчас, пока Саша спешно укладывал в чемоданы свои и Верины вещи, возвращаться туда было невозможно. Стены давили, перекрывая доступ воздуху.       В салоне автомобиля воцарилась тишина. Серёжа опустился на водительское сиденье, уткнулся лбом в руль и позволил спине, которую только что с усилием держал прямой на кухне, сдаться. Рёбра тянуло, будто кто-то с каждым выдохом затягивал вокруг груди стальной обруч, не позволяя вдохнуть глубоко. Всё происходящее, казалось, происходило не с ним.       — Господи... — прошептал мужчина, неверяще глядя перед собой.       Неужели всё сказаное было правдой? Неужели это не страшный сон, от которого хочется проснуться? Неужели он так и не смог ничего сделать для их счастья?       Шум Новорижского шоссе и шуршание шин за стеклом ощущались словно сквозь толщу воды — потерянная связь с реальностью, стирающая границы между внутренним и внешним миром.       Он выехал за ворота посёлка, надавил на газ, в попытке заглушить внутренний крик души рёвом мотора. Скорость — единственная иллюзия контроля, которую он мог себе позволить.       В зеркале заднего вида мелькнуло лицо, в котором он с трудом узнавал себя: безжизненная кожа, воспалённые глаза, заострившиеся черты. Через час ему предстояло выйти на публику — играть безупречного Лазарева, артиста, который всегда держит удар.       Но запах...       Он был куда реальнее любого образа: гарь, осевшая в носовой перегородке, горький привкус выкипевшего кофе, который не перебивали ни кожа салона, ни парфюм. Запах напоминал о каждом слове, сказанном Сашей.       "Просто секс. Скучно. Использовал для карьеры."       Фразы вонзались в голову ржавыми гвоздями, не давая отвлечься ни на секунду.       Он машинально потянулся к телефону на пассажирском сиденье, разблокировал экран, но там не было ни одного сообщения от Саши — только рабочие уведомления, расписания, бесконечный поток построенными другими задач.       "Happy End" — трек, который он должен был сегодня презентовать, звучал внутри как издёвка.       Красивый финал, когда его собственная история закончилась так несправедливо и безжалостно. Каждое упоминание песни, каждый вопрос журналистов, каждый взгляд Полины на репетиции будет резать по живому.       Серёжа вцепился пальцами в руль, ощущая, как ногти впиваются в кожу. Впереди были софиты, камеры, сотни глаз. Он должен был собраться, должен был снова стать собой.       Но кто теперь был этим «собой» — он уже не знал.

***

      Огромные стеклянные двери съёмочного павильона отсекли уличный воздух, обрушив на плечи хаос.       Шум монтажных пил, крики администраторов в рации, гудение осветительных приборов высотой с трёхэтажный дом — всё это должно было вернуть Серёжу в рабочее русло, заземлить, заставить включить режим суперпрофессионала.       Но мир вокруг продолжал двигаться рывками.       Серёжа шёл по длинному коридору, уложенному серым ковролином, и чувствовал, как под ногами разверзается пустота.       Мимо проносились ассистенты с вешалками, нагруженными блестящими костюмами, пробегали танцоры, кто-то здоровался, кто-то почтительно освобождал дорогу.       Он кивал, уголками губ, растягивая мышцы лица в улыбку, которая уже много лет служила ему непробиваемым щитом.       Один. Два. Три. Четыре.       Он считал про себя секунды между вдохами, потому что если перестать контролировать грудную клетку, дыхание срывалось на хрип. Сердце колотилось где-то в районе гортани, мешающее сглатывать слюну.       — Сергей Вячеславович! Нам нужно утвердить финальный свет на интро! — Перед ним как из-под земли вырос выпускающий редактор с планшетом в руках. Парень что-то быстро говорил, тыкал пальцем в мерцающий экран, где сменялись схемы заливки сцены. — Мы думали пустить холодный неон сзади, а на вас направить тёплый спот, чтобы...       Серёжа смотрел на шевелящиеся губы редактора, но долетал лишь нечленораздельный гул, похожий на помехи в радиоприёмнике. Вопрос повис в воздухе. Секунда, две, три. Парень с планшетом осёкся, уставившись на артиста с лёгким недоумением.       — Сергей? Всё в порядке?       — Да, — Серёжа резко моргнул, силой возвращая себя в реальность. Голос прозвучал слишком сипло, и он поспешно кашлянул, маскируя осечку. — Да, прости. Задумался о партитуре. На интро лучше холодный свет. Максимально холодный. Синий или стальной. Тёплый спот уберите, он разобьёт картинку.       — Понял, перепишу операторам, — кивнул редактор и быстро исчез в толпе.       Серёжа остался стоять посреди прохода.       Холодный синий свет. Зачем он сам это предложил?       Глаза непроизвольно метнулись к главному экрану у входа на сцену, где техники как раз тестировали палитру. Огромный светодиодный массив вспыхнул глубоким, льдисто-циановым оттенком. От которого внутри всё сворачивалось в узел.       Это был цвет глаз Саши, когда тот смотрел на него ранним утром — до того, как мир вокруг просыпался, до того, как включались телефоны и пиарщики начинали обрывать провода.       В памяти, как назло, вспыхнул мелкий, совершенно неважный осколок из прошлого: прошлый год, их редкий общий выходной, залитая солнцем веранда. Саша тогда притащил откуда-то дурацкую, огромную синюю кружку, из которой постоянно проливался чай, и Серёжа ворчал, что её невозможно нормально помыть, а Саша просто смеялся своим бархатным смехом, перехватывал его за талию и прижимал к себе, пахнущий утренней прохладой и чистой кожей.       «Ты слишком много ворчишь, малыш. Расслабься».       Серёжа судорожно втянул воздух через нос.       Не спасти уже.       Сама мысль об этом была похожа на удар. Всё это время, все эти семь лет он строил вокруг них замок из песка, уверяя себя, что они справятся, что они сильнее этой захлёбывающейся желчью толпы в комментариях.       А оказалось — всё зря.       Каждому слову верил, как глупый, слепой мальчишка, влюблённый по уши, готовый подставить спину под любые стрелы, лишь бы Саше было комфортно, лишь бы защитить их хрупкий мир.       А Саша просто взял и перешагнул через всё это. Использование ради карьеры.. Назвал близость — скукой.       В гримёрной было прохладно, кондиционер работал на полную мощность, но Серёже казалось, что он задыхается. Он сел перед огромным зеркалом, окружённым яркими лампами, и упёрся ладонями в колени. Пальцы едва заметно дрожали. На столике перед ним стоял стакан с водой, но стоило протянуть руку, как он понял: не донесёт, расплескает. Дикая, выматывающая злость на самого себя поднялась горячей волной от живота к груди.       «Соберись, давай, соберись», — мысленно приказывал он своему отражению. — «Ты Лазарев. Ты не имеешь права расклеиваться. Не здесь. Не сейчас».       Дверь без стука распахнулась, и в зеркале отразилась фигура главного продюсера. Мужчина в дорогом пиджаке, с вечной гарнитурой в ухе и лицом, которым управляет судьбами прайм-тайма, вошёл уверенно, закрыв за собой дверь на защёлку. Его взгляд сразу зацепился за позу Серёжи, за эти напряжённые плечи и бледное лицо.       — Серёж, — продюсер подошёл ближе, остановившись за его спиной. Голос был лишён экранного дружелюбия — сейчас говорил бизнесмен. — Я сейчас смотрел твой прогон по мониторам из пультовой. Это никуда не годится.       Серёжа не обернулся, продолжая смотреть на него через зеркало.       — Что именно не годится, Олег? Я спел всё чисто, по нотам.       — По нотам ты спел безупречно, ты всегда поёшь безупречно, — продюсер жестковато положил руку на спинку его кресла и наклонился чуть ниже. — Но лица на тебе нет. Глаза пустые, движения зажатые, как у манекена. У тебя премьера главного трека сезона. Публика должна верить, что ты горишь на этой сцене, а ты выглядишь так, будто тебя ведут на эшафот.       Серёжа сжал зубы так, что на скулах заходили желваки. Внутри закипела ярость готовая вырваться наружу.       — Я просто плохо спал. Переутомление после съёмочного пула. Я выдам нужную эмоцию на записи, не переживай. — он старлася не цедить слова, но выходило неубедительно.       — Послушай меня внимательно, — продюсер резко перебил его. — Мне плевать, что у тебя там происходит. Переутомление, семейная драма, личные разборки или кризис среднего возраста — оставь это за пределами сцены. Нам нужен Лазарев А-листа. Сияющий, эмоциональный, идеальный. Ты профессионал, Серёж. Один из лучших в этой стране. Так будь добр, проглоти свои сопли, запри их в самый дальний угол своей души и выдай нам шоу. Люди включат телевизор не для того, чтобы смотреть на твои страдания. Соберись. Через двадцать минут общий сбор на сцене с Полей.       Продюсер развернулся и вышел, хлопнув дверью.       Слова продюсера резанули по живому, но самое страшное было в том, что Олег был абсолютно прав. Шоу-бизнес не прощает трещин.       Ты можешь умирать изнутри, твоё сердце может крошиться на мелкие осколки, но пока горит красная лампа на камере — ты обязан улыбаться.       Он поднялся, подошёл к раковине в углу и включил ледяную воду. Набрал полные пригоршни, швырнул себе в лицо, смывая остатки мыслей. Вода затекала за воротник рубашки, холодила кожу, но этот пожар внутри было не потушить.       Неужели это конец? Неужели семь лет можно вот так, за одно утро, перечеркнуть парой жестоких фраз на кухне?       На лице Сережи не отражалось ни одной эмоции, но глаза скользили по гримерке, по чьим-то, оставленным в спешке, листам, не фокусируясь ни на чём.       Он вспоминал, как ещё месяц назад Саша смеялся в трубке телефона, почти неслышно, чтобы не мешать дублю. Сейчас вокруг было только эхо шагов по полу и голос продюссера в ушах.       Серёжа попытался вспомнить, в какой момент между ними пролегла эта невидимая черта, но память отвечала лишь короткими фрагментами: недосказанность, взгляды через видеозвонки, осторожные прикосновения, которых никто не должен был заметить.       Он с трудом заставил себя вернуться к работе, хотя мысли упорно возвращались к Саше — к его рукам, к тихим разговорам после смены, к тому, чего теперь не вернуть.       Когда Серёжа вышел на съёмочную площадку, там уже всё было готово. Огромные декорации, световое шоу, камеры на местах.       Полина Гагарина стояла в центре сцены в роскошном белом платье, обсуждая что-то с хореографом. Увидев Серёжу, она улыбнулась тёплой улыбкой и помахала рукой.       — Серёжка! Наконец-то! Давай, становись на точку, мы без тебя не начинаем!       Серёжа глубоко вздохнул, мысленно досчитал до пяти и поднялся на подиум. Каждая ступенька давалась с трудом.       — Привет, Поль, — он подошёл, приобнял её за плечи, стараясь, чтобы его объятия не казались деревянными. Полина была чуткой, слишком хорошо знала его много лет, и этот факт сейчас пугал.       Она отстранилась, собираясь что-то сказать, но её взгляд замер на его лице. Улыбка на её губах медленно угасла. Она прищурилась, разглядывая синяки под его глазами, которые даже гримёры не смогли полностью перекрыть, и ломаную линию рта, которой он пытался улыбаться.       — Серёж... — тихо, так, чтобы не услышали стоящие рядом операторы, произнесла она. — Что с тобой? Ты сам на себя не похож. У тебя что-то случилось?       — Всё нормально, Полечка, — он отмахнулся, стараясь, чтобы его голос звучал легко и непринуждённо, хотя внутри всё сжималось от страха быть разоблачённым. — График безумный, ты же знаешь. Двенадцатичасовые смены, перелёты. Просто не выспался сегодня, голова раскалывается. Начнём репетицию? Режиссёр уже нервничает.       Полина явно не поверила ни единому слову. Она посмотрела на него пронзительным взглядом, в котором читалось сочувствие, но понимая специфику места, не стала настаивать. Она лишь мягко сжала его ладонь своими тёплыми пальцами.       — Ладно. Но если тебе нужно будет сделать паузу — просто скажи мне, хорошо? Мы притормозим процесс.       — Спасибо. Всё в порядке, погнали, — Серёжа занял свою исходную позицию.       Врубился фонограммный бит. Тяжёлый, бьющий прямо по натянутым нервам. Серёжа поднял микрофон. Песня, которую они репетировали уже две недели, обрела добивающий смысл. Её написал Саша. Каждую строчку, каждую рифму Малиновский выводил сам, возможно, сидя в том самом доме в Павлово, пока Серёжа спал рядом. Тогда это казалось красивой лирикой, общей тайной, а теперь — заранее подготовленным сценарием их казни.       Порой так сложно,       Принять, что без любви невозможно…       Голос Серёжи вступил вовремя — профессиональные алгоритмы внутри него сработали безупречно, даже когда сознание плавилось. Навстречу шла Полина, её белое платье мягко подсвечивали синие неоновые лучи. А перед глазами стояла утренняя залитая солнцем кухня и холодная усмешка Саши.       Обманывать себя, что не нужно       Тихо засыпать на руках твоих…       Серёжа запел эту строчку, и горло сдавило спазмом.       На руках твоих..       Те руки, которые ещё ночью обжигали его кожу, а утром застёгивали замки на дорожных чемоданах, вычёркивая семь лет жизни. Он обманывал себя. Все эти годы обманывал, веря, что они справятся.       Проходит время       Слова, что оно лечит, неверны       Хоть нитками зашей по живому…       Полина подхватила вторую часть куплета, её чистый вокал взлетел под купол павильона, но Серёжа её почти не слышал. В ушах стоял Сашин хриплый голос:       «Между нами давно ничего нет. Скучно».       Не лечит время. Ни хера оно не лечит. Серёже казалось, что его прямо сейчас режут без наркоза, заставляя стоять ровно под прицелом трёх операторских кранов.       Вспыхнули мощные прожекторы, заливая сцену льдистым светом, и наступило время припева. Их голоса слились в один оглушительный аккорд.       Слова разбили наши сердца       А мы с тобою два дурака       Увы, не получился хеппи-энд       История, которой больше нет…       Саша сам написал этот финал. Сам назвал их «двумя дураками». Каждое слово его текста теперь разрывало грудную клетку, выходя наружу отчаянным вокалом. Серёжа не играл драму, которую требовал продюсер — он исходил кровью прямо перед камерами. К горлу подкатили жгучие слёзы. Они застилали зрение, мешая видеть режиссёрские маркеры на полу. На развороте хореографии Серёжа резко отвернулся от объективов, делая три коротких, судорожных вдоха через рот. Свободная левая рука сжалась в кулак так сильно, что ногти пробили кожу на ладони. Только эта вспышка помогла удержаться на грани и не разрыдаться посреди сцены.       Вступил второй куплет, и Серёжа повёл партию дальше, чувствуя, как Сашины стихи бьют по самым больным точкам.       Душа так хочет       Все мысли о тебе обесточить       Из памяти стереть все маршруты       Точки удалить наших адресов…       «Точки удалить наших адресов» — пульсировало в голове наперекор биту. Саша прямо сейчас удалял их общий адрес. Съезжал из Павлово. Сжигал маршруты, по которым они возвращались друг к другу после изнурительных гастролей.       На скорости влететь в невесомость       Не вспоминать тебя больше никогда..       Последнюю строчку Серёжа выдохнул на пределе связок, вложив в неё всю скопившуюся внутри ярость, боль и тоску. Музыка резко оборвалась на финальном затихающем аккорде. В павильоне повисла тишина, разбиваемая лишь его тяжёлым, рваным дыханием. Из пультовой донёсся голос режиссёра в громкоговоритель:       — Стоп! Снято. Отлично, ребята, по эмоциям просто разрыв. Сергей, Полина — браво. Десять минут перерыв на перестановку света.       Серёжа медленно опустил микрофон. Полина посмотрела на него — в её глазах стояли настоящие слёзы, она слишком остро считала его состояние через это бешеное вокальное слияние. Но он не мог сейчас встретиться с ней взглядом. Развернувшись, Серёжа быстро сошёл с подиума и направился за кулисы, в спасительную темноту, подальше от софитов, чтобы найти угол, где можно было наконец перестать держать лицо.

