Gold doesn't cry

Утес Кастерли. 208 г. от З.Э.

В комнате пахло воском и лавандой. Свечи на бронзовом подсвечнике оплывали неровными каплями, их огоньки дрожали от сквозняка, что пробирался сквозь щели в каменных стенах — древних, помнивших еще первых Ланнистеров. Узкое стрельчатое окно было затянуто слюдой, сквозь которую сочился серый вечерний свет, смешиваясь с теплым сиянием пламени. Этого было достаточно, чтобы не портить зрение, но недостаточно, чтобы скрыть то, что Аурея то и дело косилась на дверь. Пяльцы в ее руках лежали мертвым грузом. — Леди Аурея, стежок должен быть ровным, — нудно тянула септа Морна, грузная женщина в серых одеждах, чье лицо, казалось, застыло в вечном осуждении всего живого. — Не торопитесь. Золотая нить требует терпения. Аурея воткнула иглу в ткань в сотый раз за последний час. И в сотый раз промахнулась мимо намеченной точки. — Ай! Она выдернула палец и сунула его в рот. На языке остался металлический привкус крови. Септа Морна тяжело вздохнула, но промолчала, лишь поджав тонкие губы. Леди Серисса сидела напротив, выпрямив спину так ровно, будто проглотила рыцарское копье. Ее пяльцы выглядели безупречно — золотой лев на алом поле уже обретал очертания, каждый стежок ложился к стежку с пугающей аккуратностью. Сама леди Ланнистер не проронила ни слова с тех пор, как дочь влетела в комнату, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с этим диким блеском в глазах. Аурея чувствовала этот взгляд кожей. Мать видела всё. Дублет. Тот самый, старый, Тибольтов, который она стащила еще год назад и перешила под себя. Перешила неумело, дублет сидел криво, но для тренировок подходил лучше всего — его было не жаль. Она накинула сверху плащ из тонкой шерсти, надеясь, что темнота и складки скроют грубую ткань. Но от ледяного взора Сериссы не укрылось ни то, как неловко дочь держит плечи (привыкла к широкой мужской посадке), ни то, как сбилось дыхание, ни этот румянец — не девичий, от смущения, а боевой, от быстрой скачки и взмахов меча. Золотые пряди выбились из косы и лезли в лицо. Аурея сдула их в двадцатый раз. Прядь упала обратно. — Ты опоздала, — наконец произнесла Серисса. Голос у нее был тихий, но резал, как хорошо наточенная бритва. Аурея сделала вид, что увлечена вышиванием. — Я думала, ты занимаешься с братьями, — продолжила мать, не повышая тона. Она даже не оторвалась от своей работы. — Но Тибольт весь день провел с отцом, обсуждая завтрашний отъезд. Герольд был со мной. Так с кем же ты была, Аурея? Игла снова вонзилась в палец. На этот раз сильнее. — Гуляла, — буркнула Аурея. — Воздух свеж сегодня. Вы же сами говорите, что леди должна быть бледной и томной, а от сидения в четырех стенах одна хвороба. Септа Морна поперхнулась воздухом. — Леди Аурея! — возмутилась она. — Ваша матушка желает вам только добра! И не смейте говорить таким тоном! — Я и не смею, — Аурея подняла на мать глаза. — Я просто гуляла. Серисса отложила пяльцы. Медленно. Очень медленно. В комнате стало тихо — только свечи потрескивали да ветер завывал где-то в каменных коридорах Утеса. — Дублет, — сказала Серисса, взглядом указав на одежду. — Ты думала, я не замечу? Я твоя мать. Я замечаю всё. Аурея замерла. — Сними плащ. — Мама… — Сними. Плащ. Аурея стиснула зубы, но подчинилась. Плащ упал на пол, открывая взору грубую стеганую ткань старого дублета, перешитого наспех, с короткими рукавами, чтобы не мешали держать меч. Под мышками, на льняной рубахе под низом, темнели пятна пота. Септа Морна издала звук, похожий на