редкая эстетика

***

      В пост-чемпионатной суете теряются и звуки, и люди, и эмоции. Журналисты бегают, как белки в колесе, желая проинтервьюировать всех и каждого — от чемпионов и призёров до их тренеров и членов семьи. Золотая медаль Чемпионата России тяжёлым грузом висит на шее, заставляя Петра склонять голову перед каждым человеком, проходящим мимо, словно он извиняется, что вообще приехал на этот старт. И это было весьма странно. Он уже завоевал такую желанную для себя квоту в Милан. Его имя на слуху у каждого, кто хоть немного знаком с фигурным катанием как со спортом или помнит феномен 2014 года, когда маленькая девочка в красном пальто принесла сенсационную победу российской сборной на Олимпиаде.       Склоняет голову и неловко улыбается, будто он этого не заслужил.       Конечно, заслужил. Сколько сил, нервов и времени было вложено в эту первую золотую медаль Чемпионата России. Неважно, что там говорят злые языки в интернете, верно?       Тем не менее, послевкусие странное. Такое же странное, как от этапа Гран-при в Омске, как от квалификационного турнира в Пекине. Когда на горизонте только-только замаячила призрачная возможность быть отобранным на главный старт жизни спортсмена, Гуменник вообще не думал о внешних факторах. Важно было работать. Важно было отточить каждый элемент, каждую дорожку, каждый прыжок до идеала. Важно было проводить бесконечные часы в зале и на льду, чтобы приехать на международный старт — не важно какой, Пекинский или Миланский — в превосходной физической форме. Этими мыслями голова была занята ежедневно и, если честно, почти ежечасно. Поехать туда, за границу, представлять родную страну, которая уже несколько лет отстранена от международных турниров, так сильно ждёт исторических побед, и мечтает доказать ненавистникам, мол, «посмотрите на Нас! Мы — самые лучшие» — это, безусловно, огромная ответственность, и Пётр это прекрасно понимал.       Только какую страну он представляет?       Он пытался объяснить себе, что флаг — это просто ткань, а гимн — просто музыка.       Но врал.       Потому что всю жизнь, с детства, когда смотрел Олимпиаду по телевизору, он видел, как поднимается триколор, как замирает зал и у спортсменов текут слёзы. Слёзы гордости. Слёзы от осознания, что ты — часть чего-то большего.       А теперь этого «большего» нет. Ты просто человек, который очень хорошо катается на коньках. И это...       Мысль стала внезапным ушатом холодной воды всего за пару недель до отъезда в Китай. Конечно, новость о том, что российские спортсмены на любых заграничных турнирах выступают без какой-либо национальной символики, не стала для него какой-то новостью. Так было в меньшей мере почти восемь лет. Однако только тогда, когда до соревнования было уже совсем рукой подать, он понял, что это значит для него самого.       Флаг родной страны будет невозможно увидеть даже на трибунах.       Это чувство вряд ли получится кому-то объяснить. Потому что никто не понимает, каково это. В густой толпе нести чемодан без ручки, и никто рядом даже не обернётся, чтобы предложить свою помощь.       Он повторял эту мысль снова и снова, пока она не перестала вызывать отклик. Просто заученная фраза, как элемент программы, повторённый сто раз. Флаг не поднимут. Гимн не сыграют. Никто не заплачет на трибунах, глядя на него.       И чем чаще он прокручивал это в голове, тем сильнее хотелось просто лечь на лёд лицом вниз и не вставать. Здесь он — национальный герой. Там — никому не известный спортсмен в белой куртке.       Попрощавшись с последним интервьюером, Гуменник устало плетётся в раздевалку за своими вещами. В холодный и промозглый петербургский вечер больше всего на свете хочется телепортироваться домой и скорее нырнуть с головой в тёплую постель. Глаза лениво скользят по содержимому сумки, а руки машинально перебирают вещи. Наконец-то можно снять эту чёртову медаль.       