редкая эстетика

      

***

      С самого утра что-то идёт не так.       Илья просыпается почти на рассвете, чуть раньше обычного, и чувствует, как колотится его сердце. Стучит так громко, что, кажется, его слышит вся деревня. Во рту пересохло, и когда он проводит языком по нёбу, чувствует какой-то металлический, противный привкус, как будто пожевал фольгу. Этой ночью он почти не спал, потому что голова была забита не пойми чем, и этих дурацких тараканов надо было как-то вытравить. Казалось, что скроллинг ленты в ТикТоке сможет отвлечь, помочь. Всегда помогал.       Лента, как назло, подкидывала странные видео. О нём самом, о любви, о смысле жизни, о социальном статусе, о карьере и отношениях. Илья листал их друг за другом в надежде победить наконец проклятые алгоритмы этой социальной сети и вернуться к привычной ленте рекомендаций, где какие-то люди жгут лабубу, а милые котики играются с шерстяными мышками. Но, видимо, не судьба. Он понял это, когда в очередной раз репостнул какое-то бредовое видео с мыслью: «да, это прямо про меня». О чём оно было? Кажется, что-то про маму. Да, мамы ему сейчас точно не хватало.       Малинин опускает босые ноги на пол, и прохлада дешёвого линолеума тут же окутывает мышцы. Крупная, странная, неприятная дрожь пробирает всё тело. Ноги трясутся, даже когда он просто сидит. Пройдёт, наверное. Тем не менее программа «максимум» на следующий час проста — помыться, одеться, привести себя в порядок… Желудок издаёт жалобный стон, сворачиваясь в тугой, болезненный узел. Ладно, может быть, ещё проскочить через столовую.

прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко

      Он даже не задумывается. Движения точные, отработанные, словно у заводной куклы. Намылить голову, спину, руки и ноги. Почувствовать, как горячие капли стекают по торсу. Илья вытягивает руку из душевой, пытаясь наощупь найти висящее на крючке полотенце. Промахивается. Чистое полотенце падает с крючка прямиком в лужу воды на кафеле, которая образовалась, вероятно, из-за подтекающего поддона. Блять.       Бродит по комнате в поисках чистой одежды, которую можно было бы надеть на тренировку. Взгляд после сна ещё немного замыленный, так что это, по сути, задача со «звёздочкой». Надо ещё собрать вещи на выступление. Раскрытый пластиковый чемодан материализуется, словно из ниоткуда, путается в ногах, и Малинин спотыкается о него, громко выругиваясь на всю комнату. Да что такое!       Так. Костюм — есть. Мяч — на месте. Резинки для растяжки — всё в чемодан. Майка и тренировочные штаны — туда же. Он наспех натягивает джинсы и белую командную толстовку, случайно сбивая со стола новую тревожную тетрадку, исписанную вчера до конца. На хоть какую-то уборку сейчас попросту нет сил, и парень отмахивается с мыслью, что приберётся позже.

не будь ко мне жестоко, жестоко не будь

      Душ должен был помочь снять эту дрожь. Илье казалось, что тело так реагирует, быть может, из-за незакрытого окна, из которого всю ночь дул прохладный ветерок, или из-за слишком долгого нахождения на льду. Однако сердце всё ещё неприятно дубасит по рёбрам, пальцы не слушаются, ноги — ватные и непослушные — еле двигаются. В столовой пахнет кофе и чем-то жареным. Запах ударяет в нос, и желудок снова скручивает узлом. Пластиковый поднос скользкий, ещё немного влажный. Он почти роняет его, но ловит в последний момент. Руки дрожат сильнее.       Он смотрит на свой поднос с керамической тарелкой и подсохшим кусочком пиццы на нём, приборами и кружкой с кипятком, и чувствует, что его вот-вот вырвет. Тяжёлый ком из желудка давит только сильнее, сползая куда-то в кишечник, и заставляет внутренности вибрировать в неестественной песне. Он берёт чайный пакетик, открывает цветную фольгу, опускает в воду и тут же выпивает чай залпом. Горячо и больно. Ромашковый чай успокаивает и помогает бороться с тревогой, так ведь? По крайней мере, мама так говорит.       Илья откидывается на спинку стула, чувствуя, как кипяток обжигает горло. Всё лучше, чем это ощущение вставшего кома, дрожащего желудка и ватных конечностей. Взгляд упирается в поверхность стола, в царапины на белом пластике, в крошки, которые кто-то забыл стереть после завтрака. Вокруг него люди — спортсмены, тренеры, кто-то с медицинскими сумками — бегают, мельтешат, смеются. Просто живут. Илья сидит, вцепившись в кружку, и пытается не дышать слишком глубоко, потому что, если вдохнуть полной грудью, желудок снова скрутит. Где-то над головой гудит вентиляция, и этот монотонный звук, с которым Малинин уже почти сроднился, дрелью врезается в виски. С каждой минутой гул становится только громче. Или это у него в голове так шумит? Непонятно.       Видит знакомую блондинистую макушку, и тут же отводит взгляд.