***

      В первый день Серёжа вообще ничего не понял. Как, впрочем, во второй и в третий.       С его безумным графиком просыпаться в пустой постели и в спешке улетать на съёмки к семи утра было привычным делом.       Так проходили дни..       Тело двигалось по инерции, выработанной годами. Он на автомате бросал грязные чашки из-под эспрессо в раковину, оставлял разбросанные вещи на кресле в прихожей и уезжал, уверенный, что это — временно. Просто очередные гастроли, очередной плотный пул репетиций, обычная рабочая суета. Мозг цеплялся за рутину, защищаясь от осознания катастрофы.       Осознание всё таки накрыло, правда аж на седьмые сутки.       Серёжа вернулся со съёмок за полночь. В огромном доме в Павлово было темно. Он зашёл на кухню, зажёг свет и замер. Керамические кружки на кухонном острове скопились в пирамиду. Вещи продолжали валяться на полу точно в тех же позах, в каких он бросил их три дня назад. Кровать на втором этаже встретила его пустыми простынями.       Никаких крепких рук, которые обычно обнимали со спины, носа утыкающегося в затылок, стоит только подойти к окну.       Саша ушёл.       Два слова ударили в барабанные перепонки с такой силой, что в ушах зазвенело. Руки мгновенно ослабли, став ватными. Серёжа не успел дойти до стула — колени подогнулись, и он медленно сполз спиной по кухонной стене на кафельный пол. Закрыл лицо ладонями, пытаясь удержать воздух в груди. Из горла вырвался стон, переросший в сотрясающий всё тело плач.       Как так вышло?       Почему он просто стоял и слушал всё то, что Саша говорил? Почему не закричал, не разбил к чёртовой матери этот выкипевший кофейник о стену? Почему не схватил Сашу, не вцепился в его запястья, не заставил замолчать? Надо было кричать, что они справятся, что плевать на карьеру, на пиарщиков, на грязные статьи и комментарии. Надо было пообещать, что Малиновскому больше не придётся ничем жертвовать, что он сам всё уладит, сам закроет рты всем журналистам в этой стране.       Но он смолчал. И теперь сидел на полу особняка, размазывая слёзы по лицу, вместо того чтобы ловить губами тёплые улыбки по утрам и чувствовать родной запах. Вместо того чтобы строить то будущее, о котором они шептались в темноте. Будущее, где в этих огромных пустых комнатах должен был звучать смех их общих детей.       А вся правда на самом деле оказалась проще.       Саше он больше не был нужен. Вот и всё.       От этой мысли внутри родилось что-то уродливое. Серёжа истерично рассмеялся, тут же переходя на кашель. Он тёр лицо ладонями до красноты, пытаясь силой вернуть себя в реальность, сообразить, где верх, где низ.       Сквозняк из приоткрытой террасы пополз по полу, обжигая ледяным воздухом голые ступни, но Серёжа не шевелился. Тишина этого огромного дома больше не казалась безопасной — она пугала,подчёркивая каждую секунду его одиночества.       Он повернул голову и посмотрел в огромное панорамное окно. Оказывается, если сидеть на самом полу, в самом углу кухни, угол обзора менялся. Из этой точки было видно, как много звёзд на ночном небе.       Тысячи мелких, ярких точек на чёрном полотне.       Серёжа смотрел на них сквозь пелену высохших слёз и думал: почему они с Сашей за семь лет ни разу не сели вот так вместе? Почему никогда не смотрели на небо, не останавливались, не дышали?       Ах да. Работа. Вечная, нескончаемая гонка за статусом, за проектами, за контрактами. Забитые графики, съёмки в Главкино, бесконечный страх не успеть, упустить, недобрать. Они строили эту идеальную жизнь так упорно, что забыли просто жить друг ради друга.       Так глупо. Боже, как же это глупо.       Говорят, одиночество закаляет. Делает сильнее. Превращает в лучшую версию себя.       К хренам.       Серёжа встаёт и поднимается по бесконечным лестницам в спальню. Швыряет телефон на кровать и гаджет падает на покрывало. Сам он валится спиной на матрас, прикрывая глаза. Веки сухие, словно под них насыпали мелкого песка. Внутри — пустота, что жрёт его изнутри сантиметр за сантиметром. Четыреста квадратных метров мёртвой тишины элитного посёлка, в которой некому его услышать.       — За что мне это?       Шёпот срывается с губ в пустоту комнаты. Вопрос без адресата. Непонятно кому.       Саша не отвечает. Две недели. Две чёртовых, бесконечных недели. Малиновский даже не прочитал сообщения. Серые галочки в мессенджере неподвижны. Он даже не открыл чат. Стёр. Выбросил. Заблокировал. Вычеркнул семь лет жизни одним движением пальца по экрану.       Серёжа заставляет себя встать. Колени подкашиваются, в глазах на мгновение полыхает тёмная вспышка — голова кружится от резкого подъёма. Желудок моментально сводит спазмом и громко урчит. Мысль о еде вызывает лишь подступающую к горлу тошноту. Серёжа игнорирует голод и медленно плетётся в ванную.       Смотрит в зеркало. Из рамы на него глядит истощённое лицо, отросшая за эти недели щетина.       Серёже сорок три, но сейчас из заляпанного стекла на него смотрит старик. Глаза тусклые, белки исчерчены кровавой сеткой — капилляры полопались от недосыпа и ночных судорог. Под глазами залегли тяжёлые полукружья. Кожа шелушится на скулах, туго обтянув кости.       Он включает ледяную воду. Срывается на вдох, когда горстями плещет её в лицо. Холод обжигает, сводит челюсть, стекает крупными каплями за воротник, вызывая противный озноб по спине.       Лучше не стало. Фокус не удался.       Любовь всей его жизни, собрал чемоданы и бросил. Перед уходом плеснув в лицо:       «Я тобой пользовался».       Как ни пытайся убедить себя, что это была просто минутная злость, изощрённая ложь, чтобы сделать больнее — не получается. Саша молчит. Не звонит. Не пишет. Словно человека никогда не существовало в природе. Словно все эти годы Серёже просто приснились.       О присутствии Малиновского в этом доме теперь напоминает только его собственный внутренний голос. Он включается каждое утро, стоит Серёже открыть глаза и уставиться на пустую, неразобранную половину двуспальной кровати:       «Ты сам всё разрушил. Виноват только ты. Недоглядел. Не удержал».       — Да не виноват я!       Крик срывается на сип и бьётся в холодный кафель ванной. Серёжа смотрит в собственное отражение. Дрожащие пальцы стискивают влажный край раковины. В зеркале — абсолютный незнакомец с чужим взглядом. Две льдинки вместо глаз.       Не виноват ли? Действительно? Если бы уделял больше времени, если бы не прятал его от камер, если бы...       Серёжа резко трясёт головой. Идёт вниз, на кухню.       Домашние штаны откровенно болтаются на бёдрах. Кожаный ремень затянут на самую последнюю, наспех проколотую дырку, но тяжёлая ткань всё равно собирается некрасивыми складками на поясе. Трикотажная футболка растянута у ворота, ткань огрубела, высохнув от пролитых слёз. Она небрежно спадает с левого плеча, обнажая резко заострившиеся ключицы. Ещё месяц назад их не было видно под тренированной мускулатурой. Теперь он тает.       На секунду захотелось закурить. Он всерьёз думал об этом — даже сделал шаг к прихожей, потянулся к карману куртки, где могли заваляться чьи-то старые, забытые гостями сигареты. Вовремя одёрнул руку. Прижал ладонь к груди. Нет.       Не ради себя — ради детей, которые временно у няни.       Не потому, что Серёжа плохой отец. Просто он не хочет, чтобы они видели его истерику. Отец должен быть сильным. Артист А-листа обязан быть безупречным.       «Я тобой пользовался».       Отвратительные слова. Они стоят комом в горле. Серёжа морщится, сглатывает горькую слюну. Включает кофемашину. Какой это по счёту стакан за этот единственный, долгожданный выходной — думать не хочется. У него нет сил считать. Как нет сил есть, заталкивать в себя пищу, как нет сил продолжать бесконечно оправдывать Сашу или винить себя.       