Что-то, что ты можешь взрастить

      В конце концов их стеклянному, защищенному от ветра пузырю суждено было лопнуть. Телефонный звонок от Хейдена — пожалуй, это был самый безболезненный способ вернуться на грешную землю.       Хотя «безболезненный» — не то слово. Неправильное, фальшивое слово. «Привычный» — вот это куда точнее. Ровный, ленивый бубнеж Хейдена, вечно на что-то жаловавшегося на том конце провода, после стольких лет действовал на нервы даже как-то умиротворяюще, словно шум далекого прибоя.       — И это просто какой-то полный пиздец, понимаешь, Холлзи? — гремел из мембраны его голос. — Нет, я, конечно, безумно рад, что этот старик уходит на пенсию до того, как его мозги окончательно превратятся в жидкую кашу. Но если честно, окей, а кто, блять, тогда вообще у нас в центре остается?!       — Копилка для ругательств, — отрешенно, не поднимая глаз, произнес Шейн. — Дважды.       — Да иди ты, мелких всё равно дома нет, Джеки их увезла. Короче, суть в том, что я без малейшего понятия, как вообще моя собственная команда будет выглядеть в октябре. И да, ладно, теперь у нас есть этот Алиу, но это всего один парень. Готов ли он с ходу начинать матчи в старте? А что, если наша химия в первом звене окажется полным, беспросветным отстоем? Они же, чего доброго, урежут мое игровое время, если он заиграет чище меня! Я рад за Каллахана, но на меня сейчас давит просто охренеть какое давление, а я в этой дыре всего-то несчастный год отыграл!       — Ситуация непростая, согласен, — отозвался Шейн.       Он хмурился, разглядывая кулинарный рецепт на экране планшета. Две столовые ложки сливочного масла? Серьезно? Ему это казалось явным, чудовищным перебором, но Илья, если бы проснулся, совершенно точно стал бы орать, что двух ложек вообще-то ничтожно мало для нормальной еды.       Они уже тайно возобновили летние тренировки. Шейн подробно, до тошноты проконсультировался со своим диетологом и тренером по физподготовке, внедряя жесткий, почти казарменный план питания на грядущий сезон. После того как они с треском провалились в прошлом плей-офф, Шейн как никогда остро, физически осознавал, что время уходит. Они не молодеют, это медицинский факт. Ему было жизненно необходимо держать свое тело в безупречном, звенящем порядке, и тотальный контроль за едой был самым простым, самым надежным способом этого добиться. Шейн маниакально, с точностью аптекаря следил за собственным рационом с тринадцати лет. Он привык. Это было… чем-то родным. Последней линией обороны. Тем немногим, что он еще мог полностью контролировать в этой жизни — даже когда проклятая каучуковая шайба после его фирменных бросков упорно не желала лететь в ворота.       — Вот и я о том же, да?! — не унимался Хейден. — Ну неужели этот эгоист не мог подождать еще хотя бы годик, чтобы я успел окончательно притереться к парням и раздевалке?       Шейн задумчиво покрутил в пальцах нож. Может, стоило просто разделить их порции и готовить отдельно? Для себя он вполне мог бы заменить тяжелое сливочное масло половиной столовой ложки легкого оливкового. У них с Ильей в любом случае были совершенно разные пропорции белков и углеводов, пусть даже Илья и близко не сидел на диетах с такой монастырской строгостью. Лишний жирный кусок масла Илье точно не повредит, наоборот — порадует его славянскую душу.       — Каллахану пора было уходить, Хэйд, — отрезал Шейн, глядя на разделочную доску. — Он тянул тебя на дно — в самом прямом, физическом смысле. Его виражи в углах были настолько топорными, что он сбивал чужих игроков как тяжелые кегли в боулинге. Было бы чистым безумием со стороны менеджмента предлагать ему продление контракта.       Дикая, теплая харизма Хейдена и его громовой смех без всяких потерь передавались из телефона прямо в беспроводные наушники. Шейну нравились эти новые модели. Сам он, конечно, по-прежнему предпочитал свои массивные, глухие наушники с активным шумоподавлением практически всему на свете — они спасали от мира, — но эти маленькие «капельки» были невероятно удобными на кухне. И уж точно выигрывали у хрипящего, жестяного звука громкой связи.       Смех Хейдена постепенно сошел на нет. В трубке стало слышно, как он тяжело вздохнул и кашлянул.       — Ну да, тут ты, пожалуй, прав. Просто… понимаешь, Холлзи… я не уверен, что внутренне готов к нашивке капитана.       — Ты готов, Хэйд.       Шейн на секунду оставил масло в покое и принялся методично, ровными кружками шинковать баклажаны. Илья определенно будет ныть вечером, что ему приходится жрать эти баклажаны пармиджано вместо сочной зажаренной курицы. А это означало, что Шейну, скорее всего, придется просто безжалостно удвоить порцию масла в тарелке мужа, дабы хоть как-то уравновесить эти невидимые чаши весов. От одной этой мысли у него начинали чесаться руки. Тяжелый нож с глухим, приятным стуком опускался на деревянную доску. Раз. Два. Три.       — Ты был великолепен в раздевалке «Вояджеров», — продолжал Шейн, не прерывая работы. — И я абсолютно уверен, что ты так же хорош сейчас в «Кентаврах». Черт, в прошлом сезоне у тебя было одно из самых худших, мертвых звеньев в лиге, а ты всё равно умудрялся забивать в каждом третьем матче. Ты готов, слышишь?       — Ну надо же, спасибо за политинформацию, — съязвил Хейден, хотя оба они прекрасно знали, что это чистая, голая правда.       — Хейден, — произнес Шейн.       Он вовремя подавил тяжелый вздох, чтобы тот, не дай бог, на том конце провода не принял это за минутное раздражение или скуку. Шейн действительно был раздражен, но вовсе не Хейденом. Его до сих пор бесило руководство «Вояджеров», которые умудрились создать внутри франшизы настолько удушливую, токсичную атмосферу, что Хейдену — парню с открытой душой — пришлось спешно переходить в одну из самых безнадежных команд лиги, сорвав с места и перевезя в чужой город всю свою огромную семью. Конечно, Шейн злился.       И еще он чувствовал вину. Мертвую, глухую вину, которая всегда прорастает внутри после катастроф. Он отчаянно не хотел ее чувствовать, запрещал себе, но ничего не мог с собой поделать. В Монреале всё пошло прахом и полетело к чертям именно после его громкого каминг-аута. И пусть его личной вины в этом не было ни на единую йоту, без него этого великого краха всё равно бы никогда не случилось.       — Ты отличный игрок, — твердо повторил Шейн. — Не позволяй никому из этих газетчиков засесть у тебя в голове.       Весь этот чертов год хоккейные эксперты и дешевые журналисты без умолку критиковали Хейдена в прессе, заявляя, будто тот казался топ-игроком исключительно потому, что умница Шейн на правах центра заставлял его выглядеть круто. Как будто их общие голы и ювелирные передачи, которые они всегда честно делили поровну, никогда не были результатом взаимных, адских усилий.       — Смена команды всегда требует времени на адаптацию, Хейд. Черт возьми, я сам перешел в клуб, где играет буквально любовь всей моей жизни, и то мне понадобилось чертовски много времени, чтобы просто почувствовать себя в своей тарелке на льду. Если в следующем сезоне ты вопрёшься в эту раздевалку с гордо поднятой головой, всё остальное само встанет на свои места. Гарантирую тебе.       — Спасибо, Кэп, — как-то слишком искренне, с облегчением выдохнул Хейден.       Хейден так и не перестал называть Шейна своим капитаном. Пожалуй, в последние два года он обращался к нему так даже чаще, чем когда Шейн реально, с гордостью носил заветную нашивку «К» на свитере в Монреале. Шейн списывал это на обычную ностальгическую сентиментальность или просто на старомодную попытку проявить уважение. Он понятия не имел, как объяснить Хейдену то странное, щемящее, почти болезненное чувство, которое от этого простого слова каждый раз возникало у него глубоко в животе. Поэтому он даже не пытался.       — Всегда пожалуста, бро.       Пожалуй, в свою собственную порцию можно было не добавлять даже капли оливкового масла. Баклажаны и так были сочными, влажными. Этой влаги точно должно хватить, чтобы панировочные сухари намертво прилипли к бокам. Ну а если они и поотвалятся немного в духовке — Шейна это не особо волновало. Пара-тройка лишних пустых углеводов всё равно не доберется до его рта. Чистый расчет.       — Эм, и слушай, Холлзи, тут такое дело… в общем, до того, как официально начнется весь этот предсезонный ад… — голос Хейдена в наушниках внезапно стал каким-то суетливым, по-детски быстрым, что мгновенно заставило Шейна насторожиться и замереть с ножом в руке. — Я тут подумал, не хотите ли вы с Розом приехать к нам на барбекю в эти выходные? Пара парней из моей новой команды заскочат, буквально несколько человек, они отличные ребята, без предрассудков, думаю, вы быстро поладите. Джеки сказала, мы можем заодно совместить это с прошедшим празднованием дня рождения. Вы же улетаете в свой Лос-Анджелес только в понедельник, верно? Могли бы по-семейному погостить у нас до самого отлета, мы в любом случае находимся хренову тучу ближе к международному аэропорту, чем ваш хутор. Ну и… — Хейден шумно, натужно вздохнул в микрофон. — Само собой, слышишь, обязательно бери с собой Илью. В тесноте, да не в обиде, — проворчал он.       Первым порывом Шейна было отказаться. Обрубить концы, повесить трубку и забыть. Коттедж оставался их последним окопом, блиндажом, который принадлежал им двоим лишь крошечную, украденную у календаря часть года. Ему до безумия не хотелось уезжать отсюда раньше срока, сдавать позиции без боя. К тому же Шейн никогда не умел дышать легко в компании незнакомцев — от одной мысли о том, что придется разглядывать новые лица и пожимать чужие руки, внутри поднималась знакомая, липкая тревога. Он уже набрал в легкие воздуха, чтобы вежливо, но твердо заколотить эту дверь.       Но заколебался.       «Кентавры» провели скверный, серый сезон, хотя их контракт с Уайаттом Хейсом — запасным вратарем «Торонто», который в прошлом году почти не видел льда, несмотря на сумасшедший процент отраженных бросков, — казался бледным лучом надежды. У Хейдена и Зейна статистика тоже была еще более-менее сносной, хотя дела Хейдена покатились по наклонной сразу же, как только его убрали из звена Шейна. Без пасов от лучшего бомбардира лиги игра всегда теряет в цвете. Но дело было не только в очках. Стиль Хейдена, размашистый и честный, совершенно не вязался с манерой Эбботта — нового монреальского капитана, которым менеджмент пытался заткнуть пробоину после ухода Шейна. И уж точно он не сочетался с Каллаханом, стареющим ветераном Оттавы, которого в любом другом клубе списали бы на свалку еще три года назад. Жизнь Хейдена дала трещину после тех проклятых слитых фотографий, и доигрывать свои лучшие годы в разваливающейся команде под началом худшего центрфорварда во всей лиге было тяжелым, неблагодарным делом.       