писк придавленной мыши. Аурея едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Старуха всегда любила драматизировать. Серисса смотрела на дочь долго. Казалось, что прошла целая вечность. В ее глазах не было гнева — только усталость и что-то похожее на горечь. — Сколько лет, — тихо сказала она. — Сколько лет я пытаюсь сделать из тебя леди. А ты каждый раз находишь способ заниматься… этим. — Это — то, что я люблю, — Аурея вскинула подбородок. — Я не понимаю, почему вы с отцом позволяли мне это годами, а теперь вдруг… — Потому что тебе было десять! — оборвала Серисса. Впервые ее голос дрогнул. — Потому что ты была ребенком, и твой отец не мог тебе отказать. Твои братья носились с тобой, как с куклой, учили тебя всему, чем занимались сами. Мы думали, это пройдет. Думали, ты вырастешь и поймешь. — Я выросла. И не понимаю. — Вот именно! — Серисса подалась вперед. Ее глаза блеснули. — Не понимаешь, что тебе семнадцать. Не понимаешь, что каждый лорд, каждый рыцарь, каждый жених смотрит на тебя и видит не дочь Ланнистеров, а дикарку, которая не умеет держать иглу, зато умеет держать меч. Ты думаешь, это прибавляет тебе ценности? Аурея сжала кулаки. Пальцы саднили от уколов. — Я не хочу быть ценной, — процедила она. — Я хочу быть собой. — Ты не можешь себе этого позволить, — отрезала мать. — Ты — леди из великого дома. Твой долг — выйти замуж, родить наследников, вести хозяйство. Неужели ты думаешь, что я выходила за твоего отца по любви? Неужели думаешь, что мне не хотелось скакать по полям и махать мечом, как мальчишке? Аурея моргнула. Она никогда не думала о матери в таком ключе. В голове тут же нарисовалась картина, как ее мать носится по полю с мечом наперевес, и Аурея прикусила щеку изнутри, дабы не позволить губам растянуться в улыбке. — Но я делала то, что должна, — продолжила Серисса жестче, холод в ее голосе пробирался под ребра и заставлял внутренности завязываться в узел. — Потому что таков наш удел. И если ты продолжишь в том же духе, если об этом узнают за пределами Утеса — тебя никто не возьмет замуж. Никто. Даже захудалый рыцарь с задворок Простора побрезгует женой, которая в первом же споре схватится за меч. — Значит, тем лучше! — Аурея вскочила, опрокинув стул. Пяльцы полетели на пол. — Значит, не возьмут! Я не хочу замуж! Я не хочу запираться в чужом замке и рожать детей, пока не подхвачу холеру или не умру в родах, как… как многие! Септа Морна охнула и истово перекрестилась семиконечной звездой. — Грех! Грех такие речи вести, леди Аурея! Деторождение — священный долг женщины перед богами! — Боги, — Аурея усмехнулась. — Боги, которым мы нужны только как сосуды для наследников. — Замолчи! — Серисса тоже встала. Теперь они стояли друг напротив друга — мать и дочь, обе с пылающими щеками, обе сжавшие кулаки. — Замолчи сейчас же. Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты ребенок. — Я не ребенок! Мне семнадцать! — И в твои годы я уже была обручена с твоим отцом. А в восемнадцать родила Тибольта. Ты заигралась, Аурея. Пора взрослеть. Аурея хотела ответить. Хотела крикнуть, что не хочет такой жизни, что лучше умрет, чем станет тенью мужа, что она чувствует себя живой только тогда, когда в руке тяжесть меча, а в ушах — свист ветра от быстрой скачки. Но она промолчала. Потому что знала: это бесполезно. Она резко развернулась и направилась к двери. — Стой, — голос матери остановил ее у самого порога. — Завтра мы выезжаем. На рассвете. Аурея замерла, не оборачиваясь. — Лорд Честер с Зеленого Щита празднует