Может, оно и к лучшему? Наверное, так правильно?       Первый глоток. Ледяные пальцы едва удерживают чашку. Горячая жидкость обжигает язык, пуская тепло по пищеводу. Серёжа прищуривается, смотрит на тёмную гладь в чашке:       — И ты предатель?       Кофе молчит. То ли не умеет говорить, то ли ему нет дела до душевных терзаний самого Сергея Лазарева.       Может, и к лучшему, что Саша вывалил эту правду сейчас? Не через десять лет, не тогда, когда Серёжа сделал бы ещё один серьёзный шаг?       Рационально — мысль дельная.       Вот только, почему пальцы крупно дрожат, керамическая чашка с противным стуком бьётся о мраморную столешницу острова, из горла вырывается всхлип?       Серёжа даже принципиально не меняет постельное бельё вторую неделю. Он задыхается им по ночам, утыкается лицом в измятую ткань и выливает туда свои слёзы, пока простыни не высыхают от тепла его тела.       — Да ничего не к лучшему, — шёпот окончательно ломается, превращаясь в рваный вздох.       Как это может быть к лучшему, если он дышать без Малиновского не может?       Каждая попытка расправить лёгкие причиняет боль. Раньше, на долгих гастролях, было иначе. Саша был далеко, но он существовал. Он был дома, был в строчках мессенджера, был будущим.       А теперь?       Словно Серёжа уехал в тур, вернулся в их крепость, а ему с порога объявили: никакого Саши никогда не существовало. Тебя обманули. Ты придумал эти семь лет от начала и до конца.       Серёжа медленно обводит мёртвый дом тяжёлым взглядом. Пустая кухня, большая ванная комната, спальня с пахнущей чужим парфюмом постелью. Кажется, в этих метрах никогда ничего не было. Ни глупого смеха, ни долгих разговоров за полночь, ни сумасшедших объятий прямо у входа. Ни дикого секса на этой самой столешнице, когда летели на пол бокалы и Сашины пальцы оставляли багровые полосы на его бёдрах. Всё стёрто.       Кажется, он всю свою сознательную жизнь прожил именно так. В одиночестве. Без любви. Без своего человека.       Справедливо ли Саша с ним поступил? В Сашиных глазах — скорее всего да. Малиновский всегда умел находить себе оправдания.       А в Серёжиных глазах больше не отражаются цвета этого мира. Нет искр. Нет мыслей. Только две ледяные корки, которые трескаются под напором внутреннего пожара и тут же затягиваются обратно, блокируя душу.       Отказывают ноги. Он опускается на стул, едва не промахнувшись мимо сиденья. Мелкая дрожь в пальцах не проходит, она затапливает предплечья, бьёт под лопатки. В висках метрономом стучит всё тот же чужой, Сашин голос:       «Ты сам всё разрушил. Виноват только ты».       Серёжа закрывает глаза, роняя голову на скрещенные руки.       Ничего не изменилось.       Серёжа не услышал, как к дому подъехала машина. Не услышал, как глухо хлопнули массивные автомобильные дверцы на подъездной дорожке. Весь этот огромный внешний мир с его звуками давно перестал для него существовать, замкнувшись в границах павловского мавзолея.       В какой-то момент тишину комнат разорвал дверной звонок. Затем ещё раз. И ещё.       Длинные, нервные, трели без пауз и передышек. Следом раздался грохот ключей, скрежещущих о замок, и сквозь дубовую обшивку прорвался громкий, до боли знакомый голос Шастуна:       — Лазарев! Открывай, блять! Я знаю, что ты там, не майся хернёй!       Тяжёлая дверь с грохотом распахнулась, ударившись о ограничитель. В прихожую ввалился Антон — дёрганный, взъерошенный, в какой-то полумятой оверсайз-футболке, которую он явно натягивал на себя второпях, уже выбегая к машине. Его зелёные глаза бешено бегали по коридору, сканировали лестницу на второй этаж и, наконец, замерли на фигуре Серёжи, застывшей в проёме кухни.       Позади Антона, мягко и плавно закрывая за собой дверь, зашёл Арсений. В одной руке он держал тяжёлый пакет из супермаркета, а в другой — побрякивал связкой ключей от их собственной, общей квартиры.       Серёжа не двигался. Он стоял, бессильно привалившись плечом к деревянному косяку, и смотрел на парней пустыми глазами. Они давно не виделись из-за того что каждый был занят своими проектами. Договорились встретиться и повидаться. Ребята пригласили его на шоу «импровизация» и они хотели сегодня обсудить предстоящий выпуск. Но Серёжа просто не смог.. Не смог заставить себя сделать хоть что-то ещё.. Написал лишь одно жалкое смс..       Антон осекся на полуслове. Весь его запал, весь этот командный тон испарился в секунду. Шастун замер, втянув носом воздух. Слово застряло у него в горле, когда он разглядел, что осталось от Лазарева.       Антон сделал широкий шаг вперёд, почти налетел на Серёжу, схватил его за худые плечи и сжал пальцы, словно пытался убедиться, что перед ним живой человек, а не голограмма.       — Ты… ты чего? Совсем головой поехал? — Голос Антона дрогнул, упав на октаву вниз. — Почему ты не звонил раньше? Почему молчал, Серый?       Серёжа вновь молчал. У него не было слов, чтобы ответить. В больших, горячих ладонях Шастуна он ощущал себя тряпичной куклой, у которой внутри вместо хребта — прелая солома. Стоит Антону разжать пальцы, и он просто осядет бесформенной кучей на коврик у двери.       Когда ты доходишь до предела, тебе становится глубоко плевать на статус, на А-лист, на то, что ты Сергей Лазарев. Ты просто хочешь, чтобы тебя перестали трогать.       Антон повернул голову, ища глазами Арсения. Это длилось всего долю секунды, но Серёжа сразу с досадой считал этот жест.       Шастун искал свой якорь. Он всегда так делал, когда земля уходила из-под ног.       Арсений, стоящий у вешалки, встретился с Антоном взглядом и едва заметно для чужих глаз кивнул:       «Держи себя в руках. Я тут. Всё под контролем».       И Антон послушно, шумно выдохнул, расслабляя плечи.       — Так, — сказал Арсений спокойным тоном, проходя на кухню мимо застывших мужчин. — Дайте мне пять минут.       Он поставил тяжёлый пакет на кухонный остров и цепким взглядом оценил фронт работ, а оценивать было что.       Пирамида из керамических чашек с засохшей кофейной гущей, хлебные крошки, забытая, открытая пачка тостового хлеба, который уже начал черстветь и покрываться плесенью.       Арсений подошёл к холодильнику, распахнул дверцу, поморщился от тяжёлого запаха и достал кастрюлю с прокисшим супом. Вылил тухлую жижу в шредер раковины, врубил воду, тщательно сполоснул нержавейку. Быстро завязал плотный мусорный пакет, набив его скопившимися на столешнице упаковками от старой доставки, и отставил его к выходу. Достал из верхнего шкафчика чистые кружки, проверил их на просвет, заварил свежий, крепкий чёрный чай с бергамотом.       Арсений делал то, что умел лучше всего в этой жизни — он наводил порядок там, где воцарился хаос.       Серёжа безразлично наблюдал за его движениями.       Господи, если бы Арсений мог вот так же, руками, залезть ему в черепную коробку и навести порядок в голове. Выбросить этот Сашин текст, вымыть дочиста рецепторы от запаха гари, выставить к чёрту весь мусор.       Он беспомощно перевёл взгляд на взволнованного Антона, который застыл рядом, пытаясь отыскать в осунувшемся лице друга хоть какие-то признаки жизни, а затем снова посмотрел на Попова.       «Почему они справились?»       Этот вопрос жёг Серёжу сильнее, чем ледяная вода в ванной.       Почему у этих двоих получилось сохранить, выгрызть и удержать свою любовь за те мучительные, сумасшедшие десять лет, что они были вместе?       Им ведь, блять, было ни разу не легче. Скорей, даже хуже. Громкие скандалы внутри коллектива, вечные кулуарные ссоры, сумасшедшие фанатки, которые лезли под кожу, шипперили, дежурили у подъездов и выворачивали каждую деталь их личной жизни. Один только Стас Шеминов с его жёсткими контрактами, штрафами и запретами на любые публичные проявления стоил целого круга ада. Им ломали карьеру, их заставляли молчать, их пытались развести в разные стороны продюсеры и директора.       