от чистого истока, прекрасное далёко

      Весь день проходит, как в тумане. Липкий, серый, оседает на плечах, на лице, затекает под футболку. Голова периодически кружится, то ли от напряжённости, то ли от усталости, то ли от недосыпа, а может, из-за всего сразу. Зал для разминки на арене пахнет резиной и застоялым потом, который уже успел въесться в маты и ковры. Илья беспорядочно ходит по комнате, в которой другие спортсмены уже активно разминаются, и пытается сосредоточиться на музыке в наушниках, но каждый раз ненароком ловит взглядом её. Маленький чёрный прямоугольник со стеклянной линзой, словно Мона Лиза, ловит каждое его движение, каждый усталый выдох и эмоцию на лице из любого угла зала. Он старается не думать о ней, заниматься в привычном режиме, однако глаза, будто примагниченные, каждый раз возвращаются в одну и ту же точку, заставляя пульс под тонкой кожей биться сильнее.       Крошечный экранчик умных часов загорается новым уведомлением, и Малинин точно знает, кто это. Он не заходил в Телеграм со вчерашнего вечера, поэтому на заблокированном экране телефона уже который раз красуется насмешливое «you have a new message». Без возможности предпросмотра. Илья подходит к скамье, на которой лежит бутыль воды, обмотанная в полотенце, кейс для наушников и предатель-телефон, что не хочет раскрывать секреты непрочитанных сообщений. Он смотрит на него. Сомневается. Думает. И всё-таки открывает приложение.

loml

В сети

      Проснулся уже? 07:21       Пойдём на тренировку вместе? 08:09       Илья 15:46       Всё в порядке? 15:47       Ты на меня злишься? 16:59       Я просто хочу сказать, что очень тобой горжусь.       Забей на всё, кто там что говорит.       Всё будет хорошо, и ты со всем справишься.       Ты — сильный, и мы все в тебя верим. 18:02       Блондин смотрит на экран и пытается набрать сообщение.

«Прости, что игнорировал» — слишком сухо.

«Не в порядке» — честно, но заставит его волноваться.

«Я не злюсь на тебя» — а как будто да.

«Спасибо, это взаимно» — блять, да что ты несёшь?