Шейн закрыл глаза. В ушах до сих пор шумели чужие голоса.       Газетчики не уставали перемывать ему кости с тех самых пор, как его обменяли в Бостон. Когда Шейна только задрафтовали, Монреаль плелся на самом дне, увязая в грязи на предпоследнем месте в таблице. В первый же год Шейн вытащил их в плей-офф. За пять лет — привел к серебряной чаше Кубка. Три года подряд он в одиночку держал на своих плечах весь восточный фронт Конференции.       Один из этих парней в популярном хоккейном подкасте недавно изрек с долей усталого восхищения:       «Хоккей — это игра батальонов, мы все это знаем. Здесь нельзя победить в одиночку, каждый должен тащить свой ранец, жрать землю в обороне и держать строй. Именно поэтому одинокие волки у нас не выживают. То, что сделал Шейн Холландер с "Вояджерами" — это аномалия. Вся империя держалась на одном человеке. Наверное, наш гениальный директор Купер Рейнольдс уверовал, что сам построил эту машину, раз решился обменять свою главную пушку. Что ж, Купера вышвырнули прошлой зимой после двух позорных лет без плей-офф. Без Холландера они просто разучились ходить. Вот вам и вся цена доминирования».       Это должно было льстить, но Шейну от таких речей становилось тошно. Хоккей оставался командной игрой, и в том, чтобы тащить на своей спине тридцать человек исключительно за счет собственной переломанной жизни и характера, не было никакой радости.       Только Хейдену от этого легче не становилось. Хейдену приходилось каждое утро открывать газеты и читать, что «Вояджеры» без Шейна — это куча мусора, а сам он, Хейден, сделал имя только потому, что удачно стоял рядом с великим Холландером. «Это чертова ложь», — хотелось крикнуть Шейну. Он лучше любого эксперта знал, как Хейден умеет читать лед, как молниеносно он перекрывает зоны и какая у него чистая, надежная хватка в защите.       Но цифры в таблицах не имеют сердца. Хейден только что выдал худший сезон в своей жизни.       По крайней мере, новые парни в Оттаве вроде бы приняли его. А Шейн с Ильей теперь слишком хорошо знали, чего стоит эта простая человеческая роскошь — когда тебя принимают.       — Пожалуйста, чувак, — глухо попросил Хейден в трубку. — Всего два дня. Они нормальные ребята, вот увидишь.       Шейн не дал себе времени испугаться.       — Хорошо, — выдохнул он, и в наушниках тут же раздался победный, мальчишеский вопль Хейдена. — Мне нужно поговорить с Ильей, но он не откажется. Ты же знаешь, как он относится к…       — К моим детям, которых он пытается усыновить каждый раз, когда видит? — фыркнул Хейден. — Да уж, знаю. Он вечно прет им самые громкие, адские игрушки, от которых у меня раскалывается башка… Холлзи, ты вообще соображаешь, что связал жизнь с самым невыносимым мудаком по эту сторону океана?       Шейн обернулся. У самой двери темнел дубовый столик, куда они обычно бросали ключи и мелочь. Сейчас он был заставлен рамками. Юна, Дэвид, они с Ильей у рождественской елки; смазанный снимок из Калифорнии — лица раскраснелись от вина, плечи обгорели на солнце; совсем старое фото: маленький Шейн в мыльной пене, волосы торчат смешными вихрами.       И карточка, которую Илья подарил ему на прошлое Рождество: они оба хохочут в раздевалке прямо во время той безумной рекламной съемки, с которой когда-то начался их личный отсчет времени.       Там был еще один снимок. Светлана помогла разыскать его через своего отца — старого вратаря, который когда-то брал медали со сборной Союза, а потом доигрывал в Бостоне. У Ильи совсем не осталось детских фотографий, но эта чудом уцелела в чужом альбоме. Ирина Розанова. Светлые кудри рассыпались по плечам, на руках — маленький Илья, ему года два, не больше. Он сидит спиной к камере, но по складкам на щеках видно, что он улыбается во весь рот. На переднем плане были отчетливо видны руки матери — пальцы побелели, мертвой, судорожной хваткой вцепившись в детскую рубашонку. Она держала его так, словно пыталась защитить от всего мира, уберечь от грядущей тьмы и ни за что не отпускать.       Шейн долго смотрел на эти бледные пальцы.       Он попытался представить их в доме у Хейдена. Чужой двор, чужие люди, запах жареного мяса. Хейден не проболтается, в этом можно было не сомневаться, но как им самим вести себя? Снова надевать маски? Прятать руки в карманы и следить за каждым взглядом? Или просто поверить, что война окончена, вести себя так же, как со своими бостонскими парнями, и позволить слухам идти своим чередом?       Шейн ведь не был дураком. Он знал, что в лиге об их связи шепчутся на каждом углу.       — Они ведь… нормальные? — тихо спросил он. — Илья не умеет прятаться, ты же его знаешь. Он ненавидит эту секретность. Я не стану просить его притворяться перед твоими друзьями. Твои пацаны должны отнестись к этому спокойно. К нам.       — Брось, Холлзи, — тут же отозвался Хейден, и его голос стал серьезным. — Я бы не звал вас, если бы хоть на секунду сомневался. Всё будет в порядке.       — Ладно. Я еще уточню у Ильи, но предварительно я согласен.       Илья согласится, Шейн знал это наверняка. После всего, через что Хейден прошел в этом году — и из-за их истории в том числе, — его нужно было поддержать. Это был долг чести. Но главное — Шейн понимал, как сильно Илье хочется впустить в их тесный мир немного живого тепла. Надежных людей, перед которыми не надо держать оборону. Шейн не знал, как они скажут об этом остальным, но Илья совершенно точно сделает так, чтобы к вечеру ни у кого на этом барбекю не осталось вопросов: они вместе, и это навсегда.       — Думаю, мы просто расскажем им, когда приедем. Только… ничего не говори им до этого момента.       — Не вопрос, Кэп. Иногда казалось, что конечная цель Ильи — это сделать так, чтобы вообще весь мир стал частью их личной жизни. Шейну это желание было абсолютно чуждо, но он понимал, насколько это важно для Ильи. — Спасибо, Шейн, — приглушенно сказал Хейден. В его голосе прорезалось что-то детское, робкое.       Когда они договаривали, в прихожую ввалился Илья. С него градом катился пот после дневной пробежки по лесу. Он коротко кивнул Шейну, на секунду замер у столика с фотографиями — он всегда так делал, словно проверял, все ли на месте, — и скрылся за дверью ванной.       — Давай, Хейдс, — сказал Шейн. — До встречи. Передавай привет Джеки и мелким. От Ильи тоже.       — Ага, давай. Пока, до скорого!       Минут через десять горячие, пахнущие мылом руки обвили талию Шейна сзади. Илья уткнулся подбородком в его плечо, разглядывая разложенные на кухонном столе продукты.       — Ты же обещал курицу, — пробурчал он, и Шейн спиной почувствовал, как тот надулся. — Это не похоже на птицу. С ней случилось что-то нехорошее по дороге из магазина? — Он потянулся пальцем к доске, но Шейн привычно шлепнул его по ладони деревянной лопаткой.       — Это баклажаны пармиджано, и ты прекрасно об этом знал еще утром. Ты уже успел поныть по этому поводу, не начинай сначала.       Когда Шейн готовил — а во время сезона это случалось крайне редко, — он оставался ярым сторонником кулинарного порядка мизанплас, поэтому вся столешница была уставлена маленькими мисочками с аккуратно отмерянными ингредиентами, а яйцо, мука и сухари для панировки выстроились в идеальный ряд.       Илья со стоном прижался еще ближе, щекоча висок Шейна своими влажными кудрями.       — Ты убиваешь великое блюдо, Капитан, — проворчал он. — Курица — это пища богов. А ты пихаешь в духовку эти склизкие, мертвые овощи.       Шейн повел носом. В его голосе прорезалось легкое раздражение, когда он буркнул:       — Это полезно для здоровья.       — Лето создано не для пользы, — упрямо отозвался Илья. — Лето создано для жирных стейков, Макдоналдса и холодного дешевого пива. Нам нужно на чем-то жить, Шейни. Нам нужны калории.       — Нам нужны чистые калории, — мягко возразил Шейн. — Хочешь травиться — поезжай в свой ресторан, а я буду есть это.       Он надеялся, что за обилием посуды Илья не заметит главного: Шейн втихаря перекроил пропорции белков и жиров, разделив их ужин на две совершенно разные порции. Кому-то масло было на пользу, кому-то — во вред.       Илья на мгновение затих. Он поцеловал Шейна в шею, и тот послушно наклонил голову в сторону, давая ему больше пространства.       — Ладно, — сдался Илья. — Я сожру твою поддельную траву. Там хотя бы есть сыр и томаты. И вообще, я слишком хороший муж, чтобы устраивать бунт, когда ты стоишь у плиты.       — Ну надо же, в твоем голосе прямо-таки сквозит эта благодарность.       — Именно.       Илья тихо замурлыкал под нос какую-то смутную мелодию и принялся медленно, лениво покачиваться из стороны в сторону. Он держал Шейна за талию крепко, надежно, увлекая за собой в этот сонный, качающийся ритм. Они замерли посреди кухни, согревая друг друга телами.       — А вечером я разведу большой костер, — прошептал Илья ему в волосы. — И заставлю тебя жарить хот-доги и маршмеллоу.       Шейн сморщил нос.       — Я не возьму это в рот. Там один сахар и консерванты, от одного запаха становится дурно. И у маршмеллоу эта их резиновая, фальшивая текстура. — В вопросах режима он бывал непреклонен, как старый фельдфебель.       — И что ты будешь делать? Жарить свой соевый тофу на прутике?       — Возможно, — отозвался Шейн. — Как думаешь, он пропитается дымком? Должно быть вкусно.       — Боже, какой же ты зануда, Холландер…       Илья уткнулся лицом в изгиб его ключицы, щекоча кожу мокрыми волосами, и Шейн против воли тихо прыснул. Илья глубоко, шумно выдохнул:       — Наверное, мой терапевт сказал бы, что брак с таким занудой — это мое спасение. Я буду меньше пить, дольше протяну на льду и вообще не сдохну до шестидесяти. И это чертовски хорошо, потому что я собираюсь оставаться твоим мужем очень, очень долго.       У Шейна внутри что-то сладко и больно повернулось. Словно старый осколок напомнил о себе.       — Я хочу, чтобы ты жил вечно, — сказал он в темноту чужих кудрей.       Илья поцеловал его туда, где под кожей билась жилка на горле.       — Я сделаю всё, что смогу, Веснушка. Всё, что смогу.