рождение наследника. Будет турнир, будут лорды со всего Простора и не только. Ты поедешь с нами. И ты будешь вести себя подобающе. Пауза. — Я надеюсь, ты меня поняла. Аурея молчала. Рука на дверной ручке побелела от напряжения. — Я спросила, ты меня поняла? — Да, матушка, — выдавила Аурея. Голос прозвучал глухо, как из бочки. Она вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть. Камень стен Утеса Кастерли был холодным даже сквозь рубашку. Он немного помогал потушить яростный огонь в ее душе. Где-то далеко внизу шумело море, разбиваясь о скалы. Аурея прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. «Зеленый Щит, — подумала она. — Турнир. Лорды. Женихи». Она представила, как будет сидеть среди знатных сплетниц в душной палатке, пока мужчины скачут по ристалищу, ломают копья, сражаются по-настоящему — а она будет хлопать ресницами и делать вид, что ей это интересно. Что ей интересно находиться по ту сторону, что ей самой не хочется схватить меч и дать ему волю. Ее не прельщали колья — их Аурея считала глупой потерей времени, пылью в глаза ради всеобщего веселья. Грубое, неманевренное оружие. Но даже это было интереснее, чем слушать жужжание престарелых леди. Проглатывать острые комментарии в ее сторону, когда тема касалась замужества. Прятать исколотые иглой пальцы, как доказательства ее несовершенства в женских умениях. И стараться держать язык за зубами, чтобы не ляпнуть лишнего, от чего благородные дамы начнут падать в обмороки. «Я лучше умру», — мрачно подумала Аурея. Резко оторвавшись от стены, она рванула в соседний коридор, чувствуя, как злость внутри продолжала бушевать, и тут же врезалась в кого-то так, что едва не полетела на каменный пол. — Осторожнее! — выдохнул знакомый голос, и чьи-то руки крепко схватили ее за локоть, удерживая от падения. Аурея подняла глаза и увидела Герольда. Ее младший брат стоял перед ней, бледный как полотно, с тем самым затравленным выражением лица, которое появлялось у него всякий раз, когда речь заходила о чем-то важном и пугающем. — Ты чего несешься как угорелая? — спросил он, отпуская ее руку. — Не уж-то за тобой гонится мать с септой? — Хуже, — Аурея откинула с лица надоевшую прядь. — Мать со своей правдой. Герольд понимающе кивнул. Он знал, как проходили эти уроки вышивания. Знал, потому что не раз находил сестру после них — злую, растрепанную, готовую крушить все вокруг. — Опять за дублет поймала? Аурея только фыркнула в ответ. Герольд прислонился плечом к стене рядом с ней. Коридор Утеса был узким, сложенным из серого камня, с редкими факелами, которые бросали дрожащие тени на стены. Где-то внизу гудел прибой — Утес всегда жил этим звуком, ровным, вечным, убаюкивающим. Но сейчас Аурее было не до уюта родных стен. Она посмотрела на брата. Только сейчас она заметила, как он бледен. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию. Обычно живой и улыбчивый, сейчас Герольд напоминал натянутую тетиву. — А ты чего такой? — спросила Аурея, забывая о собственной злости. — Если бы не знала, что это ты, подумала бы, что Иной явился. Герольд дернул плечом. — Ничего. — Герольд. — Да ничего! — отрезал он, но тут же сдулся под ее взглядом. — Просто… завтра едем. А там турнир. Аурея моргнула, и только тут до нее дошло. — Ты же участвуешь? Он кивнул. Лицо у него было такое, будто его вели на казнь. — Первый раз, — выдавил Герольд. — Тибольт уже все уши прожужжал: «Не опозорь дом, держи копье ровно, смотри всаднику в щит, а не в глаза». А у меня руки трясутся, как вспомню, сколько народу будет смотреть. Аурея смотрела на брата и чувствовала, как ее собственная злость уходит куда-то вглубь, уступая место совсем другому чувству. Герольду было всего четырнадцать. Совсем еще мальчишка. А его уже готовили к тому, чтобы выходить на ристалище перед толпой и рисковать жизнью ради чести дома. — Ты справишься, — сказала она твердо. — Откуда ты знаешь? — он усмехнулся, но усмешка вышла жалкой. — Я же даже на тренировках Тибольта все время проигрываю. Он говорит, у меня руки слабые. — Тибольт — зазнавшийся осел, — отрезала Аурея, вспоминая порой чересчур высокомерное лицо брата. — У него руки сильные, потому что он старше и тренируется с десяти лет. А ты только начал. — Мало кто будет смотреть на возраст, когда я вылечу из седла перед всеми этими лордами, — буркнул Герольд. — Отец тогда точно меня со скалы сбросит. — Не сбросит. — Сбросит. Я же Ланнистер. Мы не имеем права проигрывать. Аурея стиснула зубы и вдруг резко развернулась и взяла брата за плечи. Он дернулся от неожиданности, но остался стоять. — Слушай меня, — сказала она тихо и зло. — Ты выйдешь на это ристалище. Ты возьмешь копье. И ты сделаешь все, что можешь. Если упадешь — встанешь. Если проиграешь — будешь тренироваться еще больше. Но никогда, слышишь, никогда не смей думать, что ты хуже кого-то только потому, что тебе четырнадцать и ты волнуешься. Ты Ланнистер. Львы не боятся. Герольд смотрел на нее во все глаза. В коридоре было тихо, только факелы потрескивали да ветер гулял где-то в каменных переходах. — Ты прямо как отец говоришь, — выдохнул он наконец. — Отец бы сказал короче и приправил бы все бранью, — фыркнула Аурея, отпуская его плечи. — Но смысл тот же. Герольд неожиданно улыбнулся. Бледность немного спала с его лица. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За то, что… ну. Веришь. Герольд посмотрел на нее чуть исподлобья наивным и доверительным взглядом, до безумия напоминая котенка, от чего в груди у нее расплылась теплота. Его юношеское лицо, которое еще не успела тронуть первая щетина, обрамляли привычные для всех уроженцев их дома вьющиеся золотые локоны. Ланнистеры славились своими львиными гривами цвета пшеницы не меньше, чем Таргариены белоснежной шевелюрой, и ни Тибольт, ни Аурея, ни Герольд не смогли избежать этой участи. В их волосах будто поселилось солнце, годами передающееся от отца к сыну. И если первые двое детей Дамона Ланнистера полностью переняли его черты, обжигая всех вокруг зеленью глаз, то вот Герольд все же сумел взять немного от матери. Его глаза были нежно-голубые, чистые, как вода в богороще, и сейчас они смотрели на Аурею так, словно готовы доверить ей свою жизнь. Аурея почувствовала, как у нее защипало в носу. Она быстро отвернулась, делая вид, что поправляет дублет, который до этого уже выдал ее матери с потрохами. — Глупости, — буркнула она. — Ты сам справишься. Я просто сказала то, что думаю. — А ты? — спросил вдруг Герольд. Она обернулась. — Ты как? Мать опять про женихов? Аурея хмыкнула. Смешно — младший брат спрашивает ее, как она, когда у него самого первый турнир на носу. — А что я? — она развела руками. — Буду сидеть с матерью и септой, пока вы там ломаете копья. А вечерами меня будут знакомить с молодыми лордами, смотрящими на меня как на кобылу на ярмарке. — Аурея… — Что «Аурея»? Это правда. Я для них не человек. Я — кусок золота, который можно выгодно пристроить. Роди пару наследников, веди хозяйство, не позорь дом. А я хочу… Она осеклась. Герольд смотрел на нее с той особенной