Петя даже не услышал, как открылась дверь. Он вообще последние полчаса жил в каком-то вакууме, где люди вокруг без конца щебетали, камеры щёлкали, а медаль тянула шею вниз.       — Ты ещё тут? — знакомый голос выбивает из мыслей. Он моргает пару раз, возвращаясь из своего внутреннего болота.       Влад, уже по-зимнему одетый и обутый, с явно наспех натянутой шапкой, стоит немного поодаль, почти в дверях, и удивлённо смотрит на друга.       — Я думал, что уже один остался, — говорит он, подходя ближе к Петру. — А тут такие люди в Голливуде!       — Интервью эти задолбали, — тяжело выдыхает он, продолжая копошиться в сумке. — Очень долго. Ну, ты понимаешь.       — Не-а, — усмехается Дикиджи. — Это ты у нас здесь чемпион, — и по-дружески толкает Гуменника в плечо. — Какие планы?       — Доползти до кровати, — собачка на молнии сумки наконец ползёт вверх. — И всё, наверное. А что?       — Я вообще новогодние имел в виду. Чем займёшься?       Вопрос явно вводит Петра в некий ступор. Как иначе объяснить то, как он несколько секунд смотрит на Влада таким взглядом, будто тот спросил у него, кто следующий российский президент.       — Ну, — тянет он. — На дачу собирался.       Петя врёт, и Дикиджи это прекрасно понимает. В маленьком домике в Ленинградской области, для которого даже «дача» звучит слишком пафосно, в нынешних погодных условиях банально выжить и не умереть от холода было невозможной задачей, пойти на которую в здравом уме и трезвой памяти решились бы только отчаянные психи, и семья Гуменников явно не из таких.       — Прям на все праздники? — щурится он.       — Наверное, да. Может, вернусь числа пятого-шестого. А что?       Губы Владислава сжимаются в тугую, разочарованную полоску.       — Давно мы с тобой не общались. Хотел позвать погулять.       — Не, Владик, вряд ли, — Пётр закидывает сумку на плечо. — Как-нибудь в другой раз, прости.       Он вытаскивает пуховик из шкафчика и уже собирается уходить, как слышит тяжёлый вздох из-за плеча:       — Петь, — говорит Влад. — У тебя точно всё нормально? Ты какой-то сам не свой. И пишешь редко.       Неприятная тишина, нарушаемая лишь шуршанием пальцев Пети в карманах куртки в поисках ключей от машины, повисает в воздухе.       — Всё нормально, правда.       — Ты просто знай, что, если вдруг, то мы всегда можем поговорить, и…       — Влад, — перебивает Гуменник. — Я знаю, спасибо. Всё правда в порядке, — он хлопает друга по плечу. — Давай, увидимся, — и уходит, оставляя Дикиджи наедине со своими догадками.       И ведь если бы всё было действительно в порядке, он бы не врал. Он бы не сбегал от всех и каждого, кто подмечал его немного рассеянное состояние вне льда, не ставил бы тренировки друг за другом без возможности перевести дух. Просто разговоры сейчас абсолютно ни к чему. Никто не знает, каково это — нести чемодан без ручки.       Быть может, только Мирра Андреева и ещё несколько спортсменов с похожими неудобными чемоданами.       Новогодние праздники промелькнули в мгновение ока, сплошной вереницей того, что с большой натяжкой можно было назвать делами. Лёд, общая физическая подготовка, физиотерапия. Прогулки по украшенному ночному Петербургу в компании домашних. Снова лёд, снова ОФП. Бесцельное блуждание по дворам и закоулкам под Тилля Линдеманна в наушниках.       Так легче было не замечать, как быстро летит время. Бездействие пугало. Действие — тем более.       Он запретил себе думать. Мысли звучали невыносимо громко — даже сквозь звон хрустальных бокалов, треск нарезаемых салатов и гогот братьев. Пётр почти перестал возвращаться в свою крошечную студию, где на кухне сиротливо ютились одна тарелка и одна ложка, — слишком боялся тишины, в которой его настигало собственное отражение. Вместо этого просто не вылезал ни с работы, ни из отчего дома.       Отражение, впрочем, настигало и там. В зеркале холодильника, в чёрном стекле телефона, в уставших глазах матери, которая накрывала на стол и ничего не спрашивала. Она всё понимала. И тоже молчала.