***

      Илья от одной мысли о поездке к Хейдену пришел в полный, мальчишеский экстаз.       — Детишки! — вопил он на весь дом, увлеченно и нелепо танцуя посреди комнаты.       Он с каким-то буйным, сумасшедшим азартом швырял вещи в открытый зев чемодана. Шейн стоял в дверях, смотрел на этот хаос и лишь молча морщился. Он слишком хорошо знал: как только Илья выдохнется и застегнет замок, всё это шмотье придется вываливать обратно и аккуратно перекладывать с самого нуля. Но останавливать его не хотелось.       — Мы увидим мелких, Шейни! — не унимался Илья, кружась с рубашкой в руках. — Джеки совершенно точно приготовит свой потрясающий яблочный пирог. А еще я смогу прилюдно закритиковать пятого по крутизне игрока Оттавы! Прямо в его канадское лицо!       — Не издевайся над «Кентаврами», — осадил его Шейн, пытаясь вернуть голосу прежнюю строгость. — Хейдену сейчас и так нелегко. Ему не до твоих шуток.       Он честно пытался заглушить, задавить в себе глупую, эгоистичную обиду от того, что Илью, кажется, вообще ни капли не колыхало сокращение их последних дней в коттедже. Ему самому этот отъезд казался маленьким предательством их тишины. Но Илья по своей природе был другим — куда более открытым, общительным, рожденным для шума и людей. Он просто физически не мог так долго оставаться в изоляции, среди молчаливых сосен. И если жесткая, монастырская диета Шейна шла Илье на пользу, удерживая его от крайностей, то, по всей видимости, и это настойчивое, упрямое стремление Ильи вытащить его из раковины на свет было столь же полезным лекарством. Горьким, но необходимым. Для них обоих.       Его психотерапевт на последней сессии — Шейн до сих пор помнил этот плоский, бездушный экран — высказался примерно в том же ключе.       «Вы пережили тяжелую, глубокую травму из-за того публичного скандала, Шейн, — говорил доктор, серьезно и взвешенно глядя прямо в объектив камеры. Шейна всегда жутко, до дрожи нервировало, что врач смотрит именно в черную точку глазка, а не на его лицо на экране, отчего взгляд казался стеклянным и неживым. — Этот страх заставил вас забиться в угол и избегать любых появлений на людях. Но так не может продолжаться вечно. Ни для вашей спортивной карьеры, ни для ваших отношений с мужем. Вам нужно выходить в свет, Шейн. Возвращайтесь к реальности дозированно, иначе старое напряжение скопится внутри, и где-то в другом месте точно пойдет глубокая трещина».       Шейн тогда промолчал, но внутренне был согласен. Ну, по крайней мере, отчасти. К тому же он искренне, тепло любил Джеки, Хейдена и их шумных детей. Эта короткая вылазка определенно стоила того — особенно сейчас, когда он видел, каким живым и счастливым сделался Илья, стоило Шейну просто произнести вслух шёпотом: «Ладно, мы поедем».       Дорога от их затерянного в глуши коттеджа до нового дома Хейдена в Оттаве заняла около полутора часов. Полтора часа чистой, беспримесной дороги под блеклым летним небом. Илья всю дорогу весело, без умолку болтал о грядущем сезоне, о предсезонных раскладах и на полную громкость крутил по автомобильному радио какую-то быструю, драйвовую, оглушающую музыку. Шейн не слушал приемник. Он просто держал Илью за руку — его пальцы лежали прямо поверх тяжелого кожаного рычага переключения передач. Он чувствовал тепло его кожи, ловил боковым зрением его улыбку и молча наслаждался каждой минутой, проведенной в этой летящей вперед железной коробке, пока они еще принадлежали только друг другу.       Прошлым летом, когда Хейдена спешно и грязно обменяли в «Кентавры», Джеки и Хейден первым делом набрали номер Шейна. Они просили помочь сориентироваться на чужом для них рынке недвижимости Оттавы: у Шейна в этом консервативном чиновничьем городе было несколько инвестиционных объектов, пара коммерческих площадей и, главное, отличный, проверенный риелтор на контракте. Хотя Хейдену до боли не хотелось срывать с насиженного места всю семью и ломать привычный уклад, в итоге на семейном совете они решили: раз Джейд и Руби окончили всего один класс школы, а Артур и Эмбер еще даже не пошли в детский сад, будет правильнее сразу бросить якорь на новом месте. Дети не должны расти без отца, а отцу нужно было видеть их лица после тяжелых матчей.       Их новый дом во многом походил на старый, монреальский. Он был далеко не таким роскошным, огромным и породисто-строгим, как любое из их с Ильей владений в Бостоне, где каждый кирпич стоил целое состояние. Это был просто хороший, просторный и уютный семейный дом, расположенный в тихом квартале неподалеку от ледовой арены и местной школы. Чистый, пахнущий свежей краской новострой с широкой бетонной подъездной дорожкой на две машины, аккуратно подстриженным задним двором и просторным деревянным патио, которое словно специально создавали для барбекю и приема шумных гостей.       К тому времени как машина Шейна свернула на их тихую, залитую полуденным солнцем улицу, вся подъездная дорожка возле дома Хейдена уже была плотно забита чужими автомобилями. Вдоль обочин тоже не осталось ни единого свободного фута — колеса гостей топтали ухоженный придорожный газон. Илья затормозил у края, заглушил мотор и коротко чмокнул Шейна в щеку.       — Иди, — скомандовал он, кивнув на парадное крыльцо. — Поздоровайся с Хейденом, прими первый удар на себя. А я найду, где приткнуть эту колымагу, припаркуюсь и сам принесу твои сумки. Буду сегодня обходиться с тобой как с капризным принцем, идет?       — С моей лодыжкой всё в полном порядке, — тут же отозвался Шейн, в его голосе прорезались защитные нотки.       Эта гиперопека порой душила его: Илья уже несколько месяцев — с самого окончания чемпионата — не позволял ему поднимать и переносить вообще ничего, что было хоть каплю тяжелее стакана с водой или хоккейной клюшки. Старые травмы пугали Илью сильнее, чем его собственные.       — К тому же, — добавил Шейн, — сумки на колесиках, они катятся сами. Давай я помогу, дотащим вместе.       Но Илья лишь фыркнул и буквально вытолкал его плечом из прохладного салона на душную улицу.       — Нет, ты просто тянешь время и трусишь, moya kofevarka, — промурлыкал он со своим мягким, неистребимым акцентом. — Ты ведь хочешь зайти первым и покончить с этим. Иди.       Шейн был абсолютно бессилен ему отказать, даже когда Илья обзывал его этой дурацкой кофеваркой. В этом нелепом прозвище было столько их личного, домашнего тепла, что вся выстроенная оборона рушилась. Он послушно вышел, захлопнул тяжелую дверь, сунул руки глубоко в передние карманы легких брюк и проводил взглядом машину Ильи, укатившую дальше по улице в поисках свободного пятачка земли. Затем Шейн глубоко вздохнул, расправил плечи и повернулся к крыльцу.       Хейден распахнул тяжелую входную дверь еще до того, как Шейн успел подняться по ступеням и коснуться дверного звонка. На его загорелом, широком лице сияла огромная улыбка — старый добрый Хейден, парень из канадской глуши. По бокам от него, чуть позади в проеме прихожей, стояли двое рослых парней. Шейн сразу узнал эту характерную посадку головы и широкие плечи — хоккеисты. Товарищи по команде.       — Шейн! — крикнул Хейден на всю улицу.       Он шагнул навстречу, перехватил руку Шейна для крепкого, короткого мужского рукопожатия и тут же притянул его к себе, заключая в мощном объятии. От него пахло хорошим одеколоном, дымом от углей и домашним уютом.       — Господи, чувак, как же я рад тебя видеть! Ты бы знал! Артур просто с ума сойдет, когда спустится со второго этажа и поймет, что ты наконец-то приехал. Он всё утро уши мне прожужжал.       Шейн обнял его в ответ, честно и крепко похлопав по широкой спине. При этом он изо всех сил старался смотреть только на Хейдена, упорно игнорируя двух других игроков, которые стояли в паре шагов и откровенно, беззастенчиво разглядывали его.       — Тоже рад тебя видеть, Хейдс. Чертовски рад. Хейден отстранился и весело рассмеялся. Несмотря на свой обгоревший на солнце, слегка красный нос и легкие морщины вокруг глаз, он казался по-настоящему счастливым, отдохнувшим и домашним. Он сделал полуоборот и быстро указал ладонью на своих товарищей по команде, которые даже не пытались скрывать своего живого, жгучего любопытства при виде лучшего центра лиги.       — Шейн, вы ведь, кажется, еще не знакомы официально? Это Дайкстра. А это Зейн Будрам. Наша оборонительная линия, чтоб ее.       Эван Дайкстра оказался одним из тех простых, неотесанных парней из Манитобы, которые вырастают посреди бескрайних пшеничных полей и пахнут сухим ветром. Шейн честно заставлял себя не судить его за эту прямоту; в конце концов, земля дает человеку то, что может. Дайкстра слушал исключительно кантри — эту унылую, монотонную музыку дорог и потерь — и разговаривал с таким густым, дремучим провинциальным акцентом, над которым обычно плоско подшучивают в дешевых телевизионных передачах, когда городским бездельникам хочется вспомнить о существовании настоящей Канады. Когда-то, в далекой и почти забытой юности, в юниорской лиге Онтарио, они с Шейном часто и ожесточенно рубились друг против друга. Тогда у них еще не было имен, были только номера на спинах и злость в крови.       