      Он блокирует телефон и постукивает уголком корпуса по собственной ладони, размышляя. Почему слова не идут? Страх? Нет, страх был до. Сейчас — что-то другое. Странная пустота, в которой плавают обрывки мыслей, как льдинки в весеннем половодье. Сплошная каша в голове.       Он хочет ответить. Правда хочет. Пальцы сами тянутся к экрану, в голове крутятся правильные фразы, что-то типа: «спасибо, мне правда легче», «ты не представляешь, как я ценю», «я тоже...», но нажать на этот бумажный самолётик означает признать, что всё это было на самом деле.       Да только он пока не готов. Не потому, что стыдно — хотя, если признаться честно, всё же немного — а потому что страшно открывать эту дверь снова. Откроешь — а оттуда польётся такое, с чем он не знает, как справляться.       После той ночи всё было, вроде бы, в порядке. Они переглядывались на тренировке, пересекались в раздевалке, даже как-то болтали украдкой в столовой. Однако чувство, что что-то не так, никак не покидало Илью, и его безумно бесило, что он это ощущает.       В самые неподходящие моменты мозг снова и снова вырисовывал картинки воспоминаний, которые невозможно было забыть. Напоминал, как ощущается чужая горячая кожа под пальцами. Как чувствуется тяжёлое дыхание на губах. Как звучат приглушённые стоны.       И каждый раз эти картинки срабатывали как триггер и запускали болезненный мыслительный процесс. Как ты тогда смог переступить через этот страх? И если смог тогда, почему сейчас не можешь написать простое «спасибо»?       Илья не то чтобы жалел. Напротив, сожалеть о том, что между ними произошло, было бы попросту глупо. Он сам туда пришёл, он сам этого хотел, ведь так?       Однако до этой близости Малинин мог избегать принятия решений и поддерживать иллюзии, созданные собственным мозгом. Уютный мирок, полный «а может быть» и «когда-нибудь» напоминал заношенную толстовку. Там не нужно было отвечать на вопросы. Там можно было бесконечно готовиться, примеряться, отступать и снова приближаться. Теперь же этот мир стёрт и вдребезги разбит. Иллюзии рассыпались, оставив после себя голую, неприкрытую реальность, в которой есть твёрдое «да», есть Пётр, есть они, и нет никакой возможности сделать вид, что ничего не было. Больше нельзя сделать шаг назад, подготовиться перед переступлением черты. Реальность ворвалась в тщательно охраняемый внутренний мир, и теперь ему самому нужно принимать какие-то решения, делать какие-то выводы.       А он даже не уверен, что умеет. Легко жить в точной системе координат, в потоке тренировок и расписаний, где за тебя всё давно просчитано. А тут — сам. И выбор, и ответственность, и это дурацкое чувство, что любой шаг будет неправильным, потому что подходящих, правильных ниточек в запутанном клубке человеческих отношений просто не существует.       Легче по-страусиному спрятать голову в песок, что он, собственно, и сделал.       Зато в песке не видно ни Петра, ни его сообщений, ни его томного взгляда в полумраке, от которого у Ильи подкашиваются колени.       Он смотрит, как на панели ввода сообщения мигает курсор. Манит и прямым текстом говорит: «ну давай, напиши что-нибудь!»       Только слова застревают в горле, буквы путаются в мозге, а к горлу подступает едкий комок. Грудную клетку сжимает, словно многотонная конструкция из стекла и стали падает на рёбра, мешая дышать.       В песке в принципе ничего не видно и не слышно. Разуму, окутанному страхами и сомнениями, легче оставаться на плаву. Защитная реакция — хаос, который он создаёт вокруг себя. Чтобы никто не увидел, что под маской «я всё контролирую» таится мелкая дрожь, паника и полное, всеобъемлющее непонимание того, как жить дальше, когда каждый твой шаг записывают, комментируют и раскладывают на цитаты. Экстравагантные ответы на интервью, за которые потом получает тонну хейта в интернете. Нелогичные фразы, за которые потом приходится извиняться перед близкими. Импульсивные действия, за которые потом стыдно. Всё это — звенья одной цепи, которой он сам себя приковал к этому песку. Хаос становится щитом, и в нём нет правил, ожиданий, нет приторно-сладкого голоса, талдычащего: «ты должен быть лучше, быстрее, сильнее, красивее, удобнее для всех». В этой песчаной буре гораздо проще закрыться от всех и, быть может, от самого себя. Потому что в ней не так сильно чувствуются взгляды. Тысячи глаз, которые следят за каждым твоим шагом, в буре превращаются в одно расплывчатое, серое пятно. Не так сильно чувствуются надежды. Мама надеется, что он не расшибёт голову о лёд. Отец надеется, что он докажет. Федерация надеется на золото. Страна надеется на чудо. Петя? Петя, наверное, надеется, что Илья хотя бы ответит ему на сообщение. От этой мысли внутри становится особенно тошно, потому что Петя привык получать что-то другое, более спокойное, ровное, без «я должен».       Не так сильно ощущается этот гнёт. Даже от маленькой чёрной камеры в углу.       — Илья! — Роман, всё это время стоявший в дальнем углу зала, окрикивает сына, чтобы тот наконец вылез из своего телефона и продолжил тренировку.       Малинин поднимает глаза на отца и чувствует, как дрожат собственные губы. Как лицо непроизвольно скорчивается в предистерической гримасе, как в уголках глаз собираются влажные капли. Он вот-вот расплачется.       Нет, Господи, пожалуйста. Только не здесь. Только не сейчас, когда на него направлены несколько камер, когда до выхода на лёд остаётся несколько часов, когда на кону важнейший старт жизни. Нет, нет, только не это.       