Слепая зона

      Два месяца совместных тренировок пролетели как один бесконечный, изнуряющий день. За это время мы с Обито не то чтобы подружились, но между нами наконец-то сложился прохладный, вполне сносный паритет.       После моей презрительной речи у дверей приюта что-то в Обито переменилось. Конечно, он не стал милым и приветливым, но стал вести себя более сдержанно по отношению к Минато-сану. Наставник то и дело недоуменно поднимал брови на тренировках, а после смотрел на меня с легкой улыбкой.       В какой-то из морозных декабрьских дней Обито начал разговаривать и со мной. Точнее только здороваться и прощаться, но уже что-то. Я не обольщалась на его счет, но так действительно было легче переживать эти вечера на полигоне.       Январь оказался очень снежным. Снег накрыл Коноху по самую шею, деревья обречённо сгибались под тяжестью накрывшей их снежной стихии. На улицы высыпали детишки с санками и лопатками. Началась зимняя кутерьма и подготовка к фестивалю Ринне.       В Кусагакуре тоже иногда выпадал снег зимой, но это было редкостью. Я помнила, как весело проводила время со своими друзьями, как мы катались на санках с высоких горок и строили снежные крепости. Здесь, в Конохе, я не чувствовала больше желания быть ребенком. Когда у тебя нет родителей, ты уже не ребенок, даже если цифра в твоей регистрационной карте говорит об обратном.       Но теперь я начала замечать за собой одну странную штуку: последние дни я с нетерпением ожидала окончания нудных школьных занятий, чтобы поскорее умчаться на полигон. Наоми-сан знала о моих тренировках, но прежде, чем отпустить меня, она почти насильно заставляла меня идти на обед с другими детьми.       Неделю назад Минато-сенсей объединил наши с Обито занятия. Он нашел способ, при котором мы оба улучшали свои навыки в совместной работе. Тактика была простой, но действенной: я изо всех сил растягивала свои изумрудные барьеры Травы, пытаясь удержать периметр, а Обито тренировал на них свои убойные навыки шарингана. Сначала я восприняла идею наставника настороженно: чакра Обито еще отдавала тяжёлым негативом. Но все же она стала значительно светлее за последние недели, перестала быть такой плотной и густой, а с этим мне уже стало легче справляться.       С одним глазом Обито все еще было чертовски тяжело. Из-за нарушенного восприятия глубины он постоянно промахивался, злился, матерился сквозь зубы и в ярости пинал тренировочные столбы. Но я, внимательно наблюдая за ним со стороны, видела главное: он оживал. В его движениях появлялась уверенность, а в единственном правом глазу вместо выжженной пустыни разгорался упрямый, чисто учиховский азарт.       Я вспомнила как однажды, когда Обито ушел первый с полигона, Минато-сенсей присел рядом со мной на бревно и оговорился по секрету:       — Знаешь, Сая… Раньше Обито был совсем другим. Очень открытым, шумным, жизнерадостным оптимистом. Его все вокруг любили, хоть он и вечно опаздывал. Но война… война забрала у него это. — Сенсей грустно улыбнулся, глядя на колышущиеся ветви деревьев. — Я очень надеюсь, что к нему это вернется. Пусть и не в полном объеме. Ему просто нужно время.       Сам сенсей с каждым разом всё чаще оставлял нас на полигоне одних. Он выглядел измотанным и постоянно куда-то спешил. В один из дней, когда мы с Обито переводили дух после тяжелой тренировки, я не выдержала и спросила, почему наш учитель стал таким занятым.       Обито хмуро посмотрел на меня из-под взъерошенной черной челки, вытирая пот со лба:       — Минато-сенсей может стать следующим Хокаге. Третий готовит его к передаче поста, поэтому он теперь постоянно торчит в резиденции и перебирает эти дурацкие бумажные горы.       Если поначалу оставаться наедине нам было неловко, тяжело и мы обменивались только сухими фразами, то спустя пару недель стало гораздо проще. Лёд окончательно растаял, когда Обито, заметив, как я запыхалась, впервые за долгое время ухмыльнулся одной стороной губ. Он начал слегка, без злобы, подначивать меня из-за моего мелкого роста и веса, обзывая «Саей-скелетиной». Я, разумеется, бесилась, орала на него и обещала замуровать в барьере, но в глубине души была искренне рада. Это дурацкое зубоскальство было в тысячу раз лучше гнетущего, мертвого молчания и тошнотворно-мрачной чакры, от которой меня раньше мутило. Я, как сенсор, отчетливо видела: чакра Обито стала чище и как будто чуть светлее.       