Дикий оуджи буда

В сети

С нг брат Ты вернулся с дачи?

С новым годом

С какой дачи?

С дачи ложных показаний блять Че за эпидерсия происходит Петь

Не понимаю, о чём ты

Всё ты понимаешь Ты и врёшь и избегаешь Что случилось?

Да ничего

Я просто занят

Извини

            Он заблокировал телефон и положил его экраном вниз, будто это могло заставить сообщения исчезнуть. Врать Владу ощущалось как-то странно. Перед ним не хотелось показаться слабым, недостойным такой редкой возможности, как поездка на Олимпиаду.       Но это была только половина правды. Вторая половина, та, которую Пётр даже себе не решался произносить вслух, звучала совершенно иначе. Что-то вроде «я боюсь, что ты посмотришь на меня и увидишь не друга, а того, кто занял твоё место».       Периодически прокручивая в голове их последние разговоры, он вроде и понимал, что Влад ни разу не сказал ничего обидного. Не упрекнул. Не съязвил. И это было хуже всего. Если бы Влад злился, если бы кричал, что это нечестно и что это он должен был ехать, Петя хотя бы знал, как на это реагировать. Можно было бы защищаться или соглашаться.       Однако Влад лишь молча поддерживал. И его поддержка становилась зеркалом, в котором Пётр видел только собственное ничтожество.

06 января 2026

Он верит в меня. А я в себя — нет.

Значит ли это, что я его обманываю?

      Мысли закручивались в спираль. Пётр ловил себя на том, что ищет в словах Влада скрытый упрёк — и не находил. Злился на него за это спокойствие. И сразу же ненавидел себя за эту злость. Друг не требовал от него быть победителем, а просто был рядом, даже когда его отталкивали. И именно поэтому врать ему было так невыносимо.       Он вспоминал, как они сидели в раздевалке после прокатов, как сам подбадривал Дикиджи перед чемпионатом. Как говорил, что всё будет хорошо. И сейчас, когда всё уже случилось, когда Пётр получил эту чёртову квоту, а Влад остался в Петербурге без Олимпиады, Пётр чувствовал себя вором.

11 января 2026

Может, если бы он поехал вместо меня, ему было бы легче?

      Дураку понятно, что это — самая настоящая глупость. Спорт не терпит сослагательного наклонения. Однако дурацкая, липкая мысль то и дело возвращалась, стучалась в затылок.       Враньё про дачу, про занятость и прочие отмазки, которых за полгода Петя напридумывал уже с миллион, не были просто ложью. Они стали невидимой стеной, что кирпичик за кирпичиком отгораживала его от Влада. И это было ещё хуже, потому что Гуменник стал бояться, что однажды Дикиджи посмотрит на него своими честными глазами и скажет, что тот изменился. Что стал тем, кого он не знает. Или, ещё страшнее, ничего не скажет. И тогда Пётр останется один на один с этой проклятой квотой, с этим флагом, которого нет, и с чувством, что он предал единственного человека, который никогда его не предавал.