Опешивший Скорняков делает несколько резвых шагов в сторону сына и, хватая того за локоть, буквально утаскивает из зала. Они бредут по запутанным коридорам, сквозь толпу других спортсменов, тренеров и журналистов, в то время как Илья стыдливо прикусывает губы и тупит взгляд в пол. Камеры следуют за ним повсюду, пока они наконец не оказываются в какой-то маленькой коморке, напоминающей склад для снаряжения. Пара стульев, рэйл для одежды, несколько свёрнутых ковриков для йоги и матов в углу.       Отец смотрит на него в упор. Илья почти физически чувствует его пристальный взгляд, и от этого держать в себе напряжение только сложнее. Роман вот-вот что-то скажет. Что он — не плакса, что он — сильный, что надо собраться и улыбаться.       — Поплачь, — внезапно выдаёт отец, чем вводит Малинина в ступор. — Выпусти пар, если тебе это нужно.       Глаза, полные слёз, непонимающе смотрят на отца и бегают в поисках опоры. Он что, шутит?       — Я не могу представить, что ты сейчас чувствуешь, — продолжает он. — Но подозреваю, что тебе непросто. Уж лучше ты поплачешь сейчас, чем впадёшь в истерику потом, — слова, что он произносит таким до ужаса спокойным голосом, раскалённым ножом входят в мозг. — Можешь позвонить маме, если захочешь, — Роман разводит руками, прекрасно понимая, что Илья точно этого не сделает даже под дулом пистолета. Лишний раз волновать и так нервничающую мать точно не стоит. — Я тебя оставлю, посиди здесь.       Он окидывает взглядом растерянного сына и, тяжело вздыхая, хватается за ручку двери.       — Пап… — все силы, которые он собирал в себе во время монолога отца, внезапно покидают тело вместе с надорвавшимся голосом. Солёные слёзы тут же брызжут из глаз, нижняя губа дрожит мелко, часто и непроизвольно. Эмоции снежной лавиной накрывают с головой, и он уже не может контролировать ни одну мышцу собственного тела.       Объятия отца — та самая опора, которая ему сейчас так нужна. Малинин утыкается лицом ему в плечо, позволяя горячим слезам стекать по щекам, по носу и по дутой куртке Романа.       — Я не понимаю, — он захлёбывается словами. — Why do they treat me like that? What I’ve done wrong? — ногти вцепляются в куртку.       — Ты не done anything wrong, — говорит он, рукой проводя по блондинистым волосам сына. — Так всегда было. Они так со всеми, кто чуть лучше других, — Малинин медленно вдыхает в попытке успокоиться. Не работает. — А ты — лучше. Сильно лучше.       Илья отрывает голову от плеча отца и смотрит ему в глаза.       — Не говори так.       — Как?       — Как они.       Губы отца сжимаются в тонкую полоску. Он проводит ладонями по плечам сына.       — There is so much in my head, — продолжает Илья. — Like, you know… каша. И меня это бесит. Что я, типа, не могу ни на чём сосредоточится. Мысли как-то… расплываются.       — О чём ты думаешь?       — Ну, you know, обо всём… этом. О прокате, о комментариях в интернете, о том, что обо мне думают там, in States, — он тяжело вздыхает. — Я ещё и с Эмбер поссорился, и…       — И — что?       Малинин прикусывает язык. Об «и…» ему, наверное, не стоит знать.       — И много ещё чего… разного, — глаза стыдливо тупит в стену за спиной отца и шмыгает носом.       — Ты знаешь, — вздыхает Роман. — Это — нормально. Твоя каша, в смысле. Мы со всем обязательно разберёмся, ладно? Я постараюсь тебе помочь. Сейчас нужно собрать всю волю в кулак. Думай о том, как ты выходишь с этого льда, счастливый и с медалью, — отец аккуратно приглаживает взлохмаченные на макушке волосы Ильи. — Чем больше ты думаешь о плохом, тем больше ты боишься. А человек, как известно, притягивает то, чего он боится.       — Золотая медаль — я так тебя боюсь, — хмыкает Малинин, и Роман улыбается ему в ответ. — But I still feel like shit, — и снова утыкается лицом в ложбинку у шеи.       — Ну что ты городишь-то, а? — он лишь сильнее сжимает сына в объятиях. — Ты в любом случае молодец. Сколько ты старался, помнишь? Сколько мы с тобой к этому шли. Ты проделал огромный путь, Илья. И мы тобой гордимся за то, какой ты есть. Что ты достиг своей мечты. Не позволяй этим мудакам превратить её в кошмар, — Скорняков большим пальцем стирает полосу от слезы на щеке сына. — Got it?       — Ещё не достиг, — он отрывает голову от плеча и натянуто улыбается. — Достигну, когда будет «золото».       — Оно у тебя уже есть, Илюша, — отец по-свойски бьёт его легонько по плечу. — В твои годы у меня и этого не было. Посиди, я принесу воды.       Дверь с громким хлопком закрывается за его спиной. Малинин проводит ладонью по лицу, смахивая остатки слёз. Ноги немного подкашиваются, и он находит точку опоры на стоящем рядом стуле, заваливаясь на него. Надо успокоиться. Руки всё ещё нервозно подрагивают, и он пытается привести себя в чувства, щёлкая суставами фаланг. Нет, только не сегодня. Пар уже выпущен, и сейчас важно не впасть в истерию. Он опускает ладони на колени, откидывается на спинку стула и закрывает глаза. Вдох — задержать — выдох — задержать. Дыхание животом помогает немного замедлить бешеное биение сердца, однако хаос в голове никак не хочет затихать. Мышцы сокращаются одна за одной — икроножная, прямая, косая, грудная, дельтовидная — понемногу впуская ясность в разум. Он почти осязает этот жёлтый, тусклый и мигающий свет настольной лампы. Почти слышит гулкие звуки работающей вентиляции и капающей воды из крана. Почти чувствует запах отсыревшего бетона и вздувшегося линолеума вперемешку с морозным, влажным воздухом из окна. Почти ощущает рядом тепло тела, которое чувствуется через толстовку.       Не помогает. Вкус горячей желчи ощущается на корне языка.