И вот в один из декабрьских дней, когда мы снова отрабатывали уклонение на полигоне, я резко замерла. Внимание соскользнуло с Обито, устремляясь к вековому дубу на самом краю поляны.       Там, высоко на ветке, сидел Какаши. Я не видела его с того самого странного ужина у Кушины-сан и была очень удивлена его появлению. Я ничего не сказала Обито — а тот, увлекшись идеальным броском куная, даже ничего не заметил в пылу тренировки.       Какаши не пытался скрыться. Если бы он использовал серьезные техники маскировки, я, скорее всего, ни за что бы его не засекла. Но он сидел открыто, в своей обычной куртке, а его лицо до самого носа по-прежнему скрывала маска.       С того дня он начал приходить почти каждый вечер. Как по расписанию. Какаши просто сидел на своей ветке, как молчаливый бледный призрак, и наблюдал. Он смотрел, как Обито с каждым разом всё лучше и лучше управляется со своим шаринганом, как восстанавливается его координация, как он по-доброму подначивает меня, и как мы постепенно, шаг за шагом, начинаем немного понимать друг друга.       Я не решалась спрашивать ни у наставника, ни у самого Обито, что между ними произошло. Это было и не мое дело. Однако любопытство все-таки работало против меня. Какаши приходил не из праздного интереса и не просто для того, чтобы скоротать время. Он приходил ради Обито, который, в чем я была уверена, его ненавидел. Я чувствовала это тогда, на ужине у Минато-сана. Но была ли эта ненависть взаимна? Этого я бы сказать не смогла. Мне в голову вдруг пришла дурацкая и наивная мысль, что Какаши может напасть на Обито, пока тот этого не ожидает.       И вот Какаши снова сидел на заснеженном дереве. Он был особенно неподвижен, а его серая чакра буквально давила мне на плечи своей тоской. Я всё же не выдержала. Дождавшись, пока Обито сделает перерыв, я подошла к нему и тихо спросила, кивнув на дерево:       — Обито… почему этот парень постоянно за нами следит? Он ведь не нападет?       Обито медленно повернул голову к дубу, прищурился своим единственным правым глазом. Какаши не шевельнулся. Между ними снова протянулась та звенящая, невидимая струна общего горя. Я почувствовала всполохи чакры с обеих сторон. Но Обито вдруг спокойно выдохнул, криво усмехнулся и тихо ответил мне:       — Не бойся, Сая-скелетина, пускай сидит. Ему просто некуда больше идти. Может… он не такой уж и засранец, каким хочет казаться.       Я была удивлена такой перемене. Та удушающая ненависть, возможно, еще теплилась где-то внутри Обито. Но сложилось впечатление, что он просто устал и скорее раздражен, чем зол.       В конце недели, возвращаясь вечером в приют, я застала в самом центре Конохи очень странную картину.       По главной улице, низко опустив голову и спрятав руки в карманы, уныло плелся Какаши. Он выглядел так, словно не замечал вокруг абсолютно ничего: ни торговых вывесок, ни прохожих, ни ярких праздничных огней к фестивалю Ринне. Зато прямо за ним, как угорелый, несся невероятно громкий парень в обтягивающем зеленом трико, с дурацкой стрижкой «под горшок» и сверкающей белозубой улыбкой.       — Какаши, мой вечный соперник! — Орал этот зеленый вихрь на всю улицу, размахивая руками. — Юность не ждет! Прими мой вызов! Давай посоревнуемся в беге на руках вокруг резиденции! Ну или хотя бы посидим в Ичираку, я угощаю! Какаши, не игнорируй силу юности!       Но Какаши даже ухом не повел. Он продолжал идти вперед со своим абсолютно мертвым, безучастным лицом, глубоко погруженный в собственные мысли. Зеленый парень не отступал, продолжая умолять его о соревновании, но Хатаке словно шел внутри невидимого, глухого стеклянного купола.       Я замерла у лавки с овощами, провожая их взглядом. При виде того тоскливого, безжизненного выражения, которое на секунду мелькнуло на лице Какаши, когда он проходил мимо фонаря, я почувствовала, как сжалось сердце. «Ему, должно быть, действительно очень, очень плохо», — меланхолично подумала я.       Когда я вернулась в приют, то меня ждал сюрприз: Аканэ со своей свитой сидели на моей постели и ждали меня. Они выглядели надменно и явно радовались перспективе со мной разделаться. Наоми-сан не было на месте, как выяснилось, она ушла по какому-то делу. Остальные воспитательницы были заняты своими делами. Я была готова получить взбучку от этих девчонок, а потому лениво подошла к своей постели и заявила:       — Лучше бы вам свалить с моей постели!       