Зейн Будрам — канадский правый крайний тринидадского происхождения — был, пожалуй, единственным из всех «Кентавров», с кем Шейн поддерживал хоть какое-то подобие знакомства. Последние несколько сезонов их регулярно выбирали на Матчи всех звезд, и там, под фальшивым блеском праздничных софитов, они неизбежно сталкивались. Будрам, как и Хейден, был сильным, породистым игроком, запертым в откровенно слабой, разваливающейся команде с ленивым, никудышным центром. Но, в отличие от Хейдена, Зейн относился к своему невезению с какой-то тихой, усталой философией и неизменным юмором человека, который давно понял, что мир устроен несправедливо. Они несколько раз выходили на лед в свитерах одной сборной на этих праздниках прессы, но единственный их настоящий разговор вне ледовой коробки случился год назад на встрече солидарности, которую Картер Вон организовал для темнокожих игроков лиги.       Из почти пятидесяти хоккеистов, заполнивших тогда душный зал, их было всего четверо. Четверо мужчин, которые понимали друг друга без лишних слов, потому что у одиночества всегда один и тот же горький привкус.       — Рад снова увидеться, — сказал Шейн, протягивая руку и ощущая сухое, крепкое пожатие Будрама.       Будрам добродушно, едва заметно усмехнулся, и в его темных глазах отразилось солнце:       — Взаимно, Холландер. А это Эван Дайкстра. Наш тяжелый бронепоезд.       — Шейн Холландер, — представился он, поворачиваясь к парню из Манитобы и принимая следующее рукопожатие.       Шейн всегда чувствовал себя глупо и неловко в такие минуты. Это была старая, въевшаяся неловкость: он прекрасно понимал, что все эти люди до единого знают его статистику, его контракт и его лицо из вечерних новостей, даже если они не перекинулись за всю жизнь и парой слов. Но не назвать своего имени сейчас, на этом мирном крыльце, казалось ему верхом невоспитанности, последней потерей приличий.       — О, чувак, да я знаю, кто ты, — предсказуемо и громко отозвался Дайкстра.       Он ухватил ладонь Шейна и принялся дергать ее вверх-вниз с такой дремучей, деревенской силой, что у Шейна глубоко в запястье, под старыми шрамами от тейпа, тонко и неприятно кольнуло.       — Так рад, что ты смог выбраться к нам! Блин, это же просто охренеть как круто, без дураков! Сам Шейн, сука, Холландер на нашем заднем дворе!       — Спасибо, — ответил Шейн, вежливо забирая свою руку назад и пряча ее в карман. — Я тоже рад. Хейден — мой лучший друг, и я давно обещал навестить крестников. Так что это отличный повод наконец познакомиться с парнями, с которыми он теперь делит лед.       Будрам коротко хмыкнул, переступив с ноги на ногу:       — Да мы в курсе, бро. Пайкер нам все уши прожужжал. Розанов ведь тоже приехал? Он здесь? — Да, Илья сейчас забирает наши вещи из машины. Шейн договорил и в ту же секунду почувствовал, как внутри у него что-то испуганно оборвалось. «Господи, это прозвучало слишком по-гейски?» — подумал он с внезапной, удушливой паникой. Слово «наши» повисло в душном воздухе прихожей тяжелым, осязаемым осадком. У него едва заметно дернулся уголок губ, выдавая внутреннее напряжение. На мгновение воцарилась тишина — из тех, что наступают перед грозой. Секунду спустя Шейн, с трудом сглотнув сухой комок в горле, поспешно добавил, пытаясь придать голосу деловитость: — Розанов. Мы приехали вместе. Мы… ну, мы тренируемся вместе в это лето. Нам так удобнее.       Он отвел взгляд в сторону, разглядывая блеклые обои на стене. Будрам снова усмехнулся — коротко, едва заметно. И Шейну, который за эти годы научился кожей чувствовать малейшие колебания чужого настроения, показалось, что в этой короткой усмешке, как трещина на тонком льду, промелькнуло едва уловимое, тяжелое напряжение.       Хейден, заметив это, тут же шагнул вперед. Он весело и бесцеремонно хлопнул Шейна по плечу и, мягко подтолкнув в спину, развернул его к себе, прерывая эту затянувшуюся паузу.       — Мне надо проверить гриль, пока эти бездельники не сожрали всё сырым, — громко объявил он, увлекая Шейна за собой сквозь прохладную глубину дома. — А Роз отлично знает дорогу к гостевым комнатам, он найдет куда кинуть кости. Пошли.       Шейн почувствовал, как к шее и щекам приливает горячая, темная краска. В этот миг он был искренне, до боли благодарен судьбе за то, что стоял спиной к Будраму и Дайкстре, пока Хейден быстро, почти конвоируя, вел его по узким коридорам к задней части дома. Хейден толкнул тяжелую стеклянную дверь патио и первым вышел наружу, в душное марево летнего дня.       — Эй, народ! — зычно крикнул Хейден на весь сад.       Шейн замер на пороге, изо всех сил стараясь удержать на лице привычную, каменную маску равнодушия. Он только сейчас понял, что на заднем дворе собралось гораздо больше людей, чем он рассчитывал увидеть. Это не был тихий ужин для троих старых приятелей. Это был лагерь.       — Холлзи приехал! Смотрите, кого я поймал! — объявил Хейден.       В ту же секунду мир вокруг Шейна пришел в движение, сузился и облепил его со всех сторон шумом, чужими голосами и запахом жареного на углях мяса.       Оказалось, что, помимо Будрама и Дайкстры, Хейден созвал на эти посиделки еще троих игроков «Кентавров», причем все они явились со своими чадами и домочадцами. Это была настоящая предсезонная коммуна.       Жены Будрама и Дайкстры уже сидели в плетеных креслах у края газона, увлеченно и громко обсуждая свои семейные дела, переезды и школы. Шейну, пока он пробирался к столу, трижды предложили разные сорта вина из запотевших бутылок, и он трижды отказался, выдавливая из себя сухую, натянутую улыбку. Алкоголь не помогал, когда нужно было держать строй.       Ник Шуинар — защитник первой пары, парень с тяжелым, надежным корпусом, который был чертовски хорош в своей зоне, но совершенно не умел читать игру дальше собственной синей линии и отдавать тонкие передачи (быстрый, исполнительный, но всего десять несчастных очков за весь прошлый сезон, чистый ремесленник от хоккея) — сидел на скамье. Рядом с ним устроилась жена, вокруг бегали старшие дети, а на руках у женщины дремал младенец — крошечная девочка в розовом конверте, которую, судя по ее беззащитному виду, выписали из роддома всего пару месяцев назад. Таннер Диллон, правый крайний первого звена — вечно подающий надежды и вечно не оправдывающий ожидания парень с хорошим, плотным броском, если ему давали время прицелиться, но с тяжелым шлейфом откровенно медленного, предсказуемого катания, — пришел в одиночестве. Он держал в руке бутылку пива. Несмотря на его блеклую, невыразительную игру на льду, Шейн с легким удивлением отметил про себя, как легко, тепло и по-свойски этот неудачник ладит со всеми ребятами из команды. В раздевалке его определенно любили, а это порой стоило больше, чем заброшенные шайбы.       Наконец Шейн дошел до Уайатта Хейса и его жены, доктора Лизы Хейс. Уайатта обменяли в Оттаву прямо перед мартовским дедлайном в прошлом сезоне. «Кентавры», понятное дело, в плей-офф не попали, застряв на дне таблицы, так что Хейс успел отыграть за новую команду всего горстку матчей. Но даже за этот короткий срок он явно успел завоевать прочный авторитет как на льду, так и вне его — в его фигуре и спокойном взгляде чувствовалась порода. Шейн с искренним уважением пожал его руку. Уж кто-то, а вратари знали цену этой жизни.       — В Торонто вообще не понимали, что с тобой делать, — без обиняков, сухо выдал Шейн, глядя Хейсу прямо в глаза. — Они заездили Нильссона до такой степени, что просто угробили весь его талант к концу весны, хотя могли совершенно спокойно чередовать вас двоих и выйти в финал свежими. Их генеральный менеджер — законченный кретин. Он тупо ставит в приоритет узнаваемость бренда, медийность, просмотры в соцсетях и спонсорские контракты, а не грамотные, рабочие кадровые решения на льду. Он идиот. Думаю, здесь, в «Кентаврах», у тебя наконец-то появится нормальная возможность показать, на что ты способен на самом деле. Твоя подвижность в воротах, особенно на перемещениях у штанг, действительно восхищает. Это штучная работа.       — Э-э… — только и смог выговорить ошеломленный Хейс, который явно не ожидал такого ледяного, детального разбора своей карьеры прямо посреди чужого праздника.       В этот самый момент на плечо Шейна опустилась тяжелая, горячая ладонь. Она легла знакомым, хозяйским грузом, от которого внутри сразу стало спокойнее.       — Не обращайте на него внимания, он у нас гигантский, неизлечимый хоккейный задрот. Он просто физически не умеет нормально разговаривать с людьми на другие темы, у него в голове только схемы, — раздался над ухом бархатный, веселый голос Ильи.       Илья лучезарно, во весь рот улыбался, глядя на Шейна сверху вниз со своей обычной невыносимой нежностью. Судя по всему, он не стал заходить через парадную дверь: просто обошел дом вокруг по траве, легко перемахнул через запертую деревянную калитку забора и без лишнего шума материализовался прямо посреди патио, неся в руках их легкие дорожные сумки. Шейн лишь обреченно закатил глаза под громкий, раскатистый смех мужа.       — Привет, «Кентавры»! — крикнул Илья, вскинув руку. — И… привет, Пайк.       Он шутливо, по-актерски состроил недовольную мину в сторону Хейдена, стоявшего у дымящегося гриля, но тут же расплылся в широкой улыбке, завидев хозяйку дома:       — Джеки! Родная!       — Илья! — рассмеялась Джеки.       Она тут же оставила мясо, за которым присматривала, и быстрыми шагами направилась к ним, вытирая руки о фартук. Не говоря ни слова, она сгребла Илью и Шейна вместе, заключив их в одно большое, теплое и пахнущее домом общее объятие.       — Привет, Шейн. Как ты добрался? Как дела?       — Всё отлично, Джеки, — ответил Шейн, чувствуя, как уходит сковывавшее его оцепенение. Он неловко покосился на замершего рядом Уайатта. — Э-э. Извини за это. За монолог.       У Хейса от этой сцены окончательно округлились глаза, но он вдруг весело, открыто хохотнул:       — Да нет, ты что, Холландер! В смысле… это же чертовски льстит — услышать такой разбор от самого Шейна, сука, Холландера! Господи, да ты же в буквальном смысле сонный паралич любого голкипера в этой лиге. Мне парни рассказывали, как перед матчами с вами у всех колени дрожат.       Шейн нахмурился, искренне не понимая метафоры:       — Сонный паралич… чего? Что это вообще значит? При чем тут паралич?       Илья, стоявший вплотную, с силой и явным удовольствием толкнул его своим крепким бедром:       — Он хочет сказать, что ты просто ходячий кошмар, Шейн, — авторитетно заявил он Шейну.       Но господи, он умудрился произнести это страшное слово «кошмар» с такой бесконечной, интимной нежностью, что у Шейна снова потеплело под ребрами.       — Вообще-то, — добавил Илья, поворачиваясь с лукавой ухмылкой к Хейсу и подмигивая ему, — я думаю, что настоящий кошмар — это мы оба, когда выходим на лед вдвоем. Ну, по крайней мере, я слышал это от очень, очень многих несчастных голкиперов после матчей. Они обычно не стесняются в выражениях.       Хейс от души прыснул, окончательно расслабляясь, и по-свойски хлопнул Илью по плечу:       — Это уж точно, Розанов! Тут спорить никто не станет!       В этот момент дети, которые до этого вовсю носились по просторному заднему двору, огороженному дощатым забором и надежно скрытому от посторонних глаз высокими, густыми деревьями и кустарниками, заметили их появление. У детей особая, звериная интуиция на тепло. Шейн прямо-таки воочию, во всех деталях увидел тот короткий миг, когда Джейд и Руби, увлекшиеся до этого абсолютно дикой, первобытной игрой в догонялки с мальчишками Шуинара, затормозили на пятках, словно нарисованные персонажи из старых довоенных мультфильмов, и резко, предвкушающе развернулись всем корпусом.       — Дядя Шейн! — пронзительно взвизгнула Руби, оглашая весь сад.       — Дядя Илья! — закричала Джейд, срывая голос и отчаянно пытаясь перекричать сестру на бегу.       Они не просто бежали — они, судя по всему, еще и пытались обогнать друг друга на этом узком обратном пути, несясь через стриженый газон как два маленьких, упрямых демона. Шейну и Илье пришлось быстро, слаженно разойтись в стороны и низко присесть, группируясь перед неизбежным столкновением с этими тридцатикилограммовыми метеоритами, летящими прямо на них без тормозов. К счастью, близнецы к этому возрасту уже научились четко разделять обязанности: каждая за долю секунды выбрала свою мишень. Двойняшки с разбегу запрыгнули им на грудь. Удар был плотным, но они выстояли — Шейн и Илья удержали равновесие, так и не позволив девчонкам сбить себя с ног на жесткое, раскаленное кирпичное покрытие патио.       — Дядя Шейн! — воскликнула Джейд. Она уперлась маленькими, жесткими ладошками ему в плечи, чтобы подняться повыше, и отчаянно, победно болтала ногами в воздухе, пока он с невольной улыбкой подхватывал ее под мышки. Кроссовки на мягкой резиновой подошве ощутимо, с ходу прилетели Шейну по ребрам, заставив его хрипло крякнуть от неожиданности. — Вы приехали! Приехали! Приехали! Настоящие!       — Илья, а ты привез нам подарки? Привез же, да? — не умолкая, требовала немедленного ответа Руби. Она намертво, удушающей петлей обхватила шею Ильи загорелыми ручонками. — Ты обещал в прошлый раз, что привезешь! Ты помнишь?       — Ого, — неловко рассмеялся Хейс, поспешно отступая с бутылкой пива на пару шагов назад, подальше от этого внезапного стихийного бедствия. У вратарей хорошая реакция на опасность.       Кэсси, жена Будрама, тоже тихонько смеялась, но выглядела при этом искренне потрясенной, словно увидела то, чего ей видеть не полагалось.       — Ого, ничего себе… — вырвалось у нее как бы само собой. Шейн краем глаза заметил, каким долгим, изучающим взглядом она провожает Илью, пока Руби настойчиво пыталась взобраться по его джинсам повыше к нему на плечи, безжалостно и привычно дергая его за темные мокрые кудри.       — Боже мой! Я и не знала, что вы… э-э… — Она осеклась, перевела растерянный взгляд с гиганта Ильи на замершего Шейна, а затем беспомощно посмотрела на Джеки. — Вы двое так близки с детьми Хейдена. Я совсем забыла, как тесен этот мир, — неловко, фальшиво закончила она, опуская глаза. — Зайка, — негромко, но веско осадил ее Будрам, едва заметно качнув головой. В его голосе послышался сухой металл.       Несмотря на теплое, живое и непрекращающееся давление худенького тела Джейд, доверчиво прижавшейся к его груди, у Шейна внутри в один миг всё похолодело. Старый, знакомый страх — холодный, как лед в пустой раздевалке, — снова лизнул позвоночник.       Джеки, как и всегда в этих домах, вовремя вмешалась, чтобы спасти положение и склеить разбитую тишину.       — Ну вот, теперь все в сборе, никого больше караулить не нужно! — решительно, по-командирски объявила она, захлопав в ладоши. — Давайте все садиться за стол, пока всё окончательно не остыло и не покрылось пылью. Ладно? Хейден, у тебя там еда готова?       — Да, дорогая. Всё под контролем, — отозвался тот от гриля.       Все начали неспешно устраиваться за большим деревянным обеденным столом прямо на свежем воздухе, под навесом из тента. Джейд и Руби, мгновенно позабыв про объятия, с гордым видом побежали помогать отцу носить тяжелые блюда из душной кухни и от пышущего жаром гриля, пока Джеки на минуту заглянула в прохладу дома, чтобы забрать и растормошить сонных, разомлевших после дневного сна Эмбер и маленького Артура. Всех детей в итоге усадили за отдельный столик пониже, у самого края травы, за исключением совсем крошечных младенцев, которые устроились на коленях у Джеки и Шуинара. Первые тарелки пошли по кругу. Запахло специями, поджаристой корочкой и мирной жизнью.       — Держи, Шейн, — сказал Хейден.       Он аккуратно пододвинул через весь стол глубокую миску с зеленым салатом — тяжелая заправка из майонеза и горчицы, как Шейн и просил, стояла отдельно в соуснике, — и поставил рядом небольшую фарфоровую тарелку с сухой, пресной куриной грудкой, приготовленной без единой щепотки соли или специй.       — Специально для тебя, Кэп! Из лучших запасов! — Он задорно подмигнул.       Илья, сидевший плечом к плечу с Шейном, издал тихий, сдавленный звук — утробный ропот, похожий на ворчание голодного пса. Это было достаточно тихо, чтобы услышал, пожалуй, только сам Шейн. Илья наклонился к его уху, обдав горячим дыханием, и быстро прошептал:       — Ты не обязан это жрать здесь, Веснушка. Ты можешь съесть всё, что…       — Спасибо, Хейден, — громко, обрывая мужа на полуслове, перебил его Шейн. Он твердо посмотрел на друга. — Выглядит замечательно. То, что нужно.       Хейден громко расхохотался, накладывая себе огромный кусок свинины:       — Вообще-то нет, чувак, выглядит это как подошва старого конька, но я слишком хорошо знаю, насколько ты безумен в плане своей диеты и режима. Мы даже спорить не пытались. Остальные — налетайте, пока горячее!       — Обычно за гриль в этой банде отвечаю я, — заметил Будрам, когда они с Кэсси устроились на лавке прямо напротив Шейна и Ильи, — но Хейден в этот раз очень хотел сам всё устроить, встал ни свет ни заря. И мы, блять, точно не собирались отказываться от халявного мяса, раз уж это такой редкий шанс посидеть и познакомиться с вами обоими без формы и судей!       — О да, это точно, — поддакнул Шуинар. Он уже вовсю жевал, и его рот был набит сочным стейком. — Когда на раскатке я услышал, что к Пайкеру приедет сам Розанов, я понял, что надо бросать все свои семейные дела и бежать сюда. Такое пропускать нельзя.       — С ума сойти можно, если подумать, — хохотнул Дайкстра, разливая пиво по стаканам. — Как вы двое умудрились превратиться из главных, кровных соперников во всей лиге в лучших корешей? Вы же на льду готовы были, блять, глотки друг другу перегрызть, я же помню.       — Копилка мата! — хором, в три голоса отозвались мужчины за столом.       Дайкстра со стоном замолчал, шутливо вскинув руки, под общий, раскатистый хохот команды, которая дружно принималась за еду. Атмосфера разряжалась, как воздух после грозы.       — Ничего сумасшедшего тут нет, — спокойно отозвался Илья. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку скамьи и положив огромную руку на край стола. — Вся эта вражда, это соперничество — они всегда были только для телевизора, для этих стервятников-журналистов. Им же нужно хоть о чем-то интересном писать в своих паршивых газетах, ну и чтобы боссы лиги продавали побольше наших джерси и всякого такого барахла.       Он небрежно, с ленивой грацией махнул в воздухе своей огромной пятерней, брезгливо сморщив нос.       — Мы ведь вместе начинали еще с молодежного чемпионата мира, помните? Сто лет назад. У нас очень похожий опыт, одна и та же траектория в этой чертовой стране. И вообще… он же Шейн Холландер — вы только посмотрите на это лицо!       Илья внезапно, с чисто русской беспардонностью попытался ухватить Шейна пальцами за подбородок, чтобы развернуть к гостям, но Шейн привычно, сухо отмахнулся, быстро проглатывая очередной кусок пресного салата.       — Детское личико! Чистый ангел! — громогласно провозгласил Илья, ничуть не смутившись. — Кто может ненавидеть это лицо, а? Точно не я! Я человек слабый.       — Илья, — предупреждающе, сквозь зубы произнес Шейн. Его уши медленно становились пунцовыми.       Он повернулся к притихшей команде, и в этот самый момент в его памяти со всей отчетливостью всплыл их утренний, глупый план — во всем признаться этим парням сегодня днем. Шейн едва не побледнел от этой мысли, сердце сделало тяжелый кувырок, но он вовремя взял себя в руки, заставив пальцы на вилке расслабиться. «Илье позволено быть очевидным, — упрямо напомнил он себе, глядя на Будрама. — Позволено. Потому что нам больше нечего скрывать. Скрывать — значит признать вину».       — Честно говоря, — добавил Шейн, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и деловито, — как только мы три года назад оказались в одной команде на Матче звезд, у этого дурацкого сценария с вечной враждой просто не осталось шансов. Журналисты просчитались. В личной жизни мы всегда отлично ладили. Нам всегда было о чем поговорить.       — Правда? — спросила Кэсси. В ее вежливом, светском тоне на этот раз промелькнул настоящий, живой интерес женщины, которая почуяла тайну. — Как любопытно. Должно быть, это был по-настоящему уникальный, ни на что не похожий опыт — дружить втайне от всех.       — Ну еще бы, они же мегазнамениты, — подчеркнул Будрам, делая глоток из своего стакана. — Знаменитее девяноста девяти процентов всех хоккеистов в мире, вместе взятых. Особенно Холландер, на которого молится весь Монреаль. Это, наверное, сплошное безумие — жить под такими прожекторами. — Он негромко, понимающе улыбнулся, глядя на них двоих поверх стола. — Должно быть, это чертовски здорово, что вы были друг у друга в такие тяжелые моменты, да? Было на кого опереться, когда весь мир сходил с ума.       — Да, — очень тихо, почти одними губами ответил Шейн. Этот вопрос попал куда-то под дых.       — И вы ведь теперь открываете общий благотворительный фонд, верно? — восторженно подхватила Кейтлин, жена Шуинара, сидевшая чуть поодаль. Ее глаза блестели. — Я сама уже три года работаю в городском фонде помощи жертвам домашнего насилия и даже представить себе не могу, сколько адского труда, нервов и бумажной волокиты требует создание такой крупной организации с самого нуля! Это же с ума сойти можно. Волонтёрить-то и то порой непросто, руки опускаются, а тут такое…       — Это потрясающе, то, что вы делаете у себя, Кейтлин, — тепло отозвался Шейн, и его взгляд потеплел. Тема фонда была его личной гордостью. — Нам на самом деле просто повезло. Удалось собрать действительно отличную, профессиональную команду юристов и менеджеров, которая, если говорить честно, взяла на себя огромную, самую грязную часть работы. В одиночку, нашими с Ильей силами, мы бы ни за что не справились с этой бюрократией.       — И уж точно ничего бы не вышло без его мамы, — добавил Илья.       Он без церемоний пихнул Шейна тяжелым локтем в бок, заставив того чуть не выпустить вилку.       — Вы все думаете, что этот парень — бездушная машина на льду? Настоящий робот? Ха! Вы просто никогда не видели Юну Холландер, когда у нее в одной руке рабочий телефон, в другой — чашка черного кофе, а под мышкой — планшет с зажимом для бумаг. Очень, очень впечатляющая женщина, скажу я вам. Опасная. Хоть с этим своим планшетом на благотворительном совете, хоть с бланком для игры в Яцзы на нашей веранде.       Илья широко развел руками и картинно пожал мощными плечами, ухмыляясь во все тридцать два зуба.       — Честно говоря, я до сих пор поджимаю хвост и не знаю, что из этого в ее исполнении выглядит страшнее.       — Ого, — искренне рассмеялся Будрам, отпивая изрядный глоток темного пива из тяжелого бокала. Он перевел взгляд с улыбающегося Ильи на покрасневшего Шейна. — Ты знаешь родителей Холландера? Так близко? Лично? И даже играешь в старый добрый Яцзы на щелбаны с самой Юной? Ну вы даете, парни.       Шейн быстро сделал глоток из своего стакана. Вода была ледяной, но она не принесла облегчения; горло оставалось сухим, словно засыпанным пылью.       — Да, — небрежно, с легкой полуулыбкой повторил Илья, обводя притихших гостей взглядом хозяина положения. — Мы очень близки, он и я, это ведь очевидно. Но всё это длится гораздо дольше, чем думают люди в своих редакциях. Намного дольше.       Шейн сидел неподвижно, глядя на прозрачные капли, стекающие по стеклу стакана. Втайне, где-то на самом дне своей оглушенной души, он завидовал Илье. Завидовал тому, насколько раскованно, легко и бесстрашно тот себя чувствовал под этими десятками настороженных глаз. Илья умел дышать полной грудью там, где Шейну не хватало воздуха.       — Так значит, вот о чем все эти слухи в прессе? — вдруг подал голос Диллон. Он сидел чуть сбоку, крутя в пальцах полупустую бутылку. Тон его был фальшиво-небрежным, но в глазах горел тот самый нездоровый, въедливый огонек, какой бывает у зевак на месте автомобильной аварии.       — Просто люди в лиге воспринимают вашу дружбу слишком серьезно, или типа того? Хотят раздуть сенсацию на пустом месте?       — Слухи? — очень тихо, почти беззвучно переспросил Шейн. В ушах у него тонко, на одной ноте зазвенело.       Будрам, сидевший рядом с Диллоном, помрачнел. Он резко двинул локтем и положил тяжелую, предостерегающую ладонь на плечо товарища, пытаясь силой осадить его, прижать к скамье. Но Диллона, подстегнутого алкоголем и глупым любопытством, было уже не остановить. Он дернул плечом, сбрасывая чужую руку.       — Ну, знаете… насчет того, что вы гей? — Диллон выдавил короткий, дурацкий смешок, оглядывая притихший стол. — Извините, конечно, если лезу не в свое дело… это вообще нормально обсуждать в приличной компании?       Шейн не шевелился. Он лишь краем глаза заметил, как пальцы Ильи — огромные, узловатые пальцы — едва заметно дрогнули на горлышке бутылки пива, так что стекло тихонько звякнуло о деревянную столешницу. Шейн вдруг с отчетливой, болезненной ясностью представил, каково было бы, если бы эта большая, горячая рука сейчас лежала у него под столом, на его колене, успокаивающе и крепко сжимая его сквозь ткань брюк. Защищая от этого мира.       — Прости, что? — с задержкой, словно через толщу воды, переспросил Шейн. Его медийная броня дала глубокую трещину.       — Шейн… — поспешно попыталась вмешаться Джеки. Ее лицо сделалось бледным, она привстала, собираясь перебить, увести разговор в сторону, спасти их обед, но Диллон уже закусил удила.       — Так это неправда, что ли? — спросил он, напуская на себя слишком уж простодушный, непринужденный вид, хотя сам весь подался вперед, почти ложась грудью на стол. Он буквально сгорал от желания прикоснуться к запретной теме. — Все эти дерьмовые слухи про вас двоих в интернете? Нам просто интересно.       Шейн онемел. Он не знал, что сказать, какие слова подобрать, чтобы не выдать своего страха, но и отвести взгляд от круглых, бесстыжих глаз Диллона был не в силах. Земля уходила у него из-под ног.       Илья, к счастью, не стал выжидать. Он взял инициативу на себя, резко перехватив удар. Из его груди вырвался короткий, сухой и язвительный смешок, в котором не было ни капли веселья. Только злость.       — Ты что, серьезно, блять, сейчас спрашиваешь у меня, гей ли он? — резко, с нажимом спросил он Диллона.       В его голосе прорезался тот самый опасный, рокочущий тон, какой появлялся перед драками у бортика, когда Илья шел убивать. Он изо всех сил пытался сместить фокус разговора на себя, закрыть Шейна своим широким корпусом. У Шейна от этого тона перевернулось всё внутри. Те несколько несчастных кусочков пресной еды, что он успел проглотить, мгновенно легли на дно желудка тяжелым, холодным камнем.       — Ты что, Диллон, два дня назад на свет родился? — продолжал наступать Илья, и его глаза превратились в две узкие щели. — Или, может, два года назад у тебя отшибло память? Как ты, сука, умудрился пропустить всё, что происходило в этой лиге? Ты в анабиозе сидел?       Диллон от такого напора мгновенно растерял всю свою спесь. Он уже испуганно вскинул ладони перед грудью в защитном, примирительном жесте. Напряжение на заднем дворе Хейдена подскочило сразу на несколько градусов за угрожающе короткое, сумасшедшее время. Воздух стал густым и душным.       — Нет-нет, парни, вы не поняли, я просто имел в виду… Я не хотел ничего такого утверждать, честное слово… — забормотал он, косясь на Будрама в поисках поддержки.       — Тогда зачем ты вообще свой рот открываешь, если не хочешь ничего утверждать? — отрезал Илья, жестко, прямо и хлестко, как удар клюшкой по щиткам.       Шейн с удивлением, граничащим с оцепенением, осознал, что Илья по-настоящему, глубоко взбешен. Его мозг в эту минуту работал словно с задержкой сигнала, еще медленнее, чем обычно в минуты кризиса. Мысли путались. «И где вообще Хейден во всем этом? — отрешенно подумал он, оглядывая патио. — Где Джеки? Почему они молчат?»       