А они вот — стоят сейчас на его кухне. Приехали вместе на одной машине. Смотрят друг на друга с такой любовью, о которой не нужно кричать. Заботливо, без лишних расспросов убирают его грязь и понимают друг друга вообще без слов — по одному мимолётному повороту головы.       Почему им было можно быть счастливыми, вопреки всему миру, а Серёже — нет?       Антон тем временем осторожно перехватил Серёжу за локоть и усадил на высокий барный стул. Лазарев даже не подумал сопротивляться. Он опустился на сиденье, как сломанная шарнирная кукла, у которой перерезали нити управления.       Шастун тут же присел перед ним на корточки, упёрся длинными руками в свои колени и заглянул Серёже снизу вверх прямо в лицо:       — Серый. Ты когда ел в последний раз?       Серёжа завис. Мысли ворочались медленно. Он честно попытался перебрать в памяти последние дни, но они слились в одну полосу.       — Вчера? — предположил он.       — Врёшь, — отрезал Антон, и в его зелёных глазах блеснула злость напополам с испугом.       — Вру, — Серёжа попытался улыбнуться, но мышцы лица свело судорогой. Он опустил голову, принимаясь исследовать ногти на собственных дрожащих пальцах.       Антон подскочил, собираясь снова ринуться к холодильнику, чтобы найти там хоть что-то съедобное, но путь ему мгновенно перегородил Арсений. Попов просто вырос между Шастуном и кухонной дверцей, положил ладонь ему на плечо и чуть надавил вниз:       — Я сам всё сделаю. Сядь, Шаст. Поговори с ним.       Шастун замер на секунду, глядя на Арсения, затем выдохнул сквозь сжатые зубы, послушно кивнул и сел на соседний стул рядом с Серёжей.       Серёжа продолжал смотреть на них из своего угла.       На то, как Арсений плавно двигался по чужой кухне, словно всю жизнь здесь жил. Он доставал из привезённого пакета свежий хлеб, резал аккуратными ломтиками сыр, доставал масло — всё самое простое, что можно было запихнуть в человека без долгой готовки.       И на то, как Антон, всё ещё взвинченный до предела, никак не мог найти себе места на стуле, но каждые тридцать секунд бросал короткие, проверяющие взгляды на Попова. Сверялся. Искал опору, подпитывался его спокойствием.       Их любовь не нуждалась в громких словах. Она вся была зашита в мелких, подсознательных жестах.       В том, как Арсений, проходя мимо стула Антона, на пару секунд задержал ладонь на его напряжённом загривке — и Шастун тут же, словно по щелчку переключателя, перестал бешено трясти правой ногой. В том, как Антон, принимая от него чашку со свежим чаем, накрыл пальцы Попова своими.       Они не играли на публику. Они дышали в унисон, и это было больнее любых Сашиных слов.       А понимать невыносимо больно.       Понимать, что Серёжу в этой жизни больше вот так никто не обнимет. Никто не прикроет спину. Никто не уберёт за ним чашки просто потому, что ему хуёво. Никто не поймёт по одному взгляду.       Потому что у Серёжи ведь было точно так же. Было. Семь чёртовых лет он думал, что у них с Сашей точно такой же монолит.       — Я написал вам утром… — тихо, произнёс Серёжа, сглатывая подступившие к горлу слёзы. — Простите.       Антон резко поднял голову. Его пронзительные глаза остановились на друге.       — Утром? Серёж, мы как твою простыню в телеге прочитали — сразу прыгнули в машину и выехали со двора. Я звонил тебе раз пять, пока мы по Новой Риге неслись. Ты трубку вообще не брал.       Серёжа медленно повернул голову к телефону, который так и лежал на краю стола. Пожал плечами, чем вызвал раздраженный вздох Шастуна.       Экран был тёмным. Пять пропущенных от Шаста. Он действительно их не слышал.       Да и как тут, блять, услышишь телефон, если у него внутри, кажется, началась настоящая биполярка? Настолько часто, чётко и громко в его голове теперь звучали чужие голоса. То Сашин ядовитый шёпот, то его собственное растоптанное эго, кричащее, что он ничтожество.       — Пятый день просыпаюсь со слезами, — зачем-то вслух сказал Серёжа, тупо глядя в серую поверхность стола. Он не хотел этого говорить, это было жалко, унизительно для мужчины его статуса, но слова сами лезли наружу. — Просто открываю глаза утром и начинаю реветь. Сегодня понял, что больше не могу. Всё. Край.       Антон тяжело сглотнул, сжав кулаки на коленях. Арсений на секунду замер у плиты с чайником в руках, лицо его на мгновение окаменело, но он быстро взял себя в руки. Шагнул к столу и поставил перед Серёжей тарелку с бутербродами.       — Ешь, — коротко, не терпящим возражений тоном приказал Попов. — Сначала жуй, потом будешь говорить.       Серёжа как послушный ребёнок в детском саду, потянулся пальцами к куску хлеба. Откусил половину. Жевал медленно, через силу, совершенно не чувствуя вкуса — сыр казался куском безвкусного пластика, но пустой желудок тут же отозвался внутри урчанием.       — Две недели, — заговорил Серёжа, едва проглотив первый кусок, и его голос снова дал петуха. — Две недели прошло, парни. Он даже не прочитал. Ни одного сообщения. «Прости» ему писал, извинялся, просил поговорить, объяснить, что не так. А там… просто неактивные галочки. Он меня заблокировал везде.       Антон так сильно сжал зубы, что на его худых скулах заходили желваки. Арсений чуть прищурился, глядя в окно, но промолчал, лишь сильнее выпрямил спину.       Серёжа заметил эту их синхронную реакцию и горько усмехнулся.       Арсений всегда в их паре был холодным разумом, пока Антон оставался горячим сердцем. Они так идеально дополняли друг друга. Как чёрное и белое. Как инь и янь.       А Серёжа теперь — кто? То ли просто оторванный кусок инь, то ли выброшенный за ненадобностью янь.       То ли вообще никто. Просто Серёжа.       Пустая оболочка со звучной фамилией на афише.       — Он сказал мне перед уходом… — Серёжа замолчал, чувствуя, как внутри всё покрывается стыдом. Ему было стыдно признаваться друзьям, во что его макнули. — Он сказал, что просто пользовался мной все эти годы. Что это был расчёт для его карьеры. И что ему со мной… скучно.       Антон шумно выдохнул сквозь нос, резко откинулся на спинку стула и потёр лицо обеими ладонями, едва не сдирая кожу.       — Блять… Какая же он мразь. Я его убью, Серёж. Клянусь, я найду этого урода и просто бошку ему разобью, — с трудом сдерживая нарастающее бешенство, прорычал Шастун.       — Не убьёшь, —ледяным тоном отозвался Арсений. Он внимательно смотрел прямо на Серёжу, но обращался исключительно к Антону. — Ты никого не убьешь, Шаст, потому что это вообще ничего не решит. Только хуже сделаешь.       Антон яростно вскинулся, едва не перевернув стул:       — Да мне плевать, Арс! Ты посмотри на него! Ты видел вообще, во что Лазарь превратился за две недели?! Он же тает!       — Видел, — Арсений даже не повысил голос. — Отлично всё видел. Именно поэтому и говорю — сядь и закрой рот. Ему сейчас не твоя месть дебильная нужна. Ему другое нужно.       Серёжа слушал их перепалку абсолютно отстранённо, словно сидел за толстым звуконепроницаемым стеклом. Голоса друзей доносились до него еле-еле. Внутри ничего не отзывалось — ни злость на Сашу, ни благодарность парням.       Только пульс стучал в висках: тук-тук-тук.       — Справедливо ли он со мной поступил? — вдруг спросил Серёжа в никуда, перебивая их спор.       Этот вопрос все последние дни неотступно вращался в его голове, как заевшая пластинка. Он перебирал сотни вариантов, вспоминал их ссоры, свои гастроли, Сашины обиды, пытался найти логику, оправдание, хоть какую-то зацепку. Он просто смертельно устал думать.       Антон мгновенно открыл рот, собираясь выдать очередную тираду матов в адрес Малиновского, но Арсений опередил его, перехватив инициативу:       — Нет.       Серёжа медленно поднял голову. Арсений смотрел на него, словно пытался пробить своими синими глазами ледяную корку на его душе. Лазарев даже поёжился от этого взгляда, настолько он был пронизывающим.       — В его голове — да, наверное, справедливо, — продолжил Попов, роняя слова, что били по сердцу, но для Сережи были спасением. — Саша нашёл способ сделать себя правым и чистым в этой ситуации, чтобы не мучиться чувством вины. Но это, Серёж, вообще не делает его правым перед Богом или перед тобой. Это просто значит, что он трус. Он ушёл так, чтобы ты не смог ему ответить.       Серёжа медленно кивнул. Слова Арсения попали в цель, немного разбавив туман в голове. Пальцы на кухонном столе всё ещё подрагивали, но горячая чашка в руках, по крайней мере, больше не билась о столешницу.       Антон долго смотрел на разбитого, исхудавшего друга, а затем протянул свою длинную руку через стол и полностью накрыл холодные пальцы Серёжи своей тёплой ладонью.       Арсений бесшумно подошёл ближе. Встал за спиной Антона, положил свою ладонь ему на правое плечо. Это был их личный жест, которым Шастун держался за реальность. Но сейчас через это прикосновение Арсений словно транслировал силу им обоим. Он держал их двоих.       — Я дышать без него не могу, парни… — выдохнул Серёжа.       Голос окончательно треснул, сломался на последнем слове, превратившись в всхлып. Из глаз снова брызнули слёзы, оставляя горячие дорожки на коже скул.       Почему-то вот так — вываливать свою позорную слабость и беспомощность перед друзьями, которые сами прошли через ад, было в миллион раз легче, чем признаваться в этом самому себе в пустой спальне.       Антон сжал его пальцы ещё сильнее, заставляя почувствовать чужое тепло.       — Мы рядом, Серёга, — сорванным голосом произнёс Шастун, и в его глазах тоже блеснула влага. — Слышишь меня? Мы здесь. Ты не один.       Арсений ничего не сказал. Он вообще не любил утешающих фраз, которые ни хера не лечат. Но когда Серёжа окончательно сломался, беспомощно опустил голову на сложенные на столе руки и зарыдал навзрыд, впервые за две недели отпуская внутренний зажим, Попов не дал Антону панически вскочить с места или начать суетиться. Он чуть сильнее сжал плечо Шастуна, удерживая его рядом с другом.       Второй свободной рукой Арсений налил в кружку Серёжи ещё горячего чая. Бесшумно подвинул ближе сахарницу. И остался стоять за их спинами — стена, готовая держать этот удар столько, сколько потребуется.       Серёжа отодвинул тарелку. Он смог впихнуть в себя только половину бутерброда — и то через силу, запивая каждый кусок чаем, чтобы просто пропихнуть массу сквозь сжавшееся горло. Антон отслеживал каждое движение его челюсти, буравя тяжёлым взглядом, готовый в любую секунду снова включить режим давления. Арсений забрал пустую кружку и убрал её в раковину.       Серёжа потянулся к карману и достал телефон.       Заставка. Они так и не сменил её за эти две недели. Общий снимок, сделанный на каком-то пляже в августе прошлого года. Саша щурится от бьющего солнца, закинув голову и открыто смеётся прямо в объектив, а Серёжа утыкается носом в его загорелый висок. Счастливые, живые, защищённые от всего мира.       Сейчас эти пиксели резали сетчатку почище осколков разбитого зеркала.       Серёжа разблокировал экран, зашёл в мессенджер и, перевернув аппарат, протянул его Антону.       — Смотри.       Шастун перехватил мобильный. Вчитался. На его лице мгновенно проступила бледность.       Две блёклые серые галочки. Они стояли напротив каждого сообщения, выстроившись в бесконечный ряд. Десятки кусков текста — и ни один не прочитан.       Антон медленно листал вверх, прокручивая длинные, путаные абзацы отчаяния, которые Серёжа исступлённо строчил в первые пару суток:       «Саша, пожалуйста, вернись, давай просто поговорим»              «Я не понимаю, что произошло, объясни мне»              «Если я в чём-то виноват — я извинюсь, я сделаю всё, что ты скажешь, только не молчи»       Потом строчки становились короче. Текст осыпался, превращаясь в выдохи.              «Саш».              «Ответь».       «Пожалуйста».       Последнее сообщение датировалось сегодняшней ночью. Три часа двенадцать минут. Одно-единственное слово, зависшее в пустоте:       «Зачем?»       И снова — две серые галочки.       Антон пролистнул в самый верх, туда, где Серёжа унижался, вымаливал прощение, брал на себя вину за то, чего не совершал. Извинялся просто за то, что любил, что верил каждому слову в темноте спальни. Даже смотреть на это со стороны было невероятно больно.       — Я звонил, — Серёжа произнёс это выпотрошенным голосом, глядя в одну точку на полу. — В первый день шли обычные гудки. Долго, до самого сброса. На вторые сутки — сразу короткие. Занято. Потом включился автоответчик.       Антон ткнул пальцем в Сашин профиль, открывая карточку контакта. Круглая аватарка, где Саша стоял в стильном пальто на фоне студии, исчезла. Вместо неё светился пустой серый кружок с инициалами. Никаких «был в сети недавно».       — Он… он тебя в блок кинул? — голос Антона заметно сел.       — Удалил аккаунт. Или симку выбросил, номер сменил. Я не знаю, Шаст. Я пробовал набрать его с рабочего телефона Миши — то же самое. Автоответчик. Глухо.       Арсений всё это время стоял у панорамного окна, скрестив руки на груди. Он не подходил ближе и не пытался заглянуть в экран — ему с избытком хватало того, как стремительно менялось лицо Антона, как каменели его челюсти.       — Семь лет, — тихо произнёс Серёжа, забирая телефон обратно из рук Шастуна. — Семь лет жизни в одного человека. Без остатка. Всё в него вложил. А он меня — вот так. Как ветошь. Даже не прочитал.       Он перевернул телефон экраном вниз, пряча заставку.       Антон вскочил с места так резко, что высокий барный стул отъехал назад, едва не перевернувшись на полированном полу.       — Какая же он конченая, расчётливая мразь! — выплюнул Шастун, заметавшись по кухне.. — Без единого, блять, нормального, слова в лицо? Я ему сейчас сам наберу, я из-под земли этого гада достану, я ему устрою...       — Не надо, — оборвал его Арсений. Попов даже не шелохнулся у окна, но его тон подействовал на Антона как ушат воды. — У тебя нет его нового номера. И у меня нет. И ни у кого из наших общих знакомых нет, Шаст. Да и не ответит он. Вроде ж не дураком был.       Антон замер посреди кухни и растеряно посмотрел на Арсения, а затем на Сережу.       Лазарев лишь кивнул Попову, соглашаясь со словами.       Да, дураком Саша вроде не был. Чего не скажешь о Сереже.       — Молча вычеркнул, — повторил Серёжа, обращаясь исключительно к деревянной столешнице.       Арсений наконец оторвался от подоконника и сел на стул напротив Серёжи. Попов заставил Серёжу встретиться с ним взглядом и Лазарев, сам того не ожидая, не смог отвернуться.       — Люди не исчезают так за одно утро, Серёж, — тихо произнёс Арсений, залезая ещё дальше, чем просто в душу. — Здесь кроется что-то ещё. Либо твой Саша струсил так, что перекрыл себе кислород, лишь бы не видеть твоих глаз, либо его очень грамотно додавили со стороны, либо...       — Либо я ему просто надоел, — грубо перебил Серёжа, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. — Всё гораздо прозаичнее, Арс. Хватит искать двойное дно. Пользовался, выжал всё, что мог для своего продвижения, а потом стало скучно. Надоел.       — Ты сам-то в этот бред веришь? — прищурился Попов.       Серёжа сглотнул. Кадык пошел вверх-вниз на шее.       Ты сам всё разрушил. Виноват только ты.       Под прямым взглядом Арсения шёпот прозвучал не так убедительно.       — Не знаю, — выдохнул Серёжа, роняя плечи. — Я уже ни хера не знаю.       