***

            Завывающий февральский ветер пронизывает тело насквозь, заставляя Дикиджи сильнее натягивать шапку на лоб. Воздух пахнет снегом и выхлопными газами; классический петербургский замес, который въедается в шарфы и не выветривается до самой весны. Пальцы в карманах начали неметь ещё на третьей минуте ожидания, но Влад упрямо сидит, вжав голову в плечи.       В центре города припарковать машину практически невозможно, поэтому пришлось бросить автомобиль в нескольких кварталах от итальянского консульства и шагать туда на своих двоих. Скамейка, слегка припорошённая снегом, расположилась прямо напротив парадной консульства, позволяя Владу гипнотизировать двери уже битый час. Он вполне мог посидеть и подождать Петра, внезапно оторвавшего его от, между прочим, очень важных дел, в машине, в тепле и комфорте. Однако неприятное чувство тревоги принудило парня в последний момент выскочить из авто и пойти вслед за другом.       Теперь же Влад сидит на этой несчастной скамейке, ёжась от холода, и нервно поглядывает на дверь. Читающий в наушниках Kid Cudi немного добавляет игривого настроения и, быть может, даже создаёт некую атмосферу в этом сером морозном сквере. Дикиджи на пару секунд вытаскивает нос из-под ворота куртки, чтобы проклятый телефон смог считать его лицо и разблокироваться. Четыре пятьдесят три. Петя вошёл в консульство в три двадцать семь, его запись была на три тридцать. Что же они его там так долго мурыжат?       Время ползёт. Он уже перестал чувствовать нос и начал прикидывать, не обморозил ли щёки. Хорошо, что мама не видит, а то устроила бы скандал. Правда, ради Пети он готов был отморозить и не такое.       Влад прячет телефон обратно в карман куртки и достаёт оттуда же небольшую одноразку со вкусом, кажется, персика. Персиком там и не пахнет, зато солевой никотин помогает немного приглушить бушующее в животе чувство голода. Гуменник позвонил ему неожиданно в третьем часу, буквально вымаливая вообразить из себя главного героя фильма «Такси» и оперативно подкинуть того до консульства. В чём такая причина спешки Влад, честно говоря, так и не понял, но другу всё же помог. Только вот поесть не успел.       Он снова достаёт телефон из кармана и дрожащими пальцами вбивает в поисковую строку «Яндекс Карт» кофейни рядом. До припаркованной машины всё равно топать около двадцати минут вдоль набережной Мойки, так что по пути уж точно будет хоть один «Цех» или «Хлебница».       Знакомая макушка в вязаной шапке наконец маячит на горизонте, и Дикиджи буквально подскакивает с нагретой скамейки навстречу Пете.       — Ну что?       — Что «ну что»? — улыбается Пётр. — Отдал документы. Теперь только ждать.       — Подожди, в смысле? — недоумевает Влад. — Ты же документы сдавал ещё месяц назад. Зачем снова-то?       — Не дали мне визу. Пришлось на туристическую подаваться, — Гуменник скручивает пустую пластиковую папку в трубочку и суёт её в карман куртки. — Идём?       — Пошли, — кивает Дикиджи. — Только давай за кофе зайдём?       — У меня мало времени, — режет Петя, наблюдая, как Влад в очередной раз затягивается своей одноразкой. — Ты же знаешь, что с научной точки зрения эти твои письки дьявола вреднее, чем сигареты? Сдохнешь послезавтра.       — Иди ты нахуй со своей научной точкой зрения, Петь, — Дикиджи слегка закашливается дымом. — Если бы ты своей попой двигал также оперативно, как своими извилинами, то у меня во рту была бы не писька дьявола, а наивкуснейший бэйгл с красной рыбой и сливочным сыром. Пошли уже, я жрать хочу.       — Ладно, — выдыхает он и оглядывается по сторонам. — Вот там если по «Глинке» идти, есть кофейня какая-то. А то на «Мойке» по пути одни рестораны.       — Я столько, как ты, не зарабатываю. Без ресторанов сегодня, — констатирует Влад и быстрым шагом сворачивает на улицу Глинки.       Пару минут спустя они оба уже вовсю рассматривают меню кофейни, выведенное мелом на грифельной доске. Бариста, явно привыкшая к отсутствию бесконечного потока клиентов, лениво зевает, принимая заказ.       — Мне, пожалуйста, американо и… круассан с курицей, — говорит Влад, рассматривая скромную витрину с выпечкой. — Петь, ты?       — Просто чай, — Пётр всё ещё смотрит на меню, хотя уже ничего не читает. — Чёрный.       — Чай? — Влад поворачивает на него голову. — Чай? Ты меня вытащил из дома, заморочил с документами, я из-за тебя не жрал часов пять, а ты будешь чай? Бери нормальный кофе, я угощаю.       — Не хочу кофе.       — Хочешь, — бариста уже ждёт. — Два американо и круассан. Чай он будет, — бормочет Влад, расплачиваясь.       Они садятся за барной стойкой у окна, за стеклом которого мокрый снег, редкие прохожие и серое небо города. Влад разворачивается, снимает шапку, кладёт её рядом со своим заказом.       — Ну, рассказывай, — говорит он, растирая замёрзшие ладони. — Что за спешка? Почему визу не дали? Я ничего не понял.       — Да всё, вроде бы, было готово, — Пётр слегка сжимает бумажный стаканчик ладонями, греясь. — А потом позвонили, наговорили всякого, мол «недостаточная обоснованность поездки». Тамара Николаевна там с ними что-то порешала, попросила переподать документы на туристическую визу. Я и переподал. Теперь жду.       — С ума сойти, — Влад качает головой, откусывая круассан. — Они там совсем ебнулись? Ты едешь на Олимпиаду, блять. Какая ещё обоснованность?       — Да насрать им там на меня и мою Олимпиаду, — произносит Пётр тихо, почти безразлично. — Для них я просто человек с паспортом.       Влад молчит несколько секунд. Жуёт. А потом достаёт свой телефон из кармана куртки и наиграно выдаёт:       — Слушай, мне тут, походу, из Стокгольма звонят, — Пётр в недоумении поднимает глаза. — Просят синдром вернуть. Петь, ей-богу, ты как будто оправдываешь этих мудаков. Одни насрали, семеро разгребают, а ты ещё и виноват. Ты едешь представлять страну, понял? Даже если флага нет. Все знают, что ты — наш.       «Ты — наш» резкой болью отзывается в висках, провоцируя странную нервозность где-то в желудке. Не страх перед Олимпиадой. Не страх перед соперниками. Страх перед тем, что Влад сейчас спросит то, чего он не может рассказать. Или скажет то, чего Пётр не хочет слышать.       — Ну и что ты молчишь? Нестабильное соединение с сервером? — нервно хмыкает Влад. Улыбка сползла с лица тут же, как он увидел задумчивый взгляд Гуменника, устремлённый в содержимое бумажного стаканчика. Петя внимательно следит за движением деревянной палочки, словно она способна магическим образом превратить кофе в нечто покрепче. — Ты из-за Олимпиады такой? Потерянный как будто.       — Я не потерянный.       — Ну я же не великий слепой. И не великий тупой. Ты не сможешь избежать этого разговора снова.       Пётр смотрит себе в стакан ещё пару секунд и с тяжёлым вдохом всё же выдаёт:       — Просто понимаешь… — Влад тут же отвлекается от недоеденного круассана. Страшно упустить этот момент, когда друг всё же начинает говорить честно. — Из-за всего, как будто. Из-за Олимпиады, из-за визы, из-за того, что я даже не знаю, буду ли я радоваться, если выиграю медаль. Потому что поднимут флаг? Не поднимут. Гимн сыграют? Не сыграют. Я просто выйду на пьедестал и буду стоять, как дебил. Если вообще выйду.       Влад смотрит на Петра внимательно, без грамма обычной своей усмешки.       — Обязательно выйдешь. Я верю. Мы все в тебя верим.       — Ну хватит.       Крупные хлопья снега не спеша ложатся на грязный асфальт.       — А тут ещё федерация со своими наставлениями. Этим интервью не давать, с этими не разговаривать, везде с Лизой ходи, — тянет Гуменник. — Как будто я маленький ребёнок. «Помните, что вы представляете страну»… Какую страну? Ту, которая мне даже куртку с флагом не дала? — он напряжённо вскидывает брови. — Мне на время Олимпиады надо себе новую личность придумать. Молчаливую и скромную. Чувствую себя как в этом фильме… «Сплит», вроде. Там ещё лысый этот… — он щёлкает пальцами в воздухе, пытаясь вспомнить имя актёра. — На четвереньках ещё ползает, собаку изображает…       — Сихарулидзе? — Дикиджи улыбается от собственной шутки.       — Макэвой, но мне интересен ход твоих мыслей.       Они смотрят друг на друга пару секунд, неловко сдерживая смех, и Петя впервые за столь долгое время чувствует, как въевшееся в плечи напряжение покидает тело.       — А ты раньше об этом не думал? Ну, до того, как отобрался? — спрашивает Влад.       — Думал, — Пётр проводит пальцем по ободку стакана. — Но тогда это было уж слишком абстрактно. «Вот будет Олимпиада». А теперь — нет. Теперь я еду туда, где меня как будто не существует.       — Ты из-за этого так паришься?       Пётр наконец отрывает глаза от своего кофе. Он хотел бы сказать «да», но это было бы слишком просто. Он парился не только из-за Олимпиады. А ещё и из-за того, что злился на Влада за то, что тот не поехал. И тут же ненавидел себя за эту злость. В голове была петля, которую он никак не мог разорвать.        — Я не хочу, чтобы ты… думал, что я жалуюсь. Или что я не ценю. Я ценю. Понимаешь? