Что-то, что ты можешь взрастить

      НХЛ ☑️ @NHL Сегодня вечером состоится седьмой матч между @NHLFlappers и @BostonBears. Для обеих команд это игра не на жизнь, а на смерть — победитель выходит в финал Кубка Стэнли. Все взгляды прикованы к капитану Шейну Холландеру после травмы Ильи Розанова, полученной перед самым началом плей-офф. Кто же победит? Узнайте СЕГОДНЯ в 20:00 по восточному времени на каналах @NHL_on_TNT (TBS), @Sportsnet и @TVASports! ⚫️🟡 или ⚪️🟠? 21 мая 2019 г., 17:30       Человек может вынести многое, но у всего есть предел. Шейн чувствовал, что его предел остался где-то позади. Это было не просто утомление — это было полное, абсолютное уничтожение. Опустошение заползло в пальцы ног, давно онемевшие в тисках коньков после сорока минут чистого льда, и поднялось выше. Пальцы рук, когда-то привыкшие к леденящему воздуху арены, теперь замерзали, спрятанные в недрах насквозь мокрых от пота краг. На шее, под тяжелыми наплечниками, свитером и бельем, бешено колотился пульс, ударяясь о тонкую золотую цепочку. Она была скрыта от чужих глаз — маленькая личная тайна среди этой огромной, ревущей бойни.       Левый ремень нагрудника ослаб. Шейн тяжело рухнул на скамейку запасных. Сил поправить ремень не было ни тогда, ни сейчас. В эту минуту он походил не на профессионального атлета, а на выброшенного штормом кита. Ткни его пальцем — и он разлетится на куски.       До конца периода оставалось десять минут. Десять минут вечности. Нужно было просто выстоять.       Шейн моргнул, сбивая ресницами каплю пота. Она медленно поползла по щеке к подбородку. Легкие горели от запредельного напряжения и холода, который въелся куда-то под ребра. Выжатый до капли, готовый рухнуть без чувств — а ведь шел уже второй овертайм седьмого матча в финале Восточной конференции. Разумеется, седьмого. Других матчей судьба им не предлагала.       За последний час трибуны слегка поредели, но стадион все еще был полон. «TD Garden» гудел, окрашенный в подавляющую массу желтого и черного, разбавленную кричащими оранжевыми пятнами. Аншлаг. Закон жизни здесь был прост: победитель идет дальше, за Кубком Стэнли. Проигравший собирает чемоданы и отправляется в летний отпуск, унося в кармане гнилое чувство того, что победа выскользнула из рук в самую последнюю секунду.       «Бостон» против «Филадельфии». На табло уже больше двух часов застыли мертвые цифры — 2:2. Время шло, а они не двигались.       Пот разъедал глаза. Чья-то рука протянула полотенце, и Шейн машинально вытер лицо. Мир вокруг обрел относительную четкость. Он обвел взглядом скамейку. Это были его парни. Его партнеры. Его семья и его братья. Сегодня вечером он был их капитаном. Он оставался им девятнадцать игр подряд.       — Мы возьмем эту игру, парни, — сказал он, стуча клюшкой по деревянному борту. Изможденные лица повернулись к нему, покрытые потом глаза скользнули по его фигуре. Шейн сглотнул сухой ком в горле и заставил себя прикрикнуть: — Мы выиграем матч. Прямо в этом периоде!       Раздалось несколько хриплых, глухих выкриков. Пара кивков. Виктор Сен-Симон ободряюще хлопнул его по плечу. Тяжелая ладонь друга.       Шел 2019 год, и Шейну Холландеру был жизненно необходим этот Кубок. Без него всё теряло смысл. Два года подряд он брал чемпионство с «Вояджерами», но сейчас нужно было переписать историю здесь, в Бостоне. Победить снова, с другой командой, на этом стадионе, под чьими знаменами он выходил на лед с гордостью. Он жаждал этого так, как жаждут глотка воздуха на глубине.       Шейн отвел взгляд от площадки и наклонился вперед. К сердцу подкатывала холодная волна отчаяния и стресса. Проклятье. Чертов лед. Он обязан победить.       Шел глубокий овертайм. Ничья. Шейн отработал основное время на полную мощность — забросил одну из шайб и отрабатывал в обороне гораздо глубже и чаще, чем следовало, каждый раз, когда Варков, один из их защитников, не успевал вернуться. Но в самый критический момент Шейн сплоховал. В последние две минуты третьего периода он прорвался в зону атаки с шайбой, имея на хвосте всего одного защитника. Вики занял идеальную позицию за воротами. Шайба скользила между их клюшками, точно от крюка к крюку и обратно — идеальный, доведенный до автоматизма розыгрыш в касание, который Шейну за всю его карьеру удавалось отточить лишь с единицами. Вратарь «Флэпперов» был хорош, но Шейн уже забивал ему раньше. И сам Шейн, и Вики находились в безупречных позициях, шайба шла прямо к нему, и он отчетливо видел тот самый идеальный зазор, куда нужно было бросать. За две минуты до сирены в битве за трофей Восточной конференции он рискнул и нанес бросок.       И Шейн промахнулся.       Этот момент останется с ним навсегда. Картина, застывшая в глазах. Звонкий, издевательский звук, с которым шайба срикошетила от щитка в штангу и вылетела обратно на пустой лед, став бесполезным куском каучука. Ошибка лучшего из лучших.       Период закончился, и они, вконец измотанные после семи полноценных матчей, ушли в овертайм. Во время того первого перерыва в раздевалке царило жуткое напряжение, и Шейн понимал: он, как исполняющий обязанности капитана, должен найти нужные слова, настроить парней на борьбу, поднять их дух и завести. Он ведь делал это раньше, разве нет?       Но слова застряли в горле. Шейн не смог выдавить ни звука, пока его мысли лихорадочно считали упущенные шансы и проценты статистики. Перерыв закончился внезапно, словно вспышка. Какая-то странная дезориентация — и вот его клюшка уже заново перемотана, натерта воском, а на рукоятке аккуратными буквами выведено имя матери.       И вот он снова на льду. Без Ильи.       Илья бы точно знал, что сказать в раздевалке, будь он рядом.       Илья должен был быть там.       Все еще тяжело, с хрипом дыша, Шейн мысленно вернулся в тот момент, когда в последний раз оказывался в таком же положении, на этой самой скамейке. Это было прошлым летом, во время финала конференции против «Адмиралов» в борьбе за Кубок Стэнли 2018 года. Тогда они тоже отыграли все семь матчей. За последние годы «Адмиралы» стали куда более сыгранной и именитой командой, чем Филадельфия, но после нескольких обменов в начале сезона «Флэпперы» выдали свой лучший период в плей-офф за последние десятилетия. Они пробились в кубковую весну всего лишь через зону уайлд-кард, но, к всеобщему удивлению, в первом же раунде выбили «Питтсбург Эмперорс» всего за шесть матчей. С тех пор они играли так, будто у них земля горела под ногами. Им нужно было кое-что доказать, и этой мотивации явно хватало с избытком.       Шейн мало кого знал из состава «Флэпперов», хотя Илья близко общался со многими русскими игроками. Зато Шейн отлично знал (и вполне оправданно опасался) филадельфийских болельщиков. Ему всегда нравился гул на арене, хотя, честно говоря, во время игры свист и одобрительные крики сливались для него в единый далекий шум, похожий на океанский прибой. Как человек, искренне влюбленный в этот спорт, Шейн умел ценить неравнодушную публику, даже если она была настроена против него. Илья так и вовсе всегда кайфовал от свиста трибун — он обожал обламывать чужих болельщиков почти так же сильно, как выигрывать для своих собственных.       Впрочем, в одном они сходились безоговорочно: талисман Филадельфии был немного… жутким. Шейн обычно старался не встречаться с ним взглядом, когда тот подходил слишком близко, но это было чертовски трудно, учитывая, что его безумные вращающиеся глаза всегда смотрели в разные стороны.       Но сегодня он остро осознавал, что играет ради бостонских фанатов. Их трибуны гнали команду вперед, гнали его самого. Их болельщики жаждали увидеть победу. И дело Шейна, цель всей его жизни, его истинное призвание на этой земле — дать им то, чего они хотят. Шейн поднял голову, чувствуя легкое головокружение. Ему пришлось отыскать глазами табло, чтобы понять, сколько времени прошло, глядя куда-то поверх голов фанатов «Медведей», облаченных в черно-желтые цвета. Тридцать секунд. Дыхание перехватывало, восстановиться никак не удавалось. Вики положил руку ему на плечо и слегка встряхнул — жест поддержки, к которому Шейн за два сезона в «Медведях» наконец-то привык. Но Вики был выжат точно так же, он так же тяжело хватал ртом воздух и не мог вымолвить ни слова поддержки.       Бенджи, их голкипер, должно быть, стоял в своих воротах на самом краю бездны. Человек не из железа, хотя от него этого требовали. Их второй вратарь, Дэвис, весь этот проклятый сезон играл так, словно впервые увидел лед, а в первом раунде плей-офф чуть не отправил всю команду на дно — во втором и третьем матчах его статистика рухнула куда-то в преисподнюю. С тех пор Бенджи не покидал рамку. Он играл в каждом матче, выходя на лед через боль, через растяжения и микротравмы, о которых вслух говорить нечествовалось. Бурк, их генеральный менеджер, не рискнул бросить под танки мальчишку из АХЛ прямо посреди этой бойни на вылет. И Бенджи просто стискивал зубы, глотал обиду и боль и тащил их всех сквозь этот бесконечный, высасывающий душу овертайм. Шейн знал: руководство понимает, что это катастрофа, но сейчас правда обнажилась до костей — у «Медведей» не было вратарской глубины. За спиной Бенджи была пустота. Если он упадет — им крышка.       Шейн попытался напомнить себе, что ему самому грех жаловаться, у него есть хотя бы эти короткие минуты передышки на скамейке. Он резко, со звуком ударил клюшкой по борту, когда Бенджи уверенно, почти лениво парировал несильный бросок с неудобной руки от левого крайнего «Флэпперов». Лицо голкипера под маской было бледным, как полотно; он выглядел более изможденным, чем в ту ночь, когда у него родилась вторая дочь. Но в глазах его горела та самая глухая, упрямая решимость, которую невозможно сломать. Этот человек хотел Кубок так же неистово, как и все они. Как смертник хочет жить.       Шейну пришлось сильно зажмуриться и тряхнуть головой. На мгновение мир поплыл, взгляд затуманился, и он потерял из виду черную точку шайбы. Скоро должна быть еще одна рекламная пауза — если, конечно, на каком-нибудь телеканале еще продолжалась эта безумная трансляция, ведь стрелка часов давно перешагнула полночь. Потом их ждал перерыв. Двадцать минут в раздевалке, где можно будет просто сидеть и чувствовать, как возвращается жизнь.       Но это означало и другое. От него снова будут ждать слов. Капитанской речи. Шейн думал об этом, и к горлу подступал панический страх. Проще было принять на себя чужой щелчок, чем говорить.       Он отвел глаза от чемпионских баннеров, застывших под сводами крыши — черно-золотых для «Медведей» и зелено-белых для баскетболистов «Гейлс», — и посмотрел на огромный куб медиасистемы. Там крутили повтор последнего броска. А потом Шейн поднял взгляд еще выше, туда, где за толстым защитным стеклом темнела ложа прессы. Сквозь это расстояние и дымку стадиона разглядеть Илью было невозможно, но Шейн точно знал, что он там. Его Илья. Отрезанный от игры, выброшенный на обочину этой битвы из-за травмы.       Это был сумасшедший год. Год, вместивший в себя слишком много жизни. В прошлом июне они держали в руках Кубок Стэнли. Настоящее, осязаемое счастье, пахнущее шампанским и чужим потом.       А в июле они поженились. Это была тихая, тайная церемония, скрытая от репортеров и зевак за семью замками. Медовый месяц они провели в долине Напа. Неделя чистого, залитого солнцем блаженства, когда воздух был густым от аромата созревающего на виноградниках винограда, томящегося в неподвижной знойной жаре. Они пили это солнце и это вино, и казалось, что войны нет. О свадьбе они рассказали только тем, кто умел молчать: тренеру ЛеКлэру, Брэндону Бурку, Уиллоу Блэк из пиар-отдела. И самым близким — Юне и Дэвиду, Светлане, Клиффу с Вики, Хейдену и Джеки. Больше ни единой душе. Они не стали покупать кольца — на льду их все равно пришлось бы снимать, — но каждый из них надел на шею тонкую золотую цепочку. Шейн свою больше не снимал никогда. Она нагревалась от его тела и стала для него чем-то вроде второй кожи, о которой не думаешь, но без которой нельзя.       В августе, когда они вернулись в Оттаву, начались будни. Они подали документы на спонсорство, чтобы Илья получил канадский вид на жительство, и оба пошли к психотерапевтам. Илья поначалу упрямился и заявлял, что делает это исключительно из солидарности — ведь это Шейну нужно было лечить старые шрамы после того принудительного, грязного каминг-аута. Шейн твердо решил заставить свое подсознание подчиниться воле специалиста. Но всё перевернулось: Илья почти сразу поймал какую-то странную, глубокую ментальную связь со своим терапевтом — русскоязычной женщиной по имени Галина. В итоге эти сеансы стали приносить Илье куда больше пользы, к немалому смущению самого Шейна. Илья возвращался от Галины уставшим, опустошенным, но умиротворенным; в его лице и глазах появлялась какая-то новая, непоколебимая устойчивость, даже если эти глаза еще блестели от слез. Шейн же после своих приемов приходил домой буквально немым от истощения, с натянутыми до звона нервами. Единственное, на что его хватало, — это заползти на кровать, зарыться под одеяло и ждать, пока Илья намертво прижмется к его боку, делясь своим теплом. О терапии они не разговаривали, но каждый упорно продолжал ходить к своему врачу. Они провели неделю у Юны и Дэвида, а потом разъехались по делам — нужно было уладить последние бумаги по спонсорству перед тем, как лететь в Бостон на предсезонные сборы. В их собственный дом. В их общее гнездо. Шейн теперь вообще не понимал, как они умудрялись дышать друг без друга все эти прошлые годы. Пока они были в отъезде, рабочие переделали ландшафт на участке, и теперь, в коротких перерывах между тренировками, они лениво валялись на траве на заднем дворе, скрытые от мира живой изгородью, и подставляли лица теплому солнцу.       — Веснушки, — говорил тогда Илья. Он был полупьян от усталости, покоя и этого золотого света. — Ты должен накопить как можно больше веснушек, Веснушка. Перед этой жестокой, долгой зимой.       Шейн, конечно, все равно упрямо мазался защитным кремом, но солнце брало свое — веснушки проступали на носу, и Илья, глядя на них, улыбался так, словно выиграл весь мир.       В сентябре открылся предсезонный лагерь. Шейн впервые поймал себя на мысли, что выходить на этот лед — все равно что возвращаться домой, к старому теплому очагу. Он помнил свою первую тренировку в «Медведях», когда он был так напуган, так раздавлен и буквально болен от липкого страха перед неизвестностью. Теперь все было иначе. Сентябрь казался сплошным праздником. Шейн по-доброму подшучивал над новичками, которые смотрели на него снизу вверх с благоговением, и вовремя дергал за рукав Клиффа и Илью, чтобы те не слишком усердствовали со своей любимой русской дедовщиной. Они сыгрывались, пробовали новые сочетания и показывали чертовски хороший, чистый хоккей. Раз в две недели Илья созванивался с Галиной по видеосвязи, а Шейн сократил свои визиты к врачу до одного раза в два месяца — так было проще втиснуть терапию в плотный график. Это помогало. Шейн думал, что это действительно иногда помогает.       В октябре они мощно, на полной скорости ворвались в регулярный чемпионат. Восемь матчей подряд — восемь побед, которые прервали только «Адмиралы». Шейн не принял это поражение близко к сердцу. К тому времени они со Скоттом Хантером начали осторожно дружить — как единственные открытые геи в этой лиге, где каждый привык прятать свою жизнь за панцирем формы. Конечно, Шейн предпочел бы выиграть, но эту потерю очков он перенес спокойно. А вот Илья был в бешенстве. Он рвал и метал. Шейну пришлось буквально повалить его на кровать после десяти минут бурных, яростных разглагольствований о том, что этим старым динозаврам из «Адмиралов» давно пора валить на пенсию, пока они не переломали свои дряхлые спины, и что старикам вообще не место в НХЛ. В конце концов, Шейну удалось заставить его замолчать. Своим проверенным способом.       В ноябре жизнь окончательно превратилась в привычную рутину регулярки. Матч, день отдыха, снова матч. Бесконечные дороги. Выезды в Нью-Йорк, Филадельфию, Нью-Джерси; долгие перелеты в Калифорнию и Колорадо. Там, в Денвере, Шейн как-то сходил на обед с Эйвери Уилсоном — капитаном, который в прошлом сезоне обошел его в гонке за титул MVP. Шейн хотел узнать его поближе. Но Илья — этот собственнический, ревнивый, язвительный ублюдок — разумеется, увязался за ними. Весь вечер он сидел с самым невозмутимым видом и отпускал в адрес Уилсона тонкие, как лезвие, шпильки по поводу проигрыша его «Мадслайдс» в финале. Он издевался так изящно, что Шейну в конце концов пришлось с силой ткнуть его локтем под дых под столом. Илья аж закашлялся, потерял дыхание, но после этого стал вести себя приличнее. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы их не выставили из ресторана.       В декабре судьба расщедрилась на подарок: они с Ильей выкроили несколько драгоценных, пахнущих свободой выходных дней, чтобы сбежать на Рождество в Оттаву. Там, укрывшись от суеты, они собрались вместе с родителями Шейна под крышей нового дома Пайков, всего в пятнадцати минутах неспешной езды от тренировочной арены «Кентавров». Шейн смотрел на Хейдена и чувствовал, как с души спадает тяжелый камень: здесь, в Оттаве, тот выглядел гораздо счастливее. Он обустроил свой быт, возился с детьми и выходил на лед за команду, которую больше не ненавидел всем сердцем. Сезон у «Кентавров» выдался безжалостным и тяжелым, но теперь, когда у них появились новый голкипер и новый нападающий, они больше не напоминали то жалкое, разбитое зрелище, каким казались в прошлые годы. Шейн ловил себя на редком оптимизме, думая об их будущем. Еще бы — ведь их чертовски кошмарный бывший центрфорвард и капитан наконец-то официально объявил, что завершает карьеру и уходит на покой. Парни в раздевалке теперь подобрались неплохие, живые. Из того, что долетало до Шейна, Хейден всего за три месяца сумел найти куда более глубокий и настоящий контакт с Хейзом, Будом и Дайкстрой, чем со всеми игроками «Вояджеров» за долгие пять лет совместной службы. От этого веяло легкой грустью, но в то же время дарило надежду на то, что даже после самого темного времени наступает рассвет.       В январе на Шейна свалилась неожиданная возможность — его пригласили сняться для новой масштабной рекламной кампании Ролекс. Работать предстояло бок о бок с Майлзом Кэнтоном, близким другом Роуз и его коллегой по актерскому цеху. Майлз тоже был открытым геем. К собственному изумлению, Шейн отлично провел эти часы на съемочной площадке, а конечный результат превзошел ожидания — снимки получились стильными, притягательными и оставили в душе странное, непривычное удовлетворение. Это была первая в истории бренда Rolex фотосессия и кампания, где участвовали исключительно квир-таланты. Шейн был геем, об этом кричал весь мир, и все-таки Rolex хотели видеть именно его лицом своей марки, делая на него главную ставку в рекламе. Для столь старого, консервативного и обычно подчеркнуто аполитичного бренда это был тектонический сдвиг, и Шейн прекрасно понимал всю значимость этого жеста. Его психотерапевт не раз повторял, что нельзя вечно прятаться от мира в своей раковине или трусливо отказываться от возможностей, за которые в прошлой, прежней жизни он ухватился бы обеими руками. Шейн, пожалуй, внутренне соглашался с врачом, хотя никогда не считал себя человеком, падким на блеск рекламных контрактов. Как минимум, приятно было снова пожать руку Майлзу. (Илья, разумеется, этого восторга не разделял. «Я видел, как этот гребаный псих терся об тебя в том клубе, Шейн, — выговаривал он со злостью. — Он хочет тебя. Он до сих пор спит и видит тебя в своей постели. Надо быть полным кретином, чтобы тебя не хотеть»). Илья исходил бешеной, дикой ревностью, и Шейну, наверное, следовало бы заняться серьезным самоанализом по поводу того, почему его так сильно, до дрожи заводили эти вспышки. Впрочем, секс после таких сцен определенно стоил любых обвинений и любых криков.       