Антон со вздохом плюхнулся обратно на соседний стул. Сильно потёр лицо ладонями, смывая остатки ярости. Посидел секунду, а затем вдруг придвинулся к Серёже, упёрся локтями в стол и произнёс:       — Короче. Ты сейчас будешь есть суп. Ты себя в зеркало видел вообще? Ты ж на скелет похож, Лазарь, у тебя кости наружу торчат. Я отсюда не уеду, и Арс не уедет, пока эта тарелка не опустеет. Понял меня?       Серёжа слабо хмыкнул. Уголок губ дёрнулся вверх.       — Ты сейчас говоришь один в один как моя бабушка.       — Я хуже твоей бабушки, Серый. Я Шастун. Если надо — я тебе эту ложку насильно запихаю. Ешь.       Арсений к этому моменту уже вовсю орудовал у плиты. Он включил конфорку, разогревая привезённый ими в контейнере свежий суп. Запах домашнего куриного бульона с зеленью быстро поплыл по кухне, принося что-то похожее на уют.       И Серёжа вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, почувствовал, как внутренности скрутило от голода.       Перед ним плавно опустилась глубокая тарелка. Рядом легла ложка и пара ломтиков свежего хлеба.       — Ешь, — повторил Арсений, садясь на край острова. — Мы никуда не торопимся. У нас впереди целый день.       Ага, а у Сережи впереди, целая жизнь в одиночестве.       Они что меряются у кого что длиннее?       Серёжа медленно поднял руку, зачерпнул немного бульона, поднёс к губам и проглотил.       Горячая жидкость толкнулась внутрь и теплом разлилась по желудку. Только в эту секунду Серёжа понял, насколько сильно он замёрз за эти четырнадцать дней. Не от сквозняков с террасы.       Там, где раньше ярким пламенем жил Саша, теперь простиралась вечная мерзлота, заледеневшая от слёз. И этот горячий бульон прямо сейчас размывал ледяной панцирь хотя бы на пару микронов.       Антон и Арсений сидели по правую и левую руку от него. Шастун всё ещё транслировал каплю бешенства — это легко читалось по тому, как его длинные пальцы крошили корку хлеба на салфетку, и по тому, как нервно дёргалась его нога под столом. Арсений оставался спокоен, но взгляд всё ещё был прикован к Серёже. Попов явно просчитывал ситуацию на три шага вперёд, думая о чём-то своём, чего пока не считал нужным озвучивать вслух.       — Ты не один, Серёж, — тихо сказал Антон, когда ложка Лазарева в очередной раз звякнула о дно, оставив в тарелке ровно половину. — Слышишь меня? Смотри на меня. Ты не один. Мы здесь, с тобой.       Серёжа поднял глаза и поочерёдно посмотрел на них обоих.       На двух парней, которые, бросив всё, примчались к нему через сотню километров в свой единственный свободный выходной просто потому, что он сломался и написал им на рассвете позорное:       «Я больше не могу».       Которые сидели сейчас на его кухне, делили с ним боль и даже не думали бежать обратно к своей счастливой жизни.       — Спасибо, парни, — тихо произнёс он.       Голос на последнем слоге привычно треснул, но на этот раз не от бессилия.       Это было от того, что лёд у него в груди впервые за две недели дал едва заметную, но вполне реальную микротрещину.

***

POV Александр

      Время замерло, растворившись в пустоте. Сутки больше не делились на двадцать четыре часа — они стали бесконечностью без рассветов и закатов. Не было ничего. Ни пространства, ни жизни. Одно сплошное НИЧЕГО.       Прошло две недели с тех пор, как Саша уехал из их общего с Серёжей дома. Мир окрасился в серые тона, словно ярких красок в нём никогда и не существовало.       Первые дни ощущение потери было настолько остро, что он ловил себя на беззвучных криках в подушку — не столько от боли, сколько от невозможности осознать, как жить дальше. Он анализировал каждый свой поступок, пытаясь понять, в какой момент начал терять контроль над происходящим.       Где же лекарство от этой пытки, что хуже любой другой? Саша ощущал себя так, будто в его сердце медленно проворачивают нож. Каждый день, каждый час, каждую минуту.       Тик-так, тик-так... Часы отсчитывали вечность, и он знал — это никогда не кончится.       Единственным якорем была Вера. Ради неё он заставлял себя держаться. Она не должна была видеть его сломленным, не должна была усомниться в своих розовых воздушных замках.       Но даже в её лице он видел Серёжу. Память подбрасывала образы: вот Серёжа качает на руках крошечную дочку, напевая колыбельную. Его голос, мягкий и обволакивающий, был единственным, что могло её успокоить. В Лазареве всегда горел свет, согревающий всех вокруг. Но постоянные проблемы начали его тушить, а в день, когда Саша поставил точку, он погас окончательно. Тот взгляд… Он выжег клеймо на сердце, став ножом, что не даёт ране затянуться.       «Я поступил правильно. Иначе было нельзя. Наши попытки всё исправить делали только хуже», — твердил себе Саша, словно заклинание. Но маска держалась плохо. Вера, слишком проницательная для своих лет, начала замечать перемены и задавать вопросы. И тогда Малиновский сдался — позвонил матери.       Их отношения всегда были натянуты. Властная, сильная женщина, она не разговаривала с сыном три года, когда тот бросил идею стать юристом и уехал в Москву. Но сейчас, в момент настоящей беды, она откликнулась. Прилетела, сняла квартиру, забрала Веру к себе, пообещав остаться так надолго, как будет нужно. Саше отчаянно требовалось это время в одиночестве.       Он решил утонуть в работе — старый, проверенный способ Серёжи справляться с трудностями. И это помогало. Днём Алекс пропадал в своём новом магазине: сортировал свежие морепродукты, солил рыбу, колдовал над маринадами. Любое действие, лишь бы не думать, лишь бы выключить реальность.       Как-то раз рука сама потянулась к телефону, открыла инстаграм. И первая же публикация — Серёжа. Раньше, в разлуке, Саша жадно ловил эти кадры. Его голос и улыбка с экрана делали мир ярче. Но теперь… Воздух застрял в лёгких. Глаза мгновенно заволокло слезами. Он резко поднял голову, пытаясь не дать им пролиться, но было поздно. Горячие ручьи побежали по щекам. Он с силой вытер их тыльной стороной ладони, снова и снова.       «Я выдержу. И он выдержит. Нам не стоило даже начинать. Мы оба с самого начала знали, что эта любовь нас убьёт».       Вечером для Алекса начинался персональный ад. Едва переступив порог дома, он оставался наедине с мыслями, которые медленно, но верно его уничтожали. Этот поток было невозможно остановить, и хотелось лишь одного — перестать чувствовать. Даже после изнурительного рабочего дня сон не шел до самого утра. И всё начиналось сначала.       Спасение нашлось в вине. Бокал за бокалом, пока реальность не расплывалась и он не падал без сознания. Алкоголь не лечил — он приглушал боль, стирал её, оставляя взамен спасительную пустоту. Даже сны перестали приходить.       Утро взрывалось звоном будильника — резким, бьющим по вискам так, что хотелось швырнуть телефон в стену. Дальше всё по отработанной схеме: таблетки от головной боли, контрастный душ, работа. А вечером — новый круг: вспышки боли, спасение в бутылке и забытье. Дни сливались в один, и Малиновский уже не знал, сколько их прошло.       Он был на работе. Снова.       Механические действия, заученная схема, которую он без конца прокручивал в голове, чтобы не оставить лазейки для других мыслей. Телефоном он почти не пользовался, как и перестал с кем-либо общаться. Лишь изредка звонил матери, чтобы узнать, как дела у них с Верой. Услышав голос дочери, он на мгновение чувствовал, как на душе теплеет, а сердцу становится легче. Но потом боль возвращалась с новой силой.       Сколько времени нужно, чтобы умерла любовь? Чтобы она навсегда покинула сердце? На этот вопрос не было ответа даже у всемогущего «Google».       Саша истерично хмыкнул, прикрыв рот рукой, и продолжил перебирать креветки. Заказов было много, а помощник в отпуске. Да и хрен с ним. Хрен со всеми. Хрен с Серёжей и его карими глазами. С его голосом, который до сих пор звучал в голове. С его телом, которым хотелось обладать снова и снова. ПОХУЙ НА ВСЁ. В душе разрасталась дыра, которую, казалось, уже ничем не заполнить.       