Олеум

      Арсений раздраженно повернул регулятор из крайнего правого положения на середину. Тяжело было привыкнуть к отсутствию климат контроля, когда вместо комфортных двадцати градусов температура в салоне скакала от желания снять куртку до потребности надеть перчатки. Опустив руку на механический стеклоподъемник и приложив к нему усилие, Арсений едва не взвыл, когда замерзшее окно не поддалось. Почти рыча, он выкрутил регулятор до упора влево и резко дал по тормозам, из-за чего ремень безопасности натянулся, пытаясь вернуть своего подопечного в исходное положение. Мысленно посчитав, сколько шипов из-за этого потеряла его и без того лысая резина, Арсений все же рассудил, что это лучше, чем платить шестизначные цифры за ремонт, который наверняка не покроется его страховкой: четыре кольца на заднем бампере чуть блестящей в этот грязный ноябрьский день машины спереди недвусмысленно намекали на почти конкретное немаленькое число за гипотетически причиненный ущерб.       Опустив глаза, он зацепился взглядом за уже осточертевшую эмблему, похожую то ли на голову инопланетянина, то ли на собачий нос, и вспомнил, как любовно гладил четыре кольца на руле своей прошлой машины, когда только купил ее. Радость настолько переполняла тогда Арсения, что он не реагировал на друзей, которые едко подмечали, что ему бы стоило с такой любовью смотреть на свою жену.       И, наверное, действительно стоило.       Расфокусированно глядя на черную ауди, по-прежнему закрывающую собой большую часть дороги, Арсений бессознательно потянулся правым большим пальцем к основной фаланге безымянного и в очередной раз там ничего не нащупал. От негативных мыслей по этому поводу его отвлек зеленый свет светофора, и, переключив передачу, он тронулся, пачкая машины в соседних полосах брызгами слякоти, вылетавшими из-под его колес.       Осторожно выехав из колеи и перестроившись в правую полосу, Арсений встал на очередном светофоре, забарабанив по рулю одной рукой и оперевшись на запястье другой головой. Унылый промышленный городок как обычно стягивал большую часть его жителей на градообразующее предприятие. В соседней полосе стоял автобус с напечатанной на картонке, похожей на карточку из старого набора для лото, надписью «ПОЗ — ДК им. Ленина» сбоку, за грязными запотевшими окнами которого работяги без собственного транспорта пытались украсть у этого холодного утра последние часы, прежде чем встать за станком и провести за ним восемь часов. Как, собственно, и вчера, и позавчера, и, наверное, год назад. «Икарус 280» или в простонародье «гармошка» Арсений помнил еще с детства, но состояние четырехколесного перевозчика говорило о том, что он как минимум застал вождя, именем которого названа его конечная остановка.       Не только автобус, но и весь город в целом наводил на мысль о том, что Советский Союз вовсе и не распался, а его жители застряли на рубеже восьмидесятых и девяностых. О том, что на дворе десятые, можно было догадаться лишь по доставщикам на велосипедах в зелёных куртках и с рюкзаками в цвет и дорогим иномаркам, которые непонятно как сюда занесло. У Арсения не было иллюзий по поводу того, какой год на дворе, но он был почти уверен, что бабушка, сидящая возле его подъезда на притащенном ей же самой с помойки стуле, всё ещё верит, что дурак Борька может вернуть на ее сберкнижку семь тысяч, которые в один момент загадочным образом растеряли все свои нули.       Пропустив пешеходов, он вырулил на узкую двухполосную дорогу, радуясь, что хотя бы не вынужден трястись в «гармошке» вместе со всеми бедолагами, которым предстояло объехать еще полгорода, прежде чем их доставят на место работы. И хотя Арсений направлялся туда же, куда и пассажиры «ПОЗ — ДК им. Ленина», собственный транспорт грел душу и, честно говоря, задницу.       