В феврале судьба снова свела их с Ильей под знаменами одной команды — на Матче всех звезд. В воротах у них стоял Уайатт Хейз. На льду развернулась настоящая, свирепая кровавая баня против других дивизионов, и Шейн уходил в раздевалку на невероятном, пьянящем кураже, пусть даже все понимали, что это всего лишь показательные, праздничные игры. Илья и Уайатт после финальной сирены силой вытащили его в ночной клуб, чтобы отпраздновать как следует. Кажется, там не обошлось без боди-шотов, смутно думал Шейн, способный вспомнить ту ночь лишь урывками. Илья спонтанно ввязался в турнир по армрестлингу и уложил на лопатки чуть ли не половину посетителей заведения. Шейн и Илья танцевали вместе — не так близко и откровенно, как Шейну хотелось бы в глубине души, но они делали это на людях, счастливые, пьяные, под прицелом сотен вспышек и телефонных камер. К утру в Твиттере в самые топы спортивных трендов выбился хэштег #RIPtherivalry. Чуть ниже, но с такой же бешеной скоростью списки трендов заполонили хэштеги #hollanov и #soulmatesinskates. Илья был доволен собой, как сытый черт. За это мимолетное счастье Шейн расплатился утром: такого жуткого, разламывающего череп похмелья он не испытывал со времен Лас-Вегаса в далеком 2014 году.       В марте, когда до окончания регулярного чемпионата оставалось всего несколько недель и финишная прямая казалась осязаемой, мир раскололся. Центральный нападающий Детройта Виктор Лемье применил против Ильи грязный, подлый, запрещенный силовой прием. Он просто и жестко сломал ему ребра.       Шейн был на льду в ту самую секунду. Он находился менее чем в пятнадцати футах от них, когда Лемье на полной скорости врезался плечом в спину Ильи, грубо швырнув его вверх и вперед. Шейн был достаточно близко, чтобы расслышать этот тошнотворный, леденящий душу грохот, который потом еще долго преследовал его в кошмарах: сначала шлем Ильи с размаху ударился о защитное стекло, когда его торс на вылете встретил жесткую кромку борта, а затем безжизненное тело мешком рухнуло на холодный лед. От дикой, шоковой боли Илья мгновенно потерял сознание. Из-за этого затяжного восстановления он выбыл до конца регулярного чемпионата и пропустил большую часть кубковых матчей, хотя к тому моменту «Медведи» уже обеспечили себе железное место в зоне плей-офф чисто по количеству набранных очков. В том же марте Шейн ввязался в самую кровавую, яростную драку в своей профессиональной карьере. В марте он выбил Виктору Лемье передний резец, врезав ему по шлему с такой сокрушительной силой, что пластиковый визор от удара проломил зубы. Острый край пластика глубоко рассек Лемье верхнюю губу, и Шейн до сих пор искренне, зло надеялся, что этот уродливый шрам останется с ним до гробовой доски. В марте, спустя две недели после начала домашнего восстановления, будучи более несчастным, издерганным и неприкаянным, чем Шейн когда-либо его видел за все годы, Илья внезапно удвоил количество сеансов со своей Галиной. Однажды он вышел после долгого звонка из гостевой спальни — с абсолютно пустым, стертым и отрешенным лицом — и признался хриплым, надломленным голосом: «У меня депрессия. У моей матери была депрессия. Галина говорит, что она не сможет меня починить, Шейн. И я, наверное, навсегда останусь сломанным. Я не знал об этом, клянусь. Я бы обязательно сказал тебе, если бы знал раньше». Шейн просто молча прижал его к себе и держал до тех пор, пока Илья наконец не согрелся в его руках настолько, чтобы заплакать. А потом он баюкал его, пока у Ильи не кончились все слезы. В те минуты Шейну больше никогда в жизни не хотелось отпускать его от себя ни на шаг.       В апреле Шейну официально вручили капитанскую повязку с тяжелой буквой «К» на свитере, и он взвалил на себя всю команду, в одиночку таща ее через первые два раунда плей-офф в отсутствие своего главного человека. Он отчаянно, слепо надеялся, что Илья успеет зализать раны, восстановиться и вернуться на лед хотя бы к финалу Кубка Стэнли. Каждый матч Шейн проводил в несыгранном, наспех собранном экспериментальном сочетании, чувствуя, как на плечи давит колоссальный, свинцовый груз дополнительной ответственности. Шейн знал, что Илья заперт дома, что он неотрывно смотрит трансляции или слушает утренние обзоры и дико, до безумия стрессует от невыносимой мысли, что не может быть рядом со своим парнем в этот час. Это был настоящий адский месяц, затянувшийся на вечность. Шейн серьезно потянул лодыжку, но продолжал выходить на лед, глуша острую боль и играя через силу. Илья был безутешен, его изнутри сжирала тоска из-за того, что он пропускает хоккей такого запредельного уровня, а у Шейна просто физически не оставалось ни времени, ни сил, чтобы как-то облегчить его страдания. Они бы ни за что не справились с этим кошмаром без поддержки Светланы и родителей Шейна, которые бросили все дела и прилетели в Бостон, чтобы дежурить у постели Ильи сразу после той злополучной травмы. Илья глубоко погрузился в депрессию из-за пропущенных матчей на вылет и постоянной тревоги за собственное здоровье, а Шейн был настолько издерган этой глухой заботой, что порой не мог ни спать, ни есть, едва выдавливая из себя слова в редкие минуты отдыха. Ему было физически, до тошноты плохо видеть Илью травмированным и слабым. Илье точно так же было невыносимо смотреть на Шейна, ковыляющего со льда с травмой, и его до бешенства злило, что он из-за своих сломанных ребер даже не может устроить Шейну хорошую, крепкую взбучку за то, что тот выходит на лед с растяжением. Но вместе, сцепив зубы, опираясь на помощь преданных друзей и семьи, они упорно пробивались сквозь этот ад. Вопреки всему, Шейну удалось протащить их обескровленную, задерганную и уставшую команду через первые два раунда плей-офф, шаг за шагом, волей и мясом приближая их к заветному Кубку.       