братской преданностью, которая бывает только у младших, когда они боготворят старших. Он ждал. — Я хочу жить, — выдохнула Аурея. — По-настоящему. Не в золотой клетке. Не по указке матери и не в тени мужа. Я хочу скакать, куда захочу, и делать, что захочу, и чтобы меня не запирали в комнате с этой дурацкой вышивкой, пока я не сойду с ума. Герольд молчал. Потом тихо спросил: — А что ты будешь делать? — Не знаю, — честно ответила Аурея. — Но я не сдамся. Я не стану как мать. Я лучше умру. — Не говори так, — он дернулся. — Не надо про смерть. Аурея посмотрела на брата. Такой молодой, такой напуганный предстоящим турниром, но при этом готовый выслушивать ее нытье и переживать за нее. — Ладно, — она улыбнулась. — Не буду. Обещаю. В конце коридора послышались шаги. Кто-то шел — поступь тяжелая, звенящая шпорами. — Тибольт, — определил Герольд, и лицо его снова стало напряженным. — Беги, — шепнула Аурея. — Если он тебя здесь поймает, опять начнет учить жизни. Герольд кивнул и уже собрался уходить, но на секунду задержался. — Аурея, — позвал он. — Ты правда веришь, что у меня получится? — Правда, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — И если кто-то посмеет над тобой смеяться, я лично выйду на ристалище и покажу им, как смеяться над Ланнистерами. Герольд фыркнул, представив эту картину, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — На это я бы посмотрел. — Еще увидишь, — пообещала Аурея. Он убежал, почти бесшумно ступая по каменным плитам, и через мгновение исчез за поворотом. Аурея осталась одна в коридоре, прислушиваясь к приближающимся шагам Тибольта. «Турнир, где я буду сидеть и улыбаться, пока моя жизнь проходит мимо». Она сжала кулаки. — Ну уж нет, — прошептала она в темноту. — Я так просто не сдамся. Шаги Тибольта приближались. Аурея развернулась и пошла в другую сторону, туда, где в конце коридора тускло мерцал свет — и где, она знала, была лестница, ведущая вниз, к конюшням. К лошадям. К свободе. Хотя бы на одну ночь. — Куда это ты собралась на ночь глядя, сестрица? — раздался громкий голос старшего брата за спиной. Аурея замерла. А после медленно повернулась, вопросительно посмотрев на Тибольта. На лице его расползлась ухмылка, а взгляд был хитро прищурен. — Нужно проветриться. Освежить голову. В конце концов, завтра нас ждет длинная дорога, — нехотя ответила Аурея, уже готовясь выслушивать нравоучения. Тибольт хмыкнул и неторопливо приблизился. Он только что от отца — это читалось в его осанке, в том, как он расправил плечи, как высоко задрал подбородок. В последнее время он вообще стал держаться так, будто Утес Кастерли уже принадлежит ему по праву. Аурею это бесило, хотя где-то глубоко внутри она понимала: отец действительно готовил его к этому всю жизнь. — Проветриться, значит, — протянул Тибольт, останавливаясь в шаге от нее. — А дублет под плащом — это чтобы ветер не продувал? Аурея стиснула зубы. — Тебе какое дело? — Мне? — он изобразил удивление. — Мне никакого. А вот матери — большое. Ты же знаешь, она сейчас на взводе. Этот турнир для нее — возможность показать тебя. — Я не ярмарочная обезьянка, — огрызнулась Аурея. Тибольт вздохнул, и в этом вздохе вдруг проступило искреннее сочувствие. Он отошел к стене и прислонился к ней плечом, скрестив руки на груди. — Слушай, я понимаю, ты злишься. Правда понимаю. Я помню, как ты в десять лет впервые взяла в руки меч и чуть не отрубила мне палец. Аурея невольно дернула уголком губ. Это было правдой. Тибольт тогда орал на всю тренировочную площадку, а отец