Тряска же, которой подверглись его коллеги, если так можно было назвать людей, работающих на одном заводе, настигла и Арсения, когда он, двигаясь по направлению к заводской парковке, проезжал мимо гаражей, где дорога не была избалована наличием асфальта. Сматерившись сквозь зубы на особо чувствительной кочке, он сбросил скорость, лавируя между ямами в надежде не застрять в одной из них на несколько часов. Был вариант ехать по нормальной дороге вместе с автобусом, но давать невероятный крюк и стоять хоть и в небольших, но все-таки пробках не было никакого желания.       Последние метры испорченной камазами дороги ознаменовались попаданием правого переднего колеса в такую яму, что днище машины ударилось о землю, а Арсений не удержался от особенно громкого проявления чувств.       Проклиная дороги, зиму, машину, утро и город именно в таком порядке, он выехал к парковке, правой рукой доставая из бардачка карточку, которую следовало приложить к считывателю рядом со шлагбаумом. Остановившись перед лексусом, Арсений дернул ручку стеклоподъёмника и что-то пробубнил себе под нос, когда та снова не поддалась. Наконец, подошла его очередь, он щелкнул блокиратор, недовольно отстегнул ремень безопасности, толкнул дверь, потянулся всем телом к панели, выставив одну ногу на морозный воздух, и приложил карту к считывателю, едва не потянув мышцу плеча.       Все самые близкие к проходной места были ожидаемо заняты, поэтому Арсению предстояла не самая приятная прогулка по превратившейся в полузамерзшую кашу парковке, которую вот уже неделю с момента большого снегопада не могли почистить. Приметив средней удаленности место между лансером и девяткой, он благополучно занял его, заглушил машину и, подняв ворот болотного свитера, вытащил тело на мороз. Закрыв свою нексию привычным движением ключа в замке, Арсений примерно наметил траекторию, по которой его ботинки загребут к себе внутрь минимальное количество мокрого снега, и двинулся по ней в сторону проходной, на ходу натягивая на голову капюшон и застегивая куртку.       Дорогу до проходной №3 он проделал, максимально съежившись, пытаясь сохранить остатки тепла, которое подарила несносная печка в машине. Над пластиковой прозрачной дверью висел плакат пятилетней давности, гласивший «50 ЛЕТ ПОЗ». Нехотя высунув руку из кармана, Арсений дернул дверь, благодарно принимая теплое дуновение отапливаемого помещения.       — Доброе утро, Василий Павлович. — Он привычно протянул руку, которую тут же приняло крепкое рукопожатие охранника, и достал из левого кармана пропуск. — А где «на»?       На нашивке накладного кармане черной рубашки шестидесяти пятилетнего мужчины, которого Арсений в прошлом месяце поздравил с прибавкой к зарплате в виде пенсии, вместо солидного «охрана» значилось «охра».       — Внуков вчера приводили, — недовольно буркнул Василий Павлович, опустив в двадцатый раз за это утро взгляд на форменную надпись. — Не доглядели, младший где-то достал маркер и закрасил последние буквы. Валентина пыталась застирать, да толку мало.       — Перманентный видимо, — понимающе вздохнул Арсений.       — Да хрен его знает, — без признаков какого-либо раздражения согласился Валентин Павлович и философски заметил: — Дети — они и есть дети.       Он уже собрался двигаться дальше, как охранник встрепенулся:       — Арсений Сергеевич, Валентина же пирогов мне с собой дала, не хотите?       — Спасибо, я дома позавтракал, — вежливо усмехнулся он, а про себя подумал, сколько же жена Василия Павловича настряпала, раз он предлагает их каждому встречному. — А вам приятного аппетита.       — Ну как хотите, — нисколько не обидевшись, отозвался охранник. — Хорошего дня!       — И вам того же! — не оборачиваясь, бросил Арсений.       