прекрасное далёко

      Лёд под лезвиями — знакомый и привычный. На него он уже выходил пятнадцать минут назад во время разминки. Уверенно, без капли страха и сожаления. «Мы притягиваем то, чего боимся,» — повторял Илья сам себе, поэтому делал всё, чтобы хотя бы внешне выглядеть так. Словно он — бесстрашный и непобедимый.       На этом же льду другие спортсмены всего три минуты назад сыпались, как домино, под гнётом тех же страхов и сомнений. «Ты — не они. Ты из другого теста,» — шептал голос в голове и это, может быть, даже немного подбадривало.       — Готов? — спрашивает Роман, когда Малинин ставит бутылку с водой на борт. Арена бурлит от воплей и криков, и его голос сложно расслышать сквозь всю эту какофонию. Илья кивает и берёт отца за руки. — У тебя всё получится. С Богом.       И Скорняков, и Рафаэль Владимирович остаются где-то там, за спиной, в компании всех их советов, которые Илья уже выучил наизусть за последние два часа. Глубоко вздохнуть, унять дрожь в мышцах, напрячь все конечности, немного зажмуриться и вернуть ясность ума. Легко на словах, сложно на практике. Он делает круг под гул аплодисментов и чувствует, что икроножные мышцы понемногу немеют. Блять, нет, ну пожалуйста. Тяжесть в лёгких накатывает с большей силой, желудок стягивает болезненный ком, утягивающий внутренности куда-то в пятки. Малинин пытается повторять себе эту мантру, что он — сильный, смелый, гениальный спортсмен, что у него всё обязательно получится, что важно верить в себя и всю прочую хрень, которую вдалбливало в него всё его окружение на протяжении последних месяцев.       Да только в голову лезут неприятные картинки.       Как в детстве падал на лёд головой, и мозг от полученного сотрясения вибрировал и гудел ещё сутки.       Как изо рта разъярённого отца вылетала слюна каждый раз, когда Илья устраивал истерики из-за нежелания заниматься этим проклятым спортом.       Как толпа мальчишек громко смеялась над ним в школьной раздевалке, потому что в свои четырнадцать он слишком щупленький, да и вообще, фигурное катание — это спорт для девчонок.       Как журналисты без конца лезли с вопросами, почему федерация не взяла его в Пекин, а ему самому хотелось знать ответ.       Как телефон разрывался от уведомлений о комментариях, где его попытку приземления четверного акселя приравнивали к преступлению против государственности.       Как в спину кричали противные вещи, приравнивая к ужасным людям.       Как плакал в трубку телефона, в ночи стоя у пруда, в попытках разобраться в своих чувствах и самом себе.       Как спортивные комментаторы с экрана телефона говорили, что «everything that's not gold is disappointment».       Как…       Внезапный жар накатывает на тело, и он ненадолго прикрывает глаза, выдыхая. Звон в ушах нарастает с каждой секундой, выбивая остатки разума. Под рёбрами пульсирует знакомая до омерзения паника. Илья подъезжает к стартовой точке, а в голове всё ещё крутится заевшая пластинка:

Деньги.

Секс.

Успех.

Законы.

Любовь.

Признание.

      Слегка морозный воздух, впускаемый глубоким вдохом, окутывает лёгкие и немного отрезвляет. Соберись. Ты можешь всё. Он ждал этого момента всю свою жизнь. И вот он — здесь. Нельзя дать этой панике разрастись. Не сейчас. Илья слабо встряхивает руками, прогоняя остатки дрожи, и встаёт в стартовую позицию.

я начинаю путь.

***