хохотал так, что с соседних башен, наверное, было слышно. — Мы хорошо проводили время, да, — продолжил Тибольт тише. — Но времена меняются, Аурея. Ты больше не маленькая девочка. И я больше не мальчишка, который может таскать тебя на плечах и учить держать меч просто забавы ради. — Отец тебя подговорил, не так ли? Чтобы еще и ты принялся вторить мне про замужество, — он промолчал, но это и был ответ. — И кем ты стал? — спросила Аурея с вызовом. — Наследником? Великим лордом? Победителем турниров? — Да, — просто ответил Тибольт. — Я стал тем, кем меня растили. И ты должна стать тем, кем тебя растили. — Меня растили быть тенью? — голос Ауреи дрогнул. — Сидеть в углу и вышивать, пока вы с отцом правите миром? Тибольт посмотрел на нее долгим взглядом. В факельном свете его лицо казалось старше, чем было на самом деле — жестче, взрослее. Меж бровей у него пролегла задумчивая складка. Аурея с удивлением осознала, насколько же ее старший брат сейчас похож на отца. — Тебя растили быть леди из великого дома, — сказал он. — И поверь, это не так просто, как кажется. Мать тоже не сразу стала тем, кем стала. У нее тоже были мечты. Но она сделала выбор. — Или ей не оставили выбора. Тибольт промолчал. Потом оттолкнулся от стены и подошел ближе. — Куда бы ты пошла сейчас? — спросил он неожиданно мягко. — Вниз, к конюшням? Оседлала бы Полночь? И куда? К морю? В поля? А завтра что? Завтра ты будешь разбитая, с кругами под глазами, мать снова будет орать, а на тебя будут смотреть как на наш позор. — Мне плевать, как на меня смотрят! — А мне не плевать! — отрезал Тибольт. — Ты моя сестра. И когда какой-нибудь лорд будет крутить пальцем у виска и говорить, что Ланнистеры воспитали дикарку, это будет позор не только на тебе, но и на мне. И на отце. И на Герольде. Ты думаешь только о себе, Аурея. А надо думать о семье. Она хотела возразить. Хотела крикнуть, что семья ее душит, что она задыхается в этих стенах, что если она сейчас не вырвется, то просто сойдет с ума. Но вместо этого она спросила: — Ты правда так считаешь? Что я думаю только о себе? Тибольт встретил ее взгляд. В его глазах мелькнуло что-то, возможно сожаление и тоска по тем временам, когда они были просто детьми, а не наследником и невестой на выданье. — Я считаю, что у тебя доброе сердце, — сказал он тихо. — И что ты любишь нас. Просто пока не понимаешь, что любовь иногда значит — делать то, что надо, а не то, что хочется. Он протянул руку и поправил выбившуюся прядь у нее за ухом. Жест был почти отцовский. — Иди спать, сестрица. Завтра трудный день. А на турнире… кто знает? Может, там будет кто-то, кто поймет твою дурную голову. Аурея хмыкнула. — Таких не бывает. — Бывает, — Тибольт улыбнулся краешком губ. — Я, например, терплю тебя всю жизнь. Я практически святой. Она фыркнула, но улыбнулась в ответ. — Святой Тибольт, покровитель упрямых сестер. — Именно. А теперь марш в постель. И без глупостей. Аурея вздохнула. Посмотрела в сторону лестницы, ведущей вниз, к конюшням, к свободе. Потом перевела взгляд на брата. — Ладно, — сдалась она. — Но если завтра мать снова начнет меня сватать, я скажу, что ты разрешил мне сбежать. — Говори что хочешь. Я скажу, что ты врешь. — Ты змея. — Я Ланнистер. Многие считают, что это одно и то же. Она развернулась и пошла в сторону своих покоев. Тибольт смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, и только тогда позволил себе устало потереть лицо ладонью. — Семья, — пробормотал он в пустоту, качая головой. — Боги, за что вы так со мной?