Он не сразу заметил, что за ним наблюдают. Лишь спустя время Алекс лениво повернул голову в сторону гостя, заранее равнодушный к тому, кто бы это ни был. Присмотревшись, он узнал брата. Гришу. Но тот жил в Америке и не собирался в Москву.       «Допился, блять. Галлюцинации. Замечательно», — подумал Саша и, безразлично пожав плечами, отвернулся. «С чего бы брату здесь быть? Пора к врачу, пока не началась шизофрения. Какие там первые симптомы?..»       От мыслей его отвлекла тяжёлая рука, опустившаяся на плечо. Резкий рывок в сторону — и он столкнулся с парой глаз, точь-в-точь как его собственные. Словно смотрел в зеркало. И рука казалась до ужаса реальной.       — Гриша? — удивлённо выдохнул Саша, неверяще хлопая ресницами. — Который, мой брат?       — Нет, блять, который Лепс, — усмехнулся Малиновский-старший. Старше всего на пару минут, но это ведь считается? — Привет, братишка.       — Я просто… не поверил, что ты здесь. Подумал, мерещится, — замялся Алекс под серьёзным, изучающим взглядом брата. Гриша смотрел так, будто пытался прочитать всю его подноготную по одному лишь внешнему виду. — Я уже закончил.       — Отлично, значит, поехали домой, — с улыбкой ответил Гриша и направился к выходу.       — Куда? Ко мне? — продолжал задавать глупые вопросы Алекс. Его мозг словно нажал кнопку «выключение».       — Нет, к соседу твоему, — взмахнул руками Григорий. — Да что с тобой такое? Ты будто не в себе. Приедем — и ты мне немедленно всё объяснишь. Почему не брал трубку, почему Вера живёт у мамы и много чего ещё.       Саша сокрушительно вздохнул, однако выхода не было.Теперь брат от него не отстанет. А ему уже начало нравиться это одиночество, эта жизнь по одной и той же схеме. Чувствительность к реальности была почти на нуле. Он почти добился того, чего так искал, — полного безразличия ко всему.       Домой они ехали молча. Алекс смотрел в окно, но видел не город, а лишь пролетающие мимо огни. Они сливались в размытые полосы, как и его мысли. За окнами домов горел свет, и он представлял себе чужие жизни: люди смотрят вместе телевизор, целуют детей на ночь, а потом, оставшись одни, засыпают в объятиях друг друга. Простой, понятный сценарий счастья, которого у него больше не было. Теперь его семья — это только дочь. Всё, что осталось. И он сам, своими руками, разрушил остальное.       Начался дождь. Крупные капли стекали по стеклу, словно слёзы. Казалось, сама природа сочувствовала ему. А может, она оплакивала их роман? Или это была прощальная барабанная дробь умирающей любви? Слишком много этих «может».       Машина остановилась. Алекс вышел, не дожидаясь брата, словно того и не было рядом. На мгновение он и правда забыл, что Гриша здесь. Они так же молча вошли в съёмную квартиру.       Саша, как по навигатору, направился к холодильнику и достал три бутылки вина. Подошел к раковине, сполоснул два бокала — необычная для него щепетильность. Обычно он пил из первого попавшегося, не заботясь о чистоте. Какая, в сущности, разница?       Гриша что-то говорил на заднем плане, его голос проникал в уши, но смысл терялся, не доходя до сознания. Внутри всё было словно обёрнуто плёнкой — Саша слышал только собственные мысли. Он пытался зацепиться за слова, но вместо этого ловил себя на том, что отгораживается от всего, что происходит вокруг, не позволяя себе ни страха, ни облегчения.       — Короче… Есть абхазское, грузинское… — начал перечислять Саша, не слыша ничего вокруг. — Где-то в холодильнике был сыр… Или не было? Может, пару дней назад… или неделю?       — Саш, — позвал Гриша, уже несколько минут тщетно пытаясь достучаться. — Брат, посмотри на меня.       — Он точно тут был… Подожди… — Алекс снова распахнул холодильник и принялся в нём рыться, хотя тот был пуст. Руки его тряслись, голос дрожал. — Я помню, что был в магазине. Вчера… Какой вчера был день?       — Саш… — голос Гриши тоже дрогнул, в глазах заблестели слёзы при виде состояния брата-близнеца. — Хватит. К чёрту этот сыр! Скажи, что случилось? Ты меня пугаешь.       Но Алекс, казалось, не слышал. Он метался по кухне, на грани истерики, в шаге от панической атаки. Григорий шагнул вперёд и крепко схватил его. Началась короткая, отчаянная потасовка. Саша колотил его руками, но Гриша, несколько лет занимавшийся боксом, отточенными движениями блокировал удары, перехватывая запястья. Он ждал. И наконец, брат обмяк. Саша просто повис в его руках и зарыдал — громко, навзрыд.       Гриша почувствовал, как внутри него нарастает волна безысходности. Он попытался сдержаться, но слёзы сами выступили на глазах. Сердце разрывалось от боли самого близкого человека. Они всегда были одним целым, и сейчас нейронные связи резонировали, делая страдания брата своими собственными.       — Мне так больно… Всё время, Гриш… — надрывно шептал он, вцепившись в плечи брата так, что останутся синяки. Этот захват был его якорем, единственной возможностью удержаться на плаву. — Когда это закончится? Я больше не могу…       — Всё будет хорошо, — стараясь говорить ровно, ответил Григорий. — А боль… она пройдёт. Нужно только подождать. Поплачь, — произнёс он, прижимая брата к себе сильнее. — Станет легче. Вот увидишь.       Прошло время — может, несколько минут, а может, и час. Силы покинули Алекса. Слёз больше не было. Он медленно сполз на холодный кухонный пол. Тело горело изнутри, мышцы ныли, словно после тяжёлой тренировки. Только сейчас он в полной мере ощутил эту всепоглощающую усталость. Веки налились свинцом, голова стала невыносимо тяжёлой. Саша просто привалился к брату, уронив голову ему на плечо. Так они и сидели вдвоём на полу пустой кухни.       — Я чувствую себя таким слабым… беспомощным, — тихо заговорил Алекс. Голос его охрип и был лишён всякой жизни. — Ничтожеством. Я не могу защитить человека, которого люблю. Могу только смотреть, как в него летят стрелы. Как он держится, тащит всё на себе… А я ничего не могу сделать. — Глаза снова защипало, но слёз уже не было. — Единственное, что я могу, — уйти в сторону.       — Всегда можно договориться, не усложнять… — попытался возразить Гриша.       — Нет, — Саша горько усмехнулся. Смех сломленного человека. — Серёжа… он… — голос дрогнул на имени, и пара запоздалых слезинок всё же скатилась по щекам. — Он такой упрямый. Он бы не остановился. Пошёл бы до конца, даже зная, что лезет в огонь. Ради правды. В ущерб себе. Я видел это, знал, но до последнего верил, что мы справимся. А теперь понимаю: я могу его погубить. Своей любовью. Единственный способ всё прекратить — расстаться. Тогда все это увидят, поймут, и ситуация исчерпает себя. Я хочу хоть раз в жизни его защитить. И это всё, что я могу.       — Но ты сам говоришь, что он упрям. А если он не согласится с твоим решением? Что тогда? — тихо спросил Гриша, начиная складывать кусочки пазла в единую картину.       — Тогда я снова сделаю ему больно, — едва слышно ответил Саша, и сам удивился, как твёрдо прозвучал его голос. — А потом ещё и ещё. Пока он не возненавидит меня. И пусть все это видят. Пусть подавятся новой сенсацией. Он ведь никогда не умел сдерживать эмоции…       — Звучит как план пыток от садиста, — попытался пошутить Гриша, и на секунду ему показалось, что уголок губ брата дрогнул в подобии улыбки. — Что бы ни случилось, я за тебя. За любое твоё решение. Только прекрати себя губить. Будь мужиком, чего расклеился? Ты сам творишь свою жизнь, не забывай. И вообще, знаешь, что меня бесит? — Гриша смешно скривился. — Я эту рубашку пару дней назад купил. Стоит дохрена, но так понравилась. А ты её своими соплями измазал.       В глазах Саши впервые за долгое время блеснул живой огонёк. Всё в жизни проходит. И это пройдёт. Обязательно станет легче.