Слепая зона

      Атмосфера на третьем тренировочном полигоне сегодня была настолько тяжелой, что мой сенсорный радар буквально зашкаливал от напряжения.       На дворе стоял ноябрь. Осень в Конохе оказалась сырой, серой и бесприютной, совсем не похожей на те теплые, мягкие дни, к которым я привыкла у себя на родине в Деревне Травы. Земля под ногами уже подмерзла и превратилась в жесткую корку, а пронизывающий до костей ледяной ветер безжалостно срывал с вековых дубов последние пожухлые листья. Воздух казался колючим, он пах прелой листвой, сыростью и едва уловимым, едким привкусом гари. Этот запах теперь постоянно оставался здесь после того, как этот угрюмый парень практиковал свои техники Стихии Огня. Мы тренировлись с Учихой Обито на одном полигоне уже две недели.       Я сидела у самых корней раскидистого дуба, чтобы хотя бы попытаться укрыться от шквальных порывов ветра. Я поджала под себя ноги, судорожно куталась в тонкую приютскую куртку и упрямо удерживала ладони над землей. Светло-зеленые, почти изумрудные нити моего барьерного периметра Травы тонкими, едва заметными капиллярами расходились по мерзлой почве. Мы тренировались на одной поляне, но еще совершенно не вместе. Обито работал сам по себе с учителем, а я просто осваивала свои первые самостоятельные шаги на периферии и старалась никому не мешать. Я заставляла себя концентрироваться, но удерживать геометрию чакры в этот холодный день было невыносимо трудно. Мое тело отчаянно мерзло, пальцы быстро немели, а от долгого сидения на одном месте ломило поясницу. Но по-настоящему меня изнуряло другое.       Я по-прежнему чувствовала себя в обществе этого парня очень неуютно, скованно и испуганно. Он казался мне огромным, темным и совершенно непредсказуемым источником опасности, от которого хотелось держаться как можно дальше. Мы едва знали друг друга, мы не общались. Я понятия не имела, кто он такой и через что прошел. Стоило ему просто пройти мимо, как мои сенсорные каналы инстинктивно сжимались и выставляли внутренние шипы.       Но сегодня к моему привычному, глухому страху куноичи-беженки впервые примешалось другое чувство — чистая, горячая и ядовитая злость.       Я внимательно наблюдала за тем, что происходило в самом центре поляны. В памяти намертво засели тихие слова Минато-сенсея о том, как важно вернуть этого парня к свету. И здесь я видела, сколько колоссального, ангельского терпения и искренней, мягкой доброты наш учитель вкладывал в каждую минуту этого затянувшегося занятия. Минато-сенсей буквально растворялся в своем ученике. Он не повышал голоса, его солнечные волосы ярким пятном выделялись на фоне серых ноябрьских туч, а на лице блуждала теплая, поддерживающая улыбка. Сенсей раз за разом терпеливо корректировал его стойку и помогал рассчитать углы броска кунаев с учетом левой слепой зоны, скрытой под плотной белой повязкой. Я поняла, как на самом деле важно для него помочь этому Обито.       Вот только то, как этот парень вел себя со своим наставником, мне категорически, до судорог и тошноты не нравилось.       Он выполнял команды, но делал это с таким подчеркнутым, ядовитым и ленивым одолжением, что у меня зубы сводило от нарастающего раздражения. Его черные растрепанные волосы торчали в разные стороны от ноябрьской влаги, а челка падала на глаза поверх протектора, что придавало его серьезному лицу еще более агрессивный вид. Когда Минато-сенсей в очередной раз мягко и осторожно перехватил его правое запястье, пытаясь показать более точный разворот корпуса при замахе, парень резко выдернул руку.       Его чакра в эту самую секунду вспыхнула такой гнилой, темной и колючей яростью, что мне показалось, будто на полигон опустилась грозовая туча. Эта энергия пахла сырым железом и выжженной землей. На каждое мягкое, тактичное замечание учителя он лишь глухо, пренебрежительно фыркал и демонстративно отворачивал голову в сторону, упрямо сжимая губы в тонкую, жесткую линию.       