Он каждый раз удивлялся тому, что Валентин Павлович запомнил, как его зовут, но не на столько, чтобы от этого стало приятно. Арсений работал на олеумном заводе всего третий месяц, а охранник, находившийся здесь, как и он, по стандартной пятидневке, несмотря на то, что мимо него каждый день проходили сотни сотрудников, уже на вторую неделю после устройства неизменно обращался к нему по имени и отчеству. Он почти был уверен, что Валентин Павлович знал здесь каждого.       Толкнув бедром механический турникет, Арсений надеялся избежать прямого контакта кожи с отвратительно сваренным и обшарпанным годами холодным металлом, но устройство не поддалось, и он, поморщившись, пихнул его кулаком, заставив тем самым нехитрый механизм вращаться. Попав по ту сторону проходной, где могли оказаться только сотрудники ПОЗа, он снова спрятал руки в карманы, морально готовясь выйти на ноябрьский мороз. Надавив на дверь плечом, Арсений оказался на улице.       Ничем ни отличающаяся от других промзон территория наводила тоску. Низкие, двух или трехэтажные здания, обшитые по периметру синим металлпрофилем, с маленькими окошками, еле-еле пропускавшими внутрь помещений естественный свет, стройными рядам тянулись вдаль по обе стороны от проходной. Впереди, поперек внешне одинаковым цехам стояло пятиэтажное здание администрации, которое Арсений посещал не реже раза в неделю из-за регулярной планерки, которую устраивало начальство.       Вытащив из тепла руку и встряхнув ей, чтобы высвободить циферблат из-под манжеты куртки, он ускорился. Рабочий день начинался уже через десять минут, и Арсений, как всегда, опаздывал. Поэтому парковка встретила его забитой почти под завязку, поэтому он сейчас спешил к своему цеху почти в одиночестве: все сотрудники инженерно-технических отделов уже наверняка были на своих местах, а рабочие, у которых пересменка была только через час, начнут подтягиваться ближе к половине девятого.       Очищенная от снега до тонкой корки льда и обильно посыпанная реагентами пешеходная дорожка была плохой идеей для его кожаных ботинок, которые покроются неотмывающимся белым налетом, если вовремя их не очистить, зато хорошей идей для сохранности его костей. Часто дыша в широкий воротник своей куртки, явно требовавшей шарфа в комплект к шапке, которой у него тоже, кстати, не было, Арсений наконец добрался до своего корпуса. Цех по производству олеума и серной кислоты ничем внешне не отличался от остальных, разве что с задней его стороны располагался огромный комплекс соединенных между собой трубами цистерн. Арсений узнал бы свой цех даже с закрытыми глазами по характерному запаху. Сейчас он почти привык к нему, но первые дни хотелось уволиться — настолько сильно его чувствительный нос раздражали химикаты.       Хорошенько потопав ногами перед дверью, Арсений снова оказался в тепле. Здесь его пропуск ждала более серьезная проверка: Нина Ивановна, не иначе в прошлом работавшая комендантом в студенческом общежитии, при появлении любого человека на пороге цеха поднимала к глазам очки, до этого висевшие на шее на самодельно привязанной к дужкам бельевой резинке, и внимательно всматривалась сначала в документ, который приходилось совать ей чуть ли не в нос, а затем проводила сопоставительный анализ фотографии и лица предъявлявшего.       — Доброе утро, Нина Ивановна, — вежливо начал Арсений, прекрасно понимая, что, не поздоровавшись первым, прослывет грубияном и нахалом, не уважающим старших. Такая слава грозила не только испорченной репутацией, но и вчерашней порцией пюре с котлетой в обед вместо свежей, ведь старая карга водила дружбу с поварихой из местной столовой.       — Доброе утро… — согласилась консьержка и, сощурившись, попыталась сфокусировать взгляд на пропуске, который приходилось по-прежнему держать перед ее глазами. — Арсений Сергеевич.       — Хорошего вам дня.       