Шейн ведь не знал этих людей. Они сидели за одним столом, ели одну еду, но они оставались чужаками. Они вполне могли оказаться точно такими же, как те чистоплюи из «Вояджеров», которые отворачивались от него в раздевалке после обмена. Откуда ему было знать? Хейден поручился за них, притащил в свой дом, но откуда самому Хейдену знать, что у этих парней в головах? У Хейдена была законная жена, четверо прекрасных детей и чистая, безгрешная репутация. Хейден был в абсолютной безопасности. Возможно, весь этот их смелый, дурацкий план — открыться сегодня перед чужой командой — был одной огромной, непоправимой ошибкой. Они сами привели себя на плаху.       Будрам поспешил вмешаться, чтобы предотвратить катастрофу:       — Эй, ладно вам, остыньте, мы же все здесь свои, мы друзья… — уверенно и спокойно произнес он, пытаясь поймать взгляд Ильи, но Шейн его перебил.       Он вдруг почувствовал, как внутри него просыпается старая, злая гордость. Шейн расправил плечи, выпрямил спину и глубоко, до боли в ребрах вдохнул сухой воздух.       — Какие именно слухи, Таннер? — спросил он, глядя прямо, в упор на побледневшего Диллона. Голос Шейна прозвучал на удивление чисто и ровно, как у судьи, зачитывающего приговор.       Диллон посмотрел на него, сглотнул, окончательно растерялся и перевел испуганный взгляд на Илью. А после — почти машинально, демонстративно и жалко — уставился на пустое пространство между их телами на скамье.       Этого пространства, если быть честным, было не так уж много. Они сидели вплотную, бедро к бедру, как сидели всегда, когда были вместе.       Первым, самым древним порывом Шейна — порывом, продиктованным годами шифрования и страха — было немедленно отпрянуть. Отвернуться, отсесть, с грохотом отодвинуть свой деревянный стул как можно дальше от Ильи, показать всем, что между ними километры пустоты. Ему пришлось применить почти физическое насилие над собственным телом, чтобы заставить мышцы застыть. Он до хруста стиснул зубы. Он не сдвинулся ни на миллиметр. И в этот миг он заметил, как Илья слегка, едва заметно повернул голову, чтобы посмотреть на него в профиль — внимательно, тревожно, ожидая его решения.       Шейн на секунду опустил взгляд на свою тарелку, где сиротливо и серо лежала абсолютно неаппетитная, уже остывшая и пресная курица. Символ его правильной, стерильной и такой несчастной жизни.       — Может, нам стоит проверить десерт… — безнадежно начала Джеки, пытаясь спасти остатки обеда.       — О да, определенно! — слишком быстро, почти истерично подхватила Кэсси, хватаясь за свое платье. — Давайте я помогу на кухне…       Шейн не дал им договорить. Спокойно, без лишней суеты он протянул руку и положил свою ладонь поверх большой руки Ильи прямо на столе, на глазах у всех, ровно между их тарелками.       — Я знаю, что в сети ходит много разного дерьма и слухов о нас, — твердо произнес Шейн, глядя на Диллона.       Стоило его пальцам коснуться кожи мужа, как Илья тут же, без секунды колебания, перевернул свою ладонь вверх и крепко, до боли переплел их пальцы в замок. Хватка у него была железная.       — И раз Хейден за вас поручился, — продолжил Шейн, — у нас нет никаких проблем с тем, чтобы вы знали правду из первых уст. Очевидно, — добавил он, пытаясь придать своему лицу сухую, привычную саркастичную нотку, — вы и сами всё видите. Я гей. Илья бисексуал. Мы вместе. И мы вместе уже очень долгое время. Это наша жизнь.       Наступила тишина, в которой было слышно, как шуршат листья на деревьях. А затем Илья вдруг расплылся в такой широкой, светлой и торжествующей улыбке, что Шейн в ту же секунду понял: он всё сделал правильно. Страх отступил. Ведь это было именно то, чего Илья всегда так отчаянно хотел все эти годы. Ему до боли хотелось иметь простую, человеческую возможность приходить куда угодно — на командные ужины, дурацкие вечеринки, семейные барбекю — и открыто, не таясь, демонстрировать их связь. Так же непринужденно, лениво и законно, как это делали все натуралы со своими женами.       И Шейн, если быть честным перед самим собой, тоже этого хотел. Хотел, чтобы всё было просто и естественно, без вечной лжи и оглядки на чужие телефоны. Ему лишь хотелось, чтобы они жили в мире, где это действительно могло быть обычной, скучной деталью биографии, но он — в силу своего характера — куда отчетливее и трезвее Ильи осознавал, что для них это всегда будет несбыточной, далекой мечтой. Мир слишком злопамятен.       И все же Илья этого хотел. А Шейн готов был расшибиться в лепешку, чтобы отдать ему весь этот чертов мир целиком.       — Охренеть, ну надо же, — выговорил Будрам спустя долгую секунду. Он качнул головой и выдавил из себя короткий, вполне добродушный смешок. — Нет, парни, я, конечно, сразу предположил, что слухи правдивы, еще когда Хейден утром обмолвился, что сегодня приедет Розанов… но я честно не собирался лезть с расспросами. Диллон просто идиот, не обращайте внимания.       Кэсси, сидевшая рядом, быстро и ощутимо шлепнула мужа ладонью по плечу, заставляя его замолчать.       — Поздравляю, — сказала она, перебивая Будрама и глядя на их соединенные руки. В ее голосе больше не было светской фальши, только женская, теплая мягкость. — Вы двое… вы выглядите по-настоящему счастливыми рядом. Это видно.       — Могу представить, как всё это было непросто для вас двоих, учитывая прессу, — мягко, с профессиональным сочувствием добавила доктор Лиза Хейс, отставляя свой бокал, — но вы явно чудесная, крепкая пара.       — Да, спасибо, что рассказали нам прямо, — подал голос Уайатт Хейс, кивнув Шейну с уважением. — Без этой всей недосказанности. Это сильный ход.       — Должно быть, чертовски тяжело играть на таком уровне, когда на тебя так давят со всех сторон, — тихо заметил Шуинар, качая на коленях младенца. — Вообще не тяжело, правда, — сияя, как начищенный пятак, отозвался Илья. Он сидел гордый, огромный, словно только что выиграл главный матч в своей жизни. — Я же, блять, люблю его, понимаете? С этим всё остальное становится легким. Сразу знаешь, ради чего терпишь.       Илья наклонился и прилюдно, с шумом поцеловал Шейна прямо в загорелую щеку. Шейн не отстранился. Он лишь слегка зажмурился. Хейден со своего конца стола виновато и растерянно смотрел на него округлившимися, трезвыми глазами, словно безмолвно просил прощения за выходку своего игрока. Шейн едва заметно кивнул ему: всё нормально, забудь.       — У нас было слишком много времени, чтобы привыкнуть к излишнему чужому мнению, — просто и сухо сказал Шейн, чувствуя, как его привычная, выработанная годами медийная маска — холодная и безупречная — снова возвращается на место, защищая его. — Всегда приятно иметь места, где мы можем просто быть самими собой, не оглядываясь на кусты. Наша бостонская команда знает о нас, ну и Пайки, конечно, тоже давно в курсе.       От соседнего, низкого детского стола внезапно донесся громкий шум и стук пластиковой посуды. Руби резко развернулась всем худеньким корпусом на своем маленьком стуле и радостно, во всю глотку выпалила на весь сад:       — А когда у них будет настоящая, большая свадьба, мы с Джейд будем девочками с цветами! В красивых платьях!       Ее лицо горело, ее явно так и распирало от давнего желания поделиться этой великой тайной с новыми людьми.       — И, может быть, если она будет хорошо себя вести, мы разрешим Эмбер тоже пойти с нами и бросать лепестки, я пока еще точно не решила!       — А я тогда буду мальчиком с цветами! — громко крикнул маленький Артур. Он тоже развернулся на стуле, бросив свою ложку: судя по всему, весь детский стол уже минут пять вовсю, затаив дыхание, подслушивал разговоры взрослых. Мальчик нахмурился, пытаясь вспомнить слова. — Нет… Мам, как это там называется правильно? Кем я буду?       — Мальчик с кольцами, глупый, — нежно поправила его Джеки, улыбаясь сквозь подступившие слезы. — Но если ты очень хочешь, Артур, ты можешь быть и мальчиком с цветами. Мы что-нибудь придумаем.       Илья громогласно рассмеялся, и этот его смех окончательно разогнал остатки тяжелого тумана над столом. Он поднял их соединенные с Шейном руки и с какой-то рыцарской, старомодной грацией запечатлел долгий поцелуй на костяшках пальцев мужа. Затем он шумно поднялся со скамьи и направился к детскому столу.       — Похоже, настоящая, правильная тусовка у нас здесь, а не с этими занудами! — объявил он на весь двор.       Илья с грохотом плюхнулся своим огромным телом на комично маленький, хлипкий пластиковый детский стульчик, который под ним жалобно скрипнул, под восторженный, оглушительный визг и хохот детворы.       Шейн выдавил из себя легкую, бледную улыбку, глядя на эту картину. В груди медленно отпускало.       — Настоящая… свадьба? Они серьезно? — услышал он едва различимый, ошарашенный шепот Диллона сбоку, прежде чем Хейс с натянутым, громким смешком ощутимо пихнул того локтем в бок, заставляя заткнуться раз и навсегда.       Шейн демонстративно проигнорировал этот комментарий, окончательно отрезая себя от чужого мнения. Он взял нож, аккуратно отрезал маленький кусочек курицы с тарелки. Он отправил это пресное, безвкусное мясо в рот и медленно, методично жевал его целую минуту, глядя на то, как Илья строит рожи детям Хейдена, прежде чем заставил себя спокойно сглотнуть. Жизнь продолжалась. И она была чертовски хороша.

***

      Солнце уже давно село, утонуло в глухих канадских лесах, когда они наконец устроились в гостевой спальне Хейдена и Джеки.       Хоккеисты «Кентавров», приятно и шумно проведя с ними еще несколько долгих часов за разговорами и пивом, разъехались по своим домам, оставив после себя шлейф табачного дыма, пустых бутылок и обещаний обязательно пересечься на льду по ходу грядущего сезона. Дети спали на втором этаже. В огромном деревянном доме воцарилась глухая, мертвая тишина, какая бывает только в провинции после затяжного праздника.       Простыни казались Шейну непривычно гладкими, тонкими, почти липкими на едва вымытой после горячего душа коже. Они с Ильей пошли мыться вместе, даже не обсуждая это заранее, без единого слова, словно подчиняясь старому, въевшемуся в кровь инстинкту. Они пробыли в окутанной паром ванной очень долго, превратив в своего рода молчаливую, опасную игру безмолвное доведение друг друга до оргазма — задача не из легких для обоих, несмотря на годы суровой практики в отельных номерах с картонными, тонкими стенами по всей Америке.       Шейну всегда нравилось это ночное затишье, нарушаемое лишь далеким шумом падающей в раковину воды, но теперь повисшее между ними молчание казалось слишком уж тяжелым, душным. Оно давило на плечи.       — Шейн, — негромко, почти шёпотом позвал Илья из темноты. — Всё нормально, слышишь?       — Я знаю, — быстро, слишком поспешно отозвался Шейн, уставясь в потолок. — Знаю я.       В этом, конечно, не было ничего удивительного или нового. Интернет-фанаты, эти безликие толпы за экранами телефонов, вечно сходили с ума то по одному поводу, то по другому, им всегда нужно было кого-то распять или вознести. И если сейчас они до умопомрачения романтизировали Шейна с Ильей, находя в каждом их жесте скрытый смысл, то в первые годы карьеры те же люди фантазировали о Шейне и Хейдене.       Сама мысль об этом тогда вызывала у Шейна глухое отвращение, ведь Хейден был ему как брат, но в чем-то это было даже лучше — по крайней мере, это было чистой, стопроцентной неправдой, безопасным вымыслом. Иногда Шейну удавалось отодвинуть интернет, Твиттер и все остальные проклятые соцсети так далеко от своей настоящей жизни, что они казались чем-то нереальным — просто далеким шумом в пустоте, капризом моды, который не мог его задеть, пробить его кожу или ранить. Но порой, в такие вот ночи, этот шум становился оглушительным. Он прорывался сквозь стены.       В ночь, когда случился тот первый, грязный слив фотографий, было очень шумно. Громче, чем когда-либо прежде в его жизни. Казалось, рушится весь мир.       И с тех пор как они с Ильей начали давать себе крошечные поблажки — здесь коснуться плеча, там задержать взгляд, вести себя чуть свободнее на людях, — этот гул в сетях снова начал нарастать, как предвещание шторма.       Шейн всегда, с самого первого дня понимал, что это неизбежная, страшная плата за право просто дышать и жить своей собственной жизнью. Они с Ильей были официальными лицами Национальной хоккейной лиги, бесспорно, самыми знаменитыми, дорогими действующими игроками этого десятилетия. Их узнавали везде — на заправках, в аэропортах, в ресторанах, — и они пользовались бешеной, пугающей популярностью у огромной армии казуальных фанатов хоккея, заполонивших всё интернет-пространство.       У них были свои фан-клубы. Списки тайных рассылок. Шейн собственными глазами видел глянцевые печатные журналы, целиком посвященные им обоим — и по отдельности, и вместе, со смазанными снимками из-за углов, — и Юне в прошлом году даже пришлось долго, на пальцах объяснять ему, что это вообще за хрень такая — любительский зин.       Существовали тысячи фоток. Видеоподборки под сопливую музыку. Аккаунты в Твиттере и ТикТоке с дурацкими, дикими никами вроде shilyalover или hollanovobssessed, и Шейн, к своему стыду, прекрасно понимал, что именно значат эти бессмысленные на первый взгляд слова.       Были фанарты. Рисунки. Шейн очень старался — из последних сил — вообще никогда не думать о фанартах. От одной мысли о них становилось тошно.       Журналисты крупных изданий прекрасно знали об этой огромной, преданной прослойке интернет-болельщиков. Медиаслужба «Медведей» определенно была в курсе происходящего и иногда сознательно, цинично подыгрывала этим трендам, когда перед домашними матчами с низкими продажами билетов нужно было срочно поднять показатели и клики. ЛеКлэр, их главный тренер, знал об этом; Бурк, их тертый жизнью генменеджер, тоже всё понимал, и, надо полагать, Роджер Кроуэлл, комиссар лиги, сидевший в своем нью-йоркском офисе, не был исключением.       Знали абсолютно все. Включая их собственных товарищей по команде, с которыми они делили хлеб и лед. Включая случайных, чужих игроков из других клубов, которые криво ухмылялись при встрече.       Шейн закрыл глаза, хотя в гостевой спальне и так было хоть глаз выколи — шторы были задернуты наглухо. Он глубоко, судорожно вздохнул, намеренно расправляя легкие до предела, чтобы прогнать это душное, удушающее ощущение, будто деревянные стены вокруг него медленно, со скрипом сужаются, превращая комнату в капкан.       Илья, почувствовав это движение, прижал свою широкую, горячую ладонь к его ребрам. Он замер, ощущая, как ходит ходуном вздымающаяся грудная клетка Шейна.       — Шейн, — прошептал он в самую щеку, и его кудри коснулись лица Шейна. — Всё нормально, слышишь меня? Мы в порядке. Мы здесь, мы в безопасности. Ты ведь знаешь это, да? Ну же, посмотри на меня. Что бы ни случилось там, снаружи, мы в безопасности. Здесь нормальные парни. Всё хорошо.       Парни из Оттавы действительно были нормальными. Шейн это понимал разумом.       В НХЛ водились типы куда хуже, законченные мерзавцы и расисты, но если уж «Кентавры» в этой чертовой, сонной Оттаве были так детально в курсе — слышали слухи, ловили шепотки, просачивающиеся сквозь щели закрытых дверей раздевалок, или высмеивали их в секретных групповых чатах по всей лиге, — значит, об этом знали вообще все. От Ванкувера до Флориды.       Возможно, эти слухи выросли из беспочвенных, безумных домыслов девчонок в сети. Это было бы полбеды.       А возможно, они пошли прямиком от первоисточника. От тех единичных людей, которым Шейн и Илья лично, глядя в глаза, рассказали о своих отношениях, доверив им свои жизни. От их собственных товарищей по команде, с которыми они выигрывали кубки.       От тех самых «нормальных парней».       Шейн не знал наверняка, и эта неизвестность отравляла кровь.       — Мы ведь всё равно собирались рассказать им сегодня, — тихо заметил Илья, и Шейн по звуку голоса понял, что между его бровей пролегла тонкая, горькая морщинка. — Они и так всё знали или догадывались, Пайкер точно проболтался. Но итог-то один и тот же, разве нет? Мы открылись. Что изменилось от слов этого дурака Диллона?       «Мы собирались рассказать им, Илья, но мы не рассказывали, — горько подумал Шейн. — Всё пошло не так. Мне вообще не представилось возможности хоть кому-то признаться самому, по-человечески. Нас просто прижали к стенке».       Он тяжело выдохнул через нос и поднял руку, нащупывая в темноте пальцы Ильи, крепко переплетая их.       — Ничего, — тихо согласился Шейн, поворачиваясь на бок, лицом к мужу, чтобы поцеловать его в теплые губы. — Ты прав. Я просто немного на нервах после дороги, устал, но всё в порядке. Правда.       В кромешной темноте его вторая рука коснулась лица Ильи. Тонкие пальцы Шейна медленно, бережно обвели знакомый контур жесткой челюсти, трехдневную щетину, линию крупного носа — черты, которые он за эти годы мысленно и на ощупь воссоздавал миллионы раз в пустых отелях и знал наизусть, лучше собственной жизни.       — Мы больше чем в порядке.       Шейн почувствовал по тому, как забавно сморщился чужой нос под его подушечками пальцев, что Илья снова улыбается своей широкой, детской улыбкой. Напряжение в комнате наконец начало спадать, уступая место ночному теплу.       — Вот и славно, — тихо отозвался тот, сильнее обнимая Шейна за плечи и всем телом прижимая его к своей широкой, надежной груди. — Спи, Веснушка. Я люблю тебя.       — Очень сильно, — выдохнул Шейн в темноту его волос.       И он, конечно же, ни капли не врал. Самой большой правдой в его жизни было то, что любовь к этому невыносимому русскому стоила всего этого ада. Стоила каждого слуха, каждого косого взгляда и каждой разбитой ночи.

***

Shane Hollander Updates ↗️ @unofficialshanehollander Летний перерыв официально окончен, и мы снова в движении! Шейн Холландер замечен на вылете из Международного аэропорта Оттавы 🛫 9:20 AM · 9 авг. 2019 г. Ilya Rozanov Fancam 🏒 @ilyarozanov_ Готовься, Милан 😈 Илью Розанова видели на посадке в аэропорту Милан-Мальпенса. По слухам, это связано с его предполагаемым спонсорским контрактом с Ducati 🏎️ 🏁 2:43 PM · 9 авг. 2019 г. Robin @rbernet94 @ilyarozanov_ и @unofficialshanehollander в очередной раз делают божье дело, опровергая теорию о Холлановых. Лол, сорян, но нет, они опять проводят лето порознь. Korogyippy-Ki-Yay @korogyippykiyay В ответ @rbernet94 ладно, но я всё равно считаю, что @ilyarozanov_ и @unofficialshanehollander должны поцеловаться ❤️ Pucky Barnes @puckmatized В ответ @korogyippykiyay я чёт ни разу не видела двух симпатичных «просто лучших друзей» 2481 sandwich @cameronw В ответ @puckmatized именно, потому что шнейн и илья не лучшие друзья, они любовники 🙂‍↕️ hockey bae @sashaisintoronto В ответ @rbernet94 ало, ни хера это не опровергает, девчуль!!! их летние отпуска просто чисто случайно закончились в один и тот же день после того, как обоих не было видно целый месяц??? И у Ильи на мази ЕЩЕ ОДИН блять спонсорский контракт S-тира, на котором абсолютно четко читается почерк мамы-менеджера миссис Юны Холландер?? Разуй глаза лол Robin @rbernet94 В ответ @sashaisintoronto искренне советую потрогать траву. это изменит твою жизнь. hollanov tinfoil hat @hollanovobsessed В ответ @rbernet94 В интервью Шейна для Vogue, в их совместном выпуске PRJ Sports и в нескольких послематчевых флеш-интервью Шейн и Илья открыто говорят, что тренируются вместе летом с тех пор, как Шейна обменяли. Шейн раньше тренировался с кучей игроков Монреаля, включая Хейдена Пайка, но сразу после сезона 2016-2017 нашел нового тренера. Это вообще не домыслы! Они проводят кучу времени вместе летом, и ради тренировок, и из-за фонда, который они открывают (можете сами чекнуть тут: [https://theirinafoundation.org/about/missionstatement](https://theirinafoundation.org/about/missionstatement)) hockey bae @sashaisintoronto В ответ @hollanovobsessed УРОЙ ЕЕ, ПОДРУГА Robin @rbernet94 В ответ @hollanovobsessed я остаюсь при своем. потрогайте траву.