Для меня, как для сенсора, всё было очевидно без лишних слов. Я кожей считывала эти излучения чужой боли. Думаю, этот парень глубоко в своей нездоровой голове винил Минато-сенсея во всех смертных грехах. Он словно осознанно, методично наказывал учителя своим бунтом за то, что тот выжил, пока его собственный мир рушился. Он вел себя как эгоистичный, заносчивый и глубоко неблагодарный кусок дерьма, зацикленный исключительно на собственной трагедии. Он упивался своим состоянием и теперь хладнокровно калечил чувства человека, который изо всех сил пытался вытащить его из этой ментальной пропасти.       Минато-сенсей после очередного резкого, злого выпада своего ученика на секунду замер. Его руки, потянувшиеся было к плечу парня, бессильно опустились вдоль тела. В его чистых голубых глазах на долю секунды отразились такая глубокая, вековая боль и вина, что у меня внутри всё болезненно перевернулось. Сенсей не стал его ругать. Он лишь грустно, понимающе улыбнулся одними уголками губ и спокойно отошел к самому краю поляны.       Я продолжала сидеть у корней дуба. Изумрудные нити моего барьера Травы испуганно задрожали от ментального всплеска. Волна стойкого, жгучего отвращения к этому человеку затопила мое сознание. Как он смеет? Как он смеет так вести себя? Минато-сенсей спас меня с разрушенной границы, он подарил мне этот полигон, он кормит меня и защищает мое право находиться в Конохе! А этот заносчивый, жестокий калека топчет чужую доброту просто потому, что ему хочется быть самым несчастным во всей вселенной шиноби. Как будто он первый шиноби, на долю которого выпали страдания.       Я так и не стала вмешиваться в их тренировочный процесс — остатки гордости чужака и страх перед силой этого парня всё еще крепко держали мне язык за зубами. Но когда тренировка наконец подошла к концу и блеклое ноябрьское солнце медленно покатилось к горизонту, я поднялась на ноги. Мышцы затекли от холода, а в груди все еще клокотала тяжелая, душная обида за учителя.       Я принялась молча сворачивать свои барьерные свитки, стараясь не смотреть в центр поляны. Парень хмуро зыркнул на меня из-под взъерошенной черной челки и резким движением закинул походную сумку с кунаями на свое плечо. Я выпрямилась и посмотрела ему прямо в лицо — в его единственный, холодный правый глаз. Я даже не пыталась скрыть ту ледяную, злую неприязнь, что горела сейчас внутри меня.       Воздух между нами окончательно заледенел. Мы разошлись с полигона в полной, звенящей и враждебной тишине. Я уходила в приют с твердым убеждением, что этот одноглазый — самый невыносимый человек в Скрытом Листе.       Спустя два дня Наоми-сан велела мне умыться, расчесать вечно путающиеся волосы и отправиться по знакомому адресу в жилой квартал шиноби. Минато-сенсей снова пригласил меня на домашний ужин.       Когда я подошла к небольшому, но невероятно теплому и светлому дому, на улице уже окончательно стемнело. Ноябрьский ветер завывал между крышами и заставлял меня сильнее кутаться в воротник куртки. Это был не первый мой визит к Минато-сану, и я знала, что меня ждут, а потому робко потянула на себя входную дверь и вошла. Из глубины дома пахло потрясающе вкусно — запеченной рыбой, пряным бульоном и тушеными овощами. Я сразу отметила про себя, что готовил на этот раз Минато-сан, а не Кушина-сан.       Я сделала шаг в гостиную и замерла. За низким деревянным столом уже сидел тот самый одноглазый грубиян с полигона. Обито. Он сидел угрюмо согнувшись, безучастно уставившись в пустую тарелку, и даже не посмотрел на меня, когда я вошла.       — Садись за стол, Сая. — Крикнул из кухни Минато-сан. — Сейчас все будет готово.       