Он вернул пропуск в левый карман, в очередной раз думая, стоит ли подшутить над старой каргой и взять у Антона, мастера по ремонту технологического оборудования, пропуск, чтобы показать вместо своего. Арсений был уверен, что она, все так же старательно будет пытаться разглядеть хоть что-то в маленькой заламинированной бумажке, но стоит предъявить документ чуть дальше от ее носа, и Нина Ивановна назовет его хоть Царем Горохом, если он так захочет представиться, лишь бы не признавать свою профнепригодность.       Минуя раздевалки рабочих, входы в цех и столовую, Арсений, чувствуя, что ему становится жарко, расстегнул куртку и, перешагивая через две ступеньки, поднялся на этаж ИТР. Ровный ряд однотипных кабинетов по обе стороны от длинного коридора, отличавшихся друг от друга только табличками на дверях, уходил, казалось, в бесконечность. Подойдя к пятому по счету справа, он достал, чуть не выронив пропуск, стандартный ключ, левой рукой сильно надавил на покрашенный в белый цвет кусок экошпона и, вставив в замочную скважину, провернул три раза против часовой стрелки. На новой, в отличие от остальных, табличке значилось: «Попов А. С.», и там же, но чуть ниже: «Начальник производственно-технического бюро».       Повесив на вешалку рядом с серым халатом куртку, Арсений сменил зимние ботинки на кроссовки, которые выглядели достаточно официально, чтобы никто не мог докопаться до него по поводу дресс-кода. Вместо того, чтобы ходить как остальные ИТРовцы в белых рубашках, он, когда начальник цеха в очередной раз делал ему замечание, напяливал халат и застегивал его на все пуговицы, уверяя, что ему так часто нужно спускаться в цех, что он практически не снимает производственную робу, а что под ней — неважно. Казанский в ответ лишь качал головой, но не спорил, а напоминал о дресс-коде из раза в раз словно для проформы. Арсений делал свою работу и делал ее хорошо — это единственное, что имело для начальника значение.       На самом деле в цеховые помещения он спускался не чаще, а то и реже одного раза за весь рабочий день. Сегодня это действительно предстояло сделать, но Арсений решил отложить это важное дело на потом. Сняв очки и протерев линзы о полы халата, потому что материал свитера не был достаточно хорошо для этого дела, он подошел к столу и нажал на кнопку включения компьютера, пожалев, что не сделал это сразу, как вошел в кабинет: цифровому старичку требовалось около десяти минут, чтобы настроить свои внутренности на рабочий лад. Арсений иногда удивлялся, как тот вообще до сих пор работал: недавно он узнал, что пузатый монитор поменяли на плоский только перед его приходом. Как и полагается любому старику, компьютеру регулярно приходилось вызывать реанимацию, сисадмина Пашу, парня лет двадцати пяти — тридцати, который, казалось, все время, пока в его услугах не нуждались, спал, потому что ночами куролесил с друзьями, наверное, другими сисадминами.       Под размеренный гул компьютерного кулера Арсений подумал о том, что было бы неплохо разжиться чашкой горячего чая. Пить и есть за рабочим местом было строго запрещено, но и на эти мелочи все закрывали глаза: будь добр помой за собой кружку и верни ее на место, а уж где ты выпил свой напиток, можешь не рассказывать. А вот гонять чаи в цехе было действительно опасно: вдруг нерадивый стажер насыплет тебе в чашку пирит, подумав, что это тростниковый сахар?       Оставив компьютер наедине с его попытками загрузиться, Арсений вышел из кабинета и направился в столовую, перед этим взяв из шкафа пакетик черного чая. Наборы для заводской чайной церемонии тоже не полагалось хранить на этаже ИТР, якобы это должно было мотивировать сотрудников поглощать любую продукцию в специально предназначенном для этого месте, но всем, естественно, было плевать, поэтому чаи с конфетами и печеньем, принесенными из дома, гонялись круглыми рабочими днями.              