***

Утро ворвалось в покои Ауреи чужими голосами и стуком. — …осторожнее, это кружево! Леди Серисса велела уложить его сверху, чтобы не помялось! — Где вторая туфелька? Я вчера здесь видела вторую! — Ванна почти готова, воды горячей долить? Аурея зарылась лицом в подушку с глухим стоном. Солнце уже пробивалось сквозь щели в ставнях, рисуя золотые полосы на каменном полу. В комнате пахло лавандой и нагретой водой — служанки уже наполнили большую медную ванну, и пар поднимался к потолку легкими облаками. — Леди Аурея, просыпайтесь! — звонкий голос принадлежал Милле, самой молодой из служанок, той, что еще не научилась бояться хозяйского гнева. — Ваша матушка велела поднять вас ни свет ни заря, дорога долгая, а еще причесываться, одеваться… — Дайте мне умереть, — пробормотала Аурея в подушку. — Нельзя, миледи, — жизнерадостно отозвалась Милла, дергая одеяло. — Ваша матушка сказала, что если вы опоздаете к отъезду, то она лично… — Знаю, — Аурея перевернулась на спину и уставилась в балдахин. — Она лично привяжет меня к повозке и провезет через весь Простор как наглядное пособие о том, что бывает с непослушными дочерьми. Служанки захихикали. Аурея приподнялась на локтях и оглядела комнату. Покои были в полном разгроме. Сундук, обитый медными полосами, стоял раскрытым посреди комнаты, и служанки одна за другой укладывали в него платья — одно пышнее другого. Зеленые, золотые, алые, с кружевами, с вышивкой, с драгоценными пуговицами. Мать явно решила, что на Зеленом Щите ее дочь должна предстать во всей красе. — Это что? — Аурея ткнула пальцем в ворох кружев, торчащий из сундука. — Впервые вижу эти платья. — Леди Серисса дала распоряжение собрать Вам в дорогу сундук, — отозвалась пожилая служанка Рина, та, что служила еще ее бабушке. — Чтобы Вы выглядели как подобает леди Ланнистер, а не как… простите, миледи… мальчишка-конюх. Аурея закатила глаза и откинулась обратно на подушки. — Ванна готова, миледи, — позвала Милла. — Нужно поторопиться, пока вода не остыла. — Спасибо, а сейчас оставьте меня, — сказала Аурея в потолок. — Миледи? — Я сама. Через полчаса спущусь к завтраку, обещаю. Дайте мне хотя бы пять минут тишины. Служанки переглянулись. Рина недовольно поджала губы, но кивнула. Они одна за другой выскользнули за дверь, и в комнате наконец стало тихо. Аурея полежала еще немного, глядя в потолок. Потом села, свесив ноги с кровати. В окно лился утренний свет. Где-то там, за стенами Утеса, было море, и ветер, и свобода. А здесь, в этой комнате, ее ждало платье с тугим корсетом, и долгая дорога в повозке, и турнир, где она будет сидеть и улыбаться, пока мужчины будут делать то, что она любит больше всего на свете. Она встала, подошла к окну и распахнула ставни. Соленый ветер тут же проник в покои и растрепал волосы еще больше. Далеко внизу шумело море, разбиваясь о скалы. Солнечные лучи облизывали ее лицо, на горизонте не было видно ничего, кроме бесконечной водной глади, переливающейся яркими бликами. Интересно, как бы отреагировали ее родители, брось она все и сбеги куда-нибудь в Вольные города? Туда, где ей бы позволили властвовать своей судьбой. Как долго бы она смогла прожить самостоятельно? И смогла бы вообще? Аурея выдохнула и пошла к ванне. В конце концов, даже в золотой клетке надо оставаться чистой. Быть может, Тибольт прав. Быть может, ей повезет встретить кого-то близкого ей по духу. Кто знает.