Я тихо опустилась на стул прямо напротив Обито, не зная, куда деть руки от неловкости.       В этот самый момент входная дверь с шумом распахнулась. В прихожую буквально ворвалась Кушина-сан, а следом за ней зашел еще один парень. Точнее, она вела его за собой. Он совершенно не сопротивлялся — просто стоял посреди комнаты как безжизненный столб, будто полностью отсутствовал в собственном теле. Из-под его растрепанных серебристо-белых волос испуганно блестел единственный темный глаз, а левая половина лица и лоб были скрыты косо сдвинутым протектором Конохи. Плотная ткань маски закрывала лицо до самого носа. От него веяло тяжелым, леденящим одиночеством.       Кушина-сан увидела меня и радостно помохала рукой со свойственной ей энергичностью:       — Сая-чан, ты уже пришла! Знакомься, это Какаши, еще один ученик Минато. — Она снова подтолкнула это каменное изваяние вперед. — Проходи же, даттебане!       Кушина-сан, не обращая внимания на его оцепенение, уверенно провела его к столу и усадила Какаши на стул прямо рядом с Обито.       В ту же секунду, когда они оказались плечом к плечу, я вмиг почуяла такую колоссальную, удушающую тяжесть и напряжение между этими двумя, что у меня перехватило дыхание. Воздух в комнате словно мгновенно превратился в лед. Мои сенсорные каналы буквально закричали от боли. Чакра Обито, и без того мрачная, стала еще чернее, злее и гуще, напоминая тлеющий ядовитый уголь. А чакра этого белого призрака — Какаши — излучала такую сокрушительную, выжигающую вены тоску и боль, от которой у меня внутри всё сжалось. Это было невыносимо. Как вообще можно испытывать такую запредельную муку и продолжать дышать? Продолжать жить? Меня физически затошнило от этих чужих, разрывающих грудь ощущений.       И тут мой сенсорный радар уловил еще кое-что, от чего по коже пробежали ледяные мурашки. Я отчетливо почувствовала, что эти два парня, несмотря на всю свою глухую ненависть и отчуждение, были как-то странно, противоестественно связаны между собой на уровне самой чакры. Их энергии фонили на одной невидимой частоте, словно перетекая друг в друга по невидимой нити. Мне это показалось безумно диким и странным, но расспрашивать кого-то я, конечно, не решилась.       Я исподлобья разглядывала новоприбывшего, и в моей голове возник наивный детский вопрос: зачем ему маска и что он под ней скрывает? Пялиться слишком долго было невежливо и неловко, а потому я отвела взгляд в сторону кухни.       Минато-сенсей в белоснежном домашнем фартуке весело вышел из кухни. Он нес в руках то самое дымящееся блюдо с запеченной рыбой, которое так вкусно пахло.       — Ну вот, все в сборе! Налетай, пока горячее! — лучезарно улыбнулся учитель и занял место во главе стола напротив Кушины-сан.       Начался ужин, который превратился в молчаливую катастрофу. Хозяева дома изо всех сил, буквально на пределе возможностей пытались разговорить своих гостей. Кушина-сан громко расхваливала рыбу, Минато-сенсей мягко расспрашивал парней о тренировках и простых буднях, но Обито и Какаши упорно, угрюмо молчали. Они оба ковырялись палочками в еде и полностью игнорировали любые вопросы. Они сидели как два каменных изваяния. Очевидно, что эти двое не желали быть здесь. «Тогда зачем пришли?», злобно подумала я.       Единственной, кто хоть как-то вежливо реагировал на отчаянные попытки Минато и Кушины завязать диалог, была я. Меня, в отличие от некоторых, хорошо воспитали. Я робко угукала, коротко отвечала на расспросы Кушины про приютскую школу и каллиграфию и старалась говорить как можно мягче, чтобы сгладить эту неловкость.       Когда ужин подошел к концу, атмосфера так и не потеплела. Минато-сенсей тяжело вздохнул, собирая пустые тарелки. Он снова обратился к своим ученикам:       — Ребята, уже поздно и на улице совсем похолодало. Проводите, пожалуйста, Саю обратно до приюта.       