До обеденного перерыва было еще далеко, поэтому большинство мест было свободно за исключением некоторых, где недавно отработавшие свои часы сотрудники завтракали, прежде чем отправиться домой, чтобы отоспаться перед новой сменой. На отдельном столе стоял бойлер и поднос с чистыми кружками, перевернутыми дном к верху. Взяв одну из них, Арсений почувствовал приятное тепло свежевымытого в посудомойке фарфора. Перевернув кружку, он увидел небольшой скол и идущую внутрь емкости черную трещинку. Желания поменять не возникло, Арсений знал, что большая часть посуды, которой уже следовало отправиться в музей быта советского человека, битая, и маленькая царапина была меньшим из всех зол: однажды на его глазах тарелка с борщом развалилась на две части прямо в руках у аппаратчика, пока он нес ее к столу. В столовой тогда стоял трехэтажный мат, а потерпевшему пришлось даже отправиться к медсестре. Казалось бы, вопиющий случай должен был стать поводом для инвентаризации всей посуды, но, видимо, для такого серьезного шага, ожог кистей должен был быть не первой степени, а минимум третьей. В этом месте все было так: не просто из говна и палок, а из старого говна и старых палок, а чтобы что-то поменялось, кто-то непременно должен был свариться в злосчастном борще заживо.       Три раза обмакнув чайный пакетик в кипяток и намотав шнурок на ручку чашки, Арсений двинулся обратно в сторону своего кабинета. Он знал, что его покой сейчас никто не нарушит: время было не то, чтобы ходить в столовую за чаем. В отличие от остальных, начальник производственно-технического бюро физически не мог работать без присутствия крепкого черного чая без сахара. Ему даже не нужно было его пить: достаточно было знать, что кружка с полу-остывшим напитком стоит на столе, дожидаясь несколько часов, когда Арсений пригубит его, поморщится от того, что тот безнадежно испорчен и пойдет наливать новый, по пути вылив ледяную жижу в раковину.       Этот своеобразный ритуал был частью его рутины: казалось, без него все развалится обратно на говно и палки. Были те, кто считал, что этот цех держится на Арсении Сергеевиче Попове. В таком случае можно было утверждать, что все производство серной кислоты на БОЗе держится на сколотой кружке остывшего черного чая без сахара.       Арсений, который работал всего третий месяц, наверное, единственный, кто не считал, что без него здесь все развалиться. Просто потому, что разваливаться, по его мнению, уже было больше некуда.       Возвращаясь в свой кабинет, предусмотрительно держа кружку на достаточном расстоянии от тела, начальник производственно-технического бюро уже прокручивал план на день: уточнить в бухгалтерии расписание отпусков на будущий год и проверить, чтобы те, кто отдыхал в этом году летом, получили законные двадцать восемь дней зимой, и наоборот, разобраться, почему новая поставка серного колчедана обойдется заводу в полтора раза дороже, чем обычно, выяснить, какого черта электрофильтр выходит из строя третий раз за месяц, и прочие, прочие мелочи, которые неизменно требовали его внимания. Арсений не чувствовал какую-то особую гордость, разбираясь с очередной проблемой, произошедшей по обыкновению из-за халатности его подчиненных. На заводе он испытывал две абсолютно полярные эмоции: беспомощность перед огромной режимной махиной, в работе которой он глобально ничего не мог изменить, и нужность быть шестерёнкой этой самой махины, которая без него, конечно, не развалится, но ненадолго выйдет из стоя. А Арсений, наверное, никогда не чувствовавший, каково это — быть нужным, сейчас испытывал что-то на подобии счастья, будучи частичкой чего-то большего.              Электрофильтр требовал его внимания в первую очередь. Эта зараза уже месяц работала на пониженном напряжение, а при любой попытке повысить оное вручную выдавала ошибку и полностью отключалась. Сколько бы Арсений не давал задачу мастерам разобраться, в чем же дело, они лишь разводили руками, уверяя, что сделали все, что могли, а шайтан-машина просто не хотела работать.       