И вот наступил май. Алиу отчаянно, из последних сил пытался удержать шайбу, пока шла смена составов. Шейн смотрел на это с содроганием, в полном отчаянии, изнуренный и раздавленный; он уже видел встречную атаку соперника, видел ее отчетливо, словно в каком-то проклятом, фаталистичном пророческом видении. Один из защитников «Флэпперов» на синей линии перехватил эту шайбу, которую Алиу так отчаянно пытался выбросить через всю площадку, и мгновенно рванул вперед, на полной скорости вклиниваясь в свободную, оголившуюся зону между игроками.       Защитники зажали Бенджи у самых ворот, лишая его пространства. Шейн перемахнул через деревянный бортик, ломая ногти, пытаясь ворваться в зону на помощь, но эта проклятая смена произошла в самый неподходящий, самый роковой момент. Потеря шайбы случилась до того, как кто-то успел это осознать и перестроиться, и их вратарь оказался брошен в одиночестве на растерзание. Шейн бежал изо всех сил, чувствуя, как свистит в легких воздух. Правый крайний соперника отпасовал левому, и клюшка с оглушительным, сухим щелчком ударила по льду — Шейн услышал этот звук даже сквозь внезапно взорвавшийся какофонический, дикий крик трибун.       Бенджи вскинул ловушку, но сделал это на долю секунды позже, чем было нужно. Мир рухнул.       «Если бы я, блять, просто забил тот гол до того, как мы ушли в овертайм», — подумал Шейн, прекрасно, с горькой ясностью понимая, что выражение полнейшего, абсолютного опустошения на его лице сейчас жадно ловят как минимум с десяток объективов телекамер. «Мы бы уже все выиграли. Всё было бы кончено».       Он должен был забивать. Он умел и обязан был реализовывать такие моменты. Он делал это миллионы раз на тренировках и в играх.       Но сегодня он просто промахнулся, и теперь, тридцать долгих минут овертайма спустя, стадион, окрашенный в черное и желтое, в едином порыве ярости и торжества поднялся на ноги. Игроки «Флэпперов» ликующей лавиной высыпали на лед, бросая краги, а хоккеисты «Медведей» понуро, опустив головы, побрели к своей скамейке. Перед тем как перелезть через борт, Шейн остановился, внезапно подкошенный этой тяжелой, финальной неудачей, наклонился и бессильно уткнулся лбом в холодную перекладину площадки. Закрыв глаза, он судорожно, глубоко пытался сделать хотя бы один нормальный вдох.       Лодыжка дико, нечеловечески выла от боли. Наступила расплата.       Никто вокруг не был в том состоянии, чтобы утешать его, у каждого хватало своего горя, но Клифф Марлоу — опытный защитник-ветеран и один из лучших друзей Ильи и Шейна в команде — просто опустил свою тяжелую ладонь ему на плечо. Он держал ее там, делясь молчаливым мужским пониманием, и не пытался заставить Шейна выпрямиться.       Когда-то давно, в другой жизни, такое будничное прикосновение со стороны Клиффа заставило бы Шейна мгновенно выставить шипы, ощетиниться и отступить.       Но Шейн знал Клиффа уже много лет. Они прошли слишком многое.       И он расслабился. Буквально на одно короткое мгновение.       Шейн послушно двинулся вперед, когда Клифф слегка подтолкнул его, чуть не рухнув на колени, когда они переступили калитку и покинули лед.       И они пошли дальше по коридору — чужой, ревущий праздник остался там, позади, — направляясь обратно в раздевалки. Назад, к безжалостным объективам камер, к разочарованным родственникам и к этой невыносимой необходимости избегать прямых взглядов собственных партнеров по команде.       Он подвел их всех. Он подвел самого себя. Где-то там, на высоких трибунах, Юна Холландер сидела в свитере «Бостонских Медведей», хотя всю свою жизнь до этого преданно болела за «Монреаль», и ее он тоже подвел сегодня. Шейна вдруг накрыло внезапным, острым воспоминанием о том, как они выиграли Кубок в прошлом году, практически ровно пятьдесят недель назад, и о душной раздевалке в Колорадо, где кто-то поливал их с Ильей липким шампанским, пока они целовались на глазах у всей команды — без страха, без оглядки на приличия, вообще не задумываясь о том, стоит ли это делать. Где-то в этом же огромном здании Илья, одетый в строгий парадный костюм, все эти дни изнывал от нетерпения и жгучего, мальчишеского желания вернуться на лед уже через несколько дней, а Шейн его подвел.       Но сейчас у него просто не было времени на подобные мысли и жалость к себе — прямо перед лицом внезапно выросла плотная стена из направленных камер и ослепительных вспышек репортеров, прежде чем он успел хотя бы дойти до дверей раздевалки. Шейн был насквозь мокрый от соленого пота, его экипировка казалась липкой, тяжелой и омерзительной, и сам он чувствовал к себе в эту минуту глубокое, физическое отвращение. Казалось, эта грязь, пот и позор вот-вот просочатся прямо под кожу. Он сильно зажмурился, резко тряхнул головой, пытаясь перебороть это зудящее, противное ощущение, будто по всему телу ползают муравьи, зажатые под съехавшими жесткими ремнями нагрудника и влажным компрессионным бельем. Шейн изо всех сил постарался не отшатнуться назад на глазах у этой жадной толпы журналистов.       Нужно было надеть «капитанское лицо». Сейчас, в минуту поражения, оно было нужно еще сильнее, чем во время самой игры. — Мистер Холландер! Расскажите, каково это — проиграть раунд в овертайме седьмого матча?       Плохо. Это ощущается чертовски паршиво, господа. Я дышать не могу от этой тяжести под ребрами и просто надеюсь, что вы думаете, будто это потому, что я выложился на полную в игре. Клянусь вам, я пытался.       — Проигрывать в таком близком, упорном матче всегда глубоко разочаровывающе, но, надеюсь, мы сможем извлечь из этого полезный урок, — Шейн заставил себя разжать губы и выдавить эти стандартные слова. Я-то точно извлеку. Буду пересматривать эти записи ночами, пока глаза не закровоточат от усталости, пока до конца не пойму, почему, блять, я смазал этот чертов бросок.       — «Медведи» известны своей высокой эффективностью именно в овертаймах, особенно после вашего прошлого кубкового похода против «Адмиралов». Что пошло не так сегодня вечером?       Он должен справиться с этим допросом. Он занимается хоккеем и говорит с прессой уже больше десяти лет, это его ремесло. Сейчас это были даже не его собственные, осознанные мысли — просто дежурный, успокоительный шум, бессмысленные согласные звуки и слоги, слетающие с губ, лишь бы поскорее убраться отсюда в тишину. Он ответил твердым, ровным, почти чужим ко всему голосом:       — Овертайм до первой заброшенной шайбы — это всегда лотерея. У нас отличная выносливость, мы хорошо играем вдолгую, но иногда все сводится к банальной удаче и моменту. Мы все это прекрасно понимаем.       — Илья Розанов до сих пор удерживает рекорд лиги по количеству шайб в овертаймах плей-офф для игрока его возраста! — громко выкрикнул один из репортеров из заднего ряда.       — Э-э, да, — замялся на секунду Шейн, так и не услышав в этом сухом утверждении вопроса. — Верно. Это так.       Вопросы сыпались один за другим, без паузы, словно ледяная лавина.       — Правда ли, что Розанов успел бы выйти из медицинского протокола к финалу, если бы вы прошли дальше?       Шейн с трудом сглотнул ядовитых, склизких змей вины, копошащихся где-то в горле. В глазах немного мутило от усталости, но это даже помогало — не приходилось детально рассматривать их любопытные лица.       — Здоровье Розанова в отличном состоянии, мы со дня на день ждали от врачей зеленого света. Надеюсь, это означает, что у него будет достаточно времени в межсезонье, чтобы подойти к следующему году еще более сильным, чем прежде. Никаких дополнительных деталей о восстановлении моего партнера по команде я раскрывать не буду, спасибо.       — Шейн, либо вы, либо Илья неизменно доходили до финала Восточной конференции в каждом сезоне плей-офф, начиная с 2014 года. Это ваша общая пятилетняя серия. Каково это — играть с настолько элитным хоккеистом твоего уровня?       — Ну, что я могу сказать? — Шейн на автопилоте выдавил из себя немного той привычной бостонской дерзости и уверенности, которую их СММ-менеджер вечно просил демонстрировать перед камерами. — Ощущается довольно круто. Даже в такие тяжелые ночи, как сегодня, когда я знаю, что мы бились изо всех сил. Думаю, мы все прекрасно понимаем: будь Розанов сегодня на льду, всё сложилось бы иначе.       Илье ведь почти разрешили играть. Оставалось подождать всего несколько дней. Если бы Шейн вытащил их сегодня в финал Кубка Стэнли, Илья вернулся бы на лед. Они могли бы снова сыграть вместе, плечом к плечу. Но этот сезон окончен, потому что Шейн запорол свой бросок.       — Кстати об этом, Шейн — каково вам снова примерить роль капитана, пока Илья травмирован? Разумеется, до обмена в «Медведи» вы были капитаном «Вояджеров».       — Это ощущается очень естественно. Мы с Ильей отлично взаимодействуем как на льду, так и за его пределами, и с момента его травмы мы постоянно советуемся. Розанов присутствовал на каждой тренировке, как только ему это разрешили, даже когда не мог выйти с нами на лед. Это наша команда. Мы делим ответственность друг с другом и со всеми парнями. В этом плане ничего не изменилось.       — Шейн, вы брали Кубок два года подряд с «Вояджерами» в 2015-м и 2016-м и вывели их в финал конференции в 2017-м. С тех пор как вы ушли, они ни разу не пробились в плей-офф. Что вы чувствуете по этому поводу?       Он медленно кивнул. Сглотнул сухой ком.       — В «Вояджерах» по-прежнему есть отличные, сильные игроки. Кроме того, за последние несколько сезонов у них сильно, кардинально изменилось первое звено. Иногда на то, чтобы заново сыграться после таких перемен, требуется много времени, — черный микрофон придвинулся еще ближе к его рту, жадно ловя каждое продолжение фразы. Шейну всем сердцем хотелось оттолкнуть его к чертям. Он стиснул зубы. — Это всё, что я могу сказать по этому поводу.       Вклинился другой настойчивый журналист:       — Некоторые монреальские болельщики в сети до сих пор злятся из-за вашего обмена. Что вы можете им ответить?       Говори четко, кратко, последовательно. Уиллоу заранее предупреждала Шейна о новой волне злости и хейта среди фанатов «Вояджеров», когда их команда в очередной раз пролетела мимо весеннего плей-офф, и она четко, по пунктам расписала ему, что нужно отвечать в микрофоны.       — Я искренне любил Монреаль, мне безумно нравилось играть за «Вояджеров», но мое время там подошло к своему логическому концу. В конце концов, спорт — это бизнес, и обмены здесь случаются постоянно. Сейчас я люблю Бостон. Я абсолютно, полностью счастлив там, где нахожусь в данный момент. Я благодарен всем тем болельщикам «Вояджеров», которые до сих пор тепло поддерживают меня, и просто хочу напомнить им, что нужно смотреть в будущее своей команды, а не оглядываться в прошлое, — Уиллоу подала ему едва заметный знак рукой поверх голов репортеров, и Шейн согласно кивнул. — Ладно, спасибо, парни. Всем доброй ночи.       Клифф перехватил его за руку, стоило Шейну практически вывалиться из плотного, удушливого кольца прессы. Вспышки остались позади, как полосы артиллерийского огня.       — Пошли, дружище, — негромко сказал он. — ЛеКлэр разберется с этими стервятниками. Ты со мной.       — Ладно, — выдохнул Шейн.       Он тяжело навалился на крепкую, надежную руку Клиффа, державшую его за плечо. Наверное, перед третьим периодом он слишком сильно, безумно затянул шнурки коньков. Ноги до сих пор казались деревянными, онемевшими, чужими. Может быть, именно поэтому всё так и кончилось. Может, из-за этого мертвенного онемения он и смазал этот блядский, решающий бросок. Когда тело перестает подчиняться, человек становится беззащитным.       Несмотря на то, что это была их собственная, исхоженная вдоль и поперек домашняя арена, Шейн был настолько дезориентирован, что ему потребовалась целая минута, чтобы осознать: Клифф ведет его вовсе не в их привычную раздевалку, где сейчас пахло поражением и сырой формой.       — Мне нужно в душ, — глухо сказал Шейн, слегка потянув руку назад, пытаясь остановиться. Но Клифф лишь крепче сжал пальцы на его плече. — Через минуту. Сначала сними коньки. Давай, я знаю, куда мы идем.       Они быстро, без лишних слов скинули коньки, передав их одному из сервисных работников, прежде чем покинуть эти бесконечные, застеленные черным резиновым покрытием коридоры арены. Шейн тут же, с какой-то яростной агрессией стянул с себя тяжелый свитер — ему физически не хотелось больше носить цвета «Медведей», не теперь, когда всё было проиграно и растоптано. Он практически содрал с себя этот злосчастный, липкий нагрудник. Внутри едва шевельнулось бледное облегчение от того, что он наконец избавился от этого чертового ослабшего ремня, который мучил его весь овертайм. Сервисный работник — совсем молодой парень, кажется, Джереми, вспомнил Шейн его лицо — сочувственно, виновато улыбнулся им и поспешил уйти, скрыться с глаз.       — Куда мы всё-таки идем? — спросил Шейн, запуская пятерню в мокрые волосы и чувствуя, как с кончиков прядей на лоб срываются мелкие, холодные капли пота.       Без коньков, на ровной подошве, держать равновесие стало вроде бы проще, но лодыжка, лишившись жесткой фиксации ботинка, тут же отозвалась острой, пульсирующей болью. Шейн изо всех сил старался не морщиться при каждом шаге, чтобы не показывать слабость.       — Просто иди за мной и помалкивай, — коротко бросил Клифф. Он больше не притрагивался к Шейну, просто мерно шагал впереди, рассекая пространство.       Шейн почти не замечал дороги. Клифф вел его через унылые, лишенные окон бетонные коридоры, мимо пустых офисов и серых дверей подсобок, по пути жестко, по-солдатски шугая редких операторов и репортеров, пытавшихся было подскочить к ним с микрофонами. Шейн чувствовал себя одурманенным, потерянным, словно плывущим по какому-то мутному, чужому течению. Эта монотонная, пульсирующая боль в ноге оставалась единственной нитью, увязывавшей его с реальностью, пока он безвольно шел за спиной Клиффа. И остановился только тогда, когда остановился друг.       Клифф молча толкнул тяжелую дверь. Там, в полумраке пустого зала, оказался Илья. Он выглядел красивым, безупречным и очень грустным в своем строгом дорогом костюме. Илья не улыбнулся — для улыбок не было причин, — но его глаза мгновенно потеплели, подернулись мягким светом, стоило им разглядеть изломанную фигуру Шейна.       — Мой любимый, — тихо сказал Илья.       Муж Шейна. Они приближались к своей первой годовщине. В прошлом году они вместе выиграли Кубок, став первой женатой парой, которой это удалось, и никто в мире даже не догадывался об этом.       Шейн почувствовал, как его лицо, до этого бывшее каменной маской, готово задрожать и позорно скривиться. Клифф сзади крепко, по-мужски хлопнул его по плечу и быстро, гремя шагами, зашагал прочь по коридору. Шейн переступил порог и шагнул в пустой пресс-центр, чувствуя себя странно, неуклюже на твердой, неподвижной земле после стольких часов, проведенных на скользком льду. Ему до безумия, до какой-то дикой, животной дрожи хотелось броситься вперед, схватить Илью и вцепиться в него мертвой хваткой, но всего в шаге от него он резко, испуганно замер.       Единственное, о чем сейчас вообще мог думать Шейн — это о том, как сильно он жаждет обнять Илью, и одновременно о том, насколько осторожным, чертовски аккуратным ему нужно быть. Ведь ребра Ильи всё еще срастались под этой тонкой сорочкой, они были хрупкими. Его не допустили к финалу конференции именно по этой причине — он всё еще оставался калекой в глазах врачей. Задачей Шейна, его долгом было удерживать эту чертову оборону до тех пор, пока их настоящий, законный капитан не вернется на лед. Он не имел права просто так взять и сжать его в объятиях — не тогда, когда у Ильи под пиджаком всё еще были сломаны ребра.       Но Илья сам, не задумываясь, решил эту проблему.       Он уверенно перехватил Шейна за запястья и мягко, но настойчиво притянул к себе, увлекая вверх, пока ладони Шейна сами собой не легли на заднюю часть шеи и широкие плечи Ильи — словно он в точности знал, как сильно Шейн боялся сделать ему больно, как боялся повредить ребра. Затем горячие руки Ильи плавно скользнули с его запястий ниже, прошлись по лопаткам Шейна и надежно, крепко устроились на его пояснице. Его локти словно идеально, до миллиметра заполнили изгиб талии Шейна, будто они изначально были созданы природой для того, чтобы находиться именно там, чтобы укутать его, спрятать и защитить от всего этого жестокого мира. И Шейн никогда в жизни не смог бы — да и не захотел бы — этому противостоять. Он просто бессильно уткнулся головой в плечо Ильи, тесно прижавшись щекой к мягкой, пахнущей домом ткани дорогого пиджака, и глубоко, до головокружения вдохнул знакомый запах его одеколона, плотно прикрыв глаза.       Они были здесь не совсем наедине, в этой коробке пресс-центра. Клифф своей массивной фигурой перекрывал большую часть дверного проема, неловко, подчеркнуто отвернувшись к стене и лихорадочно листая что-то в своем телефоне. Но за его широкой спиной все равно оставался открытый, освещенный коридор, где вовсю суетились репортеры, сновали люди с тяжелыми камерами и глянцевыми пресс-картами на шеях. Наверное, их уже кто-то успел увидеть через стекло. Но… Шейну в эту минуту было абсолютно, глубоко плевать на весь мир. Наплевать на слухи, на лигу, на завтрашние газеты.       Он просто хотел держать Илью и чувствовать, что он живой.       — Я испорчу твой красивый костюм, — едва слышно прошептал Шейн куда-то ему в воротник, понимая, что горький пот с его лица и шеи грязными пятнами размазывается по безупречно белой, накрахмаленной ткани сорочки.       Илья в ответ лишь прижал его к себе еще крепче, до боли.       — Отлично, — глухо отозвался он. — Этот костюм официально проклят. Он приносит несчастье. Мне вообще не стоило его надевать — думаю, это моя вина, что мы проиграли.       — Нет, — яростно, даже как-то испуганно возразил Шейн, хоть он и понимал, что тон Ильи был полушутливым, горьким. Он запустил пальцы в жесткие волосы на затылке Ильи, туда, где они были длиннее всего и где кудри естественным, привычным образом обвивали его костяшки. — Нет. Это не твоя вина. Ни единой капли твоей вины здесь нет и быть не может.       — Твоей тоже нет, — парировал Илья.       — На льду был я. Это я смазал этот чертов бросок…       — А-а, я так и знал, что ты на этом зациклишься, Веснушка, — перебил его Илья, причем сделал это настолько пренебрежительно и легко, что Шейн аж зубами заскрипел от внезапного раздражения. — Баталов толкнул тебя сзади в самый момент броска. Шайба пошла низом, шайбу просто заблокировали. Это хоккей. Это игра, Шейн.       Шейн упрямо мотнул ставшим тяжелым затылком.       — Он не должен был меня толкать. Я должен был предвидеть — должен был уклониться…       — Ты уклонился, — спокойно произнес Илья. — И все равно он зацепил твой локоть. Поставил синяк, да?       Шейн толком не понимал. Болел ли у него локоть? Не сильнее, чем все остальное тело.       — Я должен был быть быстрее, уйти дальше в сторону…       — Нет, — снова жестко перебил его Илья. Шейн попытался было отстраниться, уже не на шутку разозлившись на это упрямство, но руки Ильи намертво, словно стальные тиски, заклинило на его талии. Да и сам Шейн в глубине души не хотел выпускать его волосы из своих пальцев. — Нет. Тебе не нужно было быть быстрее. Тебе не нужно было быть… как это… видеть будущее. Или иметь глаза на затылке, или делать невозможные предсказания, или двигать эту блядскую шайбу силой мысли, чтобы она перелетела через щиток, или убивать Баталова силой своего лазерного смертоносного взгляда.       — Илья…       — Ты человек, — твердо отрезал Илья. — У тебя нет суперспособностей. Хоккей — командная игра. Иногда команда проигрывает просто потому, что мы все люди. Ты обычный человек, Шейн. Но при этом ты, блять, лучший хоккейный игрок в мире.       — Я не лучший, — тут же отозвался Шейн, и у него болезненно завязался узлом желудок. — Это не так. Мы бы не… если бы ты был там, на льду, мы бы победили.       Он почувствовал, как Илья понимающе, мягко кивнул, плотно прижавшись лбом к его горячему виску.       — То есть, следуя твоей логике, ты согласен, что в нашем сегодняшнем проигрыше виноват исключительно я? Потому что меня там не было?       Шейн аж побледнел от такой дикой, вывернутой логики.       — Нет, Илья, черт возьми, нет, я вообще не это имел в виду…       — Потому что я думаю, что если бы на льду был я один, без тебя, мы бы проиграли еще два дня назад, — мягко пояснил Илья. — И я думаю, что если бы я играл вместе с тобой, мы бы забрали серию еще в пятом матче. Потому что вместе мы лучше.       — Конечно, — едва слышно пробормотал Шейн. — Само собой.       — Но, — Илья выжидающе сделал паузу, — это не отменяет фактов. Шейн Холландер сегодня не забил гол, но Шейн Холландер все еще остается лучшим игроком в мире.       — Да не лучший я, Илья, прекрати это говорить…       Илья наконец отстранился, но самую малость — ровно настолько, чтобы уверенно перехватить Шейна свободной рукой за подбородок. Он жестко зафиксировал его лицо, заставив немного наклониться к себе, так что они чуть не соприкасались кончиками носов. Шейн уставился куда-то в сторону, на четко очерченную линию его высоких, острых скул, просто не в силах выдержать этот прямой, всевидящий взгляд. И Илья не стал его заставлять. Он просто негромко повторил, вбивая каждое слово:       — Послушай меня внимательно. Ты лучший игрок в мире. — Шейн скептически, горько фыркнул, но Илья лишь серьезно, упрямо покачал головой. — Нет, именно ты. Ты определенно лучший игрок на этой чертовой планете. Я искренне восхищаюсь тобой, Шейн. Я смотрю на твою игру со стороны и буквально застываю от восторга. Каждое мгновение.       — Ты лучше, — признался Шейн. От этих слов он внезапно поперхнулся сухим кашлем и тут же виновато поморщился, потому что они стояли слишком близко, лицом к лицу, и он совершенно точно кашлянул прямо в лицо собственному мужу.       Илья, казалось, этого даже не заметил.       — Нет. На мою игру просто прикольно смотреть, — произнес он, и серьезная линия его губ на мгновение дрогнула в улыбке, когда он процитировал те самые слова, которые Шейн когда-то давно сказал ему при первой встрече. — Но ты… то, как ты играешь, это просто невероятно. Ты разносишь всех остальных в пух и прах.       Шейн чуть крепче сжал его запястье, и Илья ответил ему тем же — сильно, почти до хруста костей.       — Дело в тебе, — упрямо настоял Шейн.       — Дело в нас, — Илья неожиданно расплылся в широченной улыбке. — Дело в нас двоих.       И в этот самый момент к Шейну наконец, впервые за весь этот бесконечный вечер, вернулась способность просто улыбаться. Лодыжка всё еще ныла, локоть тоже давал о себе знать тупой болью, но Илья крепко, надежно держал его, и Шейн нашел в себе силы слабо улыбнуться в ответ в эти любимые глаза:       — Ладно. Дело в нас.

***

      НХЛ ☑️ @NHL И на этом всё! @NHLFlappers выводят Филадельфию в финал Восточной конференции в пятый раз в истории клуба, а @BostonBears завершают этот плей-офф домашним поражением со счетом 2:3, упуская шанс защитить чемпионский титул!       ВПЕРЕД, МЕДВЕДИ @bostonianblackbear В ответ @NHL → я просто блять уничтожен       Фэнтези-лига Грега @GregsLeagueBoston В ответ @bostonianblackbear →→ это ты уничтожен? твой холландер только что лишил меня пяти, сука, тысяч долларов, твою мать       Североамериканская ассоциация спортивной фотожурналистики ☑️ @NAASPJ [Описание изображения: Шейн Холландер, №24, в компрессионном белье и хоккейной экипировке, без коньков и игрового свитера, застыл в крепких объятиях с Ильей Розановым, №81, который одет в строгий костюм и галстук от Armani.] В подсобном помещении, вдали от празднующих победу соперников, двое атлетов и братьев по оружию делят этот эмоциональный момент. Эта связь не ограничивается льдом и не зависит от побед или поражений. Фото Клариссы Самбы.       сэндвич 2481 @cameronw В ответ @NAASPJ → и они жили в одном номере       хоккейная зайка @sashaisintoronto В ответ @NAASPJ → «братья по оружию», вы серьезно? какого хрена, вы что, не видите, как эти пальцы перебирают его кудри на затылке?       хоккейная зайка @sashaisintoronto В ответ @sashaisintoronto →区分 «на фото: розанов обнимает холландера так сильно, будто готов содрать с него кофту», что, конечно же, абсолютно ничего не значит 😂       Барретт торчит мне $50 @allthegoodthings123 В ответ @NAASPJ → Спортивное поведение в лучшем проявлении. Надеюсь, с Холландером все в порядке. На интервью он выглядел совсем никаким.       сэндвич 2481 @cameronw В ответ @allthegoodthings123 →→ все нормально, Илья о нем позаботится #soulmatesonskates       Барретт торчит мне $50 @allthegoodthings123 В ответ @cameronw →→→ Господи Иисусе, да вы задолбали       стручковая фасоль @alimabeanforall В ответ @NAASPJ → это прямо как тогда, когда слили фотки со свадьбы святого вики, где илья и шейн танцевали вместе, и все в комментах пытались раздуть тему в духе «токсичная маскулинность мертва». да камоннннн, просто дайте им побыть геями (ну или би, привет, илья, я все вижу 👀👀)       Хок-Ай @hockeyekoch В ответ @NAASPJ → 🚨🚨 шипперы снова прорвали линию обороны. всем сохранять спокойствие СОХРАНЯЙТЕ БЛЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ       шапочка из фольги холланов @hollanovobsessed В ответ @NAASPJ → Шейн Холландер и Илья Розанов встречаются, причем еще со времен своего дебютного сезона. Более того, они тайно поженились как минимум в июле прошлого года, когда их двоих одновременно заметили в округе Напа. Ниже я представлю свои доказательства: в этом эссе я...