Я похолодела от отдной только мысли об этом. Уж лучше сгинуть где-нибудь в подворотне по дороге в приют, чем оставаться с этими двумя наедине. Присутствие Минато-сана и Кушины-сан немного заглушало эту фонящую злость и тоску, но без них меня точно стошнит прямо на улице от перенапряжения. Я еще не научилась контролировать свои сенсорные способности и отключать их, когда это необходимо. И такую сильную энергию не чуять просто невозможно, здесь, наверное, и сенсором быть не надо.       Впрочем, Какаши даже не шевельнулся. Он лишь ледяным, неестественно ровным голосом коротко отрезал:       — У меня есть дела. Извините.       Он поднялся, коротко поклонился Минато и Кушине, даже не взглянув на нас, и скрылся за дверью. «Ну, хотя бы не нахамил», — мысленно хмыкнула я. Минато-сенсей лишь горько покачал головой. Он перевел взгляд на второго ученика:       — Обито?       Учиха лишь молча, пренебрежительно пожал плечами, даже не глядя на меня. Он нехотя поднялся со своего стула, натянул куртку и размашистым шагом направился к выходу. Я вежливо поблагодарила хозяев за ужин и поспешила за ним.       По дороге в приют ветер выл так сильно, что подол моей куртки хлопал по бедрам. Обито шел чуть впереди, спрятав руки в карманы брюк, и его темный силуэт казался абсолютно глухим к этому миру. Напряжение внутри меня, копившееся весь этот чертов вечер, требовало выхода. Обито безумно раздражал меня своим поведением, но я всё же сделала над собой усилие и попыталась робко заговорить с ним:       — Эй… На полигоне… Минато-сенсей ведь действительно хочет как лучше. Зачем ты так с ним?       Обито полностью проигнорировал мой вопрос. Он даже шага не сбавил и продолжил упрямо шагать вперед по улице, словно я была пустым местом или назойливым приютским насекомым.       — Он хочет тебе помочь, — продолжила я. — Я, конечно, не знаю, что с тобой такое, но можно же проявить немного уважения. Я вот младше тебя, но веду себя гораздо лучше.       Обито даже бровью не повел. Сомневаюсь, что он вообще меня услышал. Да что с ним не так? Я семенила за ним по улицам чужой для меня деревни и чувствовала, как к горлу подступает обида. Неважно, что с ним случилось. Не все ведут себя как дураки после пережитых трагедий.       Меня окончательно сорвало, когда мы уже почти дошли до приюта. Вся моя детская обида за учителя, страх перед чужой деревней и злость на этого заносчивого Учиху рванули наружу, как лавина чакры. Мы остановились у самых дверей приюта под тусклым светом фонаря. Я резко забежала вперед, преграждая ему дорогу, уперла руки в бока и выдала ему гневную, чисто детскую, но яростную речь:       — Знаешь кто ты, Учиха? Ты просто грубиян и невоспитанный придурок! — мой голос сорвался на злой фальцет, а глаза защипало от подступивших слез. — Я тоже многое пережила, понятно?! Мой дом сожгли, моя семья погибла по милости твоей Конохи и этой войны! Но я не веду себя с людьми, которые ко мне добры, как последняя засранка! А ты… ты просто эгоист!       Я тяжело дышала и со злостью смотрела на него. Щеки пылали, а сердце набирало обороты от волнения. Я вдруг запоздало поняла, что лучше бы я молчала. Контактировать с Учихой Обито — себе дороже.       Обито же замер после моей гневной речи. Мои слова, судя по всему, попали в какую-то очень глубокую и болезненную цель и пробили его ледяной панцирь безразличия. Он медленно поднял голову, и его единственный правый глаз округлился от чистого, неподдельного удивления. Он впервые за всё время посмотрел на меня настоящую — не как на обузу, которую навязал учитель, и не как на пустое место из приюта, а как на человека. На Саю.       Испугавшись собственной наглости, я резко развернулась, рванула на себя тяжелую деревянную дверь приюта и стремительно скрылась внутри.