Девочки засмеялись, и Аканэ взяла слово:       — Ты, видимо, решила, что тебе ничего не будет за твои выходки. Но я никогда ничего не забываю. Наоми-сан пристально следила за мной эти недели, поэтому я тебя не трогала. Но ее нет в приюте.       Она лукаво улыбнулась. За моей спиной захлопнулась дверь: одна из девочек встала на входе. Я тяжело и смиренно вздохнула:       — Ну, бей, если тебе легче станет. Только помни вот что: я тоже никогда и ничего не забываю.       Аканэ с издёвкой хохотнула и переглянулись со своими сообщницами, имён которых я честно не помнила. Их было двое, третья стояла на стрёме.       Меня повалили на пол и начали пинать ногами. И в этот момент мне в голову пришла неуместная мысль, что так делают только трусы. Это даже позабавило меня, и между ударами у меня вырвался нервный смешок. Это разозлило Аканэ еще больше, а потому удары стали сильнее. А я лежала неподвижно, закрыв голову руками, и не издавала ни единого звука, чем очень гордилась.       Они закончили меня пинать очень быстро и моментально разбежались по комнате, к своим постелям. В комнату кто-то вошёл.       — Ками милосердный! — Это был голос Ширы. — Зачем вы так, девочки?       Я почувствовала, как ее руки помогли мне подняться. Все тело болело и горело, на нем еще ощущались болезненные прикосновения чужих сандалий. Лица они не трогали, что было очень мудро с их стороны. Сдавать своих обидчиц я все равно не собиралась.       Шира усадила меня на постель и присела рядом. Я не знаю, что именно выражало мое лицо, но это не на шутку обеспокоило Ширу.       — Пойдем в медпункт, — строго сказала она и даже привстала, но я остановила ее за руку.       — Нет, — твёрдо ответила я и медленно подняла глаза на Аканэ. На моем лице расползлась ехидная улыбка. — И ты ничего никому не расскажешь, Шира. Этого недостаточно, чтобы меня напугать или унизить. Бери выше, Аканэ, курица ощипанная.       Аканэ явно разозлила эта реплика, но, к моему удивлению, она ничего не ответила. Во взгляде лишь прочиталось отчетливое: «это только начало».       На следующий день тело болело еще сильнее. В душевой я обнаружила страшные синяки и кровоподтеки на ногах, руках, плечах, бедрах, ребрах, спине. Эти дуры били остервенело, с ненавистью. Но меня это не сломило. Я даже поплелась вечером на тренировку, которая ожидаемо закончилась провалом.       Минато-сана не было с нами и сегодня. Обито, будучи невнимательным, не заметил сначала, что я еле двигалась. Он был поглощен собой и своим хвалёным Камуи, который только-только начал прокачивать. Я надеялась, что он и не заметит, но мои ожидания не оправдались.       — Что с тобой, скелетина? — Спросил он, когда мы решили сделать перерыв.              Я не хотела отвечать, а потому просто смерила его хмурым взглядом. Обито пристально и придирчиво смотрел на меня, а после резко схватил мою руку и задрал рукав чуть ли не до подмышки. Там он увидел синяки. Я опешила от такой наглости. Обито отпустил рукав и мрачно посмотрел на меня.       — Видимо, будни в приюте у тебя не самые приятные, — заметил он, и я саркастично хмыкнула. — Помощь нужна?       Я была удивлена такой заботе и даже на секунду представила лица девчонок при виде моего «помощника». Они часто шепчутся о клане Учиха, но я почти никогда не прислушивалась к этим сплетням. И все же я должна была справиться сама.       — Нет, спасибо, обойдусь без телохранителя, — съязвила я.       Обито многозначительно посмотрел на мою руку и безразлично хмыкнул.       — Как знаешь. Но твоя неспособность защитить себя от детей из приюта мешает нашим тренировкам. Я понимаю, что в тебе килограммов 20, но ты же шиноби. Не можешь им навалять?       Это меня не на шутку разозлило. Как он посмел задевать мою гордость шиноби? Я решила бить тем же оружием.       — А сам-то? Я слышала ты был главным неудачником в Академии.              Чакра Обито тут же поменяла цвет от злости, и я даже на секунду опешила от возможной опасности. Какаши, как обычно, сидел на дереве, но спокойствия это не прибавляло. Вряд ли он стал бы за меня заступаться: мы друг друга даже не знаем.       Впрочем, Обито ничего не ответил. Он смерил меня надменным взглядом и пошел прочь с полигона. А я смотрела на удаляющуюся спину, на которой ярким пятном горел веер клана Учиха. Мы оба смотрели.