К моменту возвращения из столовой рабочий компьютер, наконец, был готов выполнять свои основные функции. Усевшись, поставив кружку на специальную подставку и подтянув рукава свитера поближе к локтям, Арсений нашел файл «Инструкция по эксплуатации электрофильтра». Методическое руководство, датированное девяносто третьим годом, было явно напечатано на машинке и позже отсканировано, из-за чего некоторые слова воспринимались с трудом. Прокрутив колесиком мышки до конца к содержанию и выяснив, что раздел «Характерные неисправности и методы их устранения» располагается на двадцать шестой странице, Арсений быстро нашел в таблице ячейку «Агрегат поддержи­вает на электро­дах электрофильт­ра пониженное напряжение при повышенном значении тока» и на следующие полчаса погрузился в изучение вопроса. За это время он открыл в соседней вкладке структурную схему устройства и еще в одной — электрическую, которая читалась даже при максимальном приближении еще хуже, чем текст методического руководства.       Спустя половину выпитой кружки чая и полчаса, Арсений закрыл вкладки со схемами, мысленно называя всех сотрудников, обслуживающих электрофильтр, блядями. Он поднялся из-за стола, надел халат, который теперь нужен был ему не только для прикрытия наплевательского отношения к дресс-коду, и взял висящую рядом с курткой белую каску. Прихватив со стола листок, на котором он карандашом сделал несколько пометок, Арсений вышел из кабинета, по привычке начав вращать замок в скважине против часовой стрелки и не добившись, естественно, ничего, зло выдохнул, думая о том, чего можно ждать от этого завода, если здесь даже замки установлены неправильно.       Внизу он вспомнил, что не посмотрел, кто из мастеров сегодня на смене и нежелание возвращаться, снова открывать и закрывать злополучную дверь пересилило нежелание вступать во взаимодействие с консьержкой, которая помимо тщательной, но слепой проверки пропусков выполняла функцию хранения графика работы всех сотрудников цеха.              — Еще раз доброе утро, Нина Ивановна. — Арсений опустился к окну ее будки, потому что помимо слепоты, по его мнению, она страдала еще и глухотой. — Будьте добры подсказать, кто из мастеров электрофильтра сегодня на смене.       Он переложил каску в левую руку, чтобы облокотиться правой на раму маленькой форточки, потому что стоять, склонившись в три погибели, было совершенно неудобно. Осознание полученной информации у консьержки заняло некоторое время, за которое Арсений успел сравнить Нину Ивановну с ленивцем из «Зверополиса», на который он ходил вместе с дочкой несколько лет назад. Это воспоминание даже не отозвалось болью в груди, потому что, казалось, происходило и не с ним вовсе, а если и с ним, то когда-то давным-давно, возможно, даже в прошлой жизни.       Наблюдая за тем, как Нина Ивановна методично роется в своих бумагах, переворачивая их с помощью обслюнявленного пальца, Арсений испытал некоторый стыд за то, что разлука с собственным ребенком не заставляла его горевать. Было в этом и что-то пугающее, заставляющее усомниться в себе: а способен ли он вообще на любовь? От мысли, что он вообще вспомнил о дочери едва ли не впервые после отъезда из Питера, по коже прошли мурашки, и показалось, что свитера в этом нагретом радиаторами помещении уже недостаточно. Как вообще так вышло, что о собственном ребенке ему напомнила полуслепая старуха? Может, с ним что-то не так?       — Кузнецов Семен Евгеньевич.       Арсений встрепенулся и к своему ужасу понял, что из них двоих глухой, кажется, именно он. Вежливо попросив повторить и услышав в ответ уже немного раздраженно имя нужного ему мастера, он натянуто улыбнулся и, надев каску, отправился в цех. Вытеснив неудобные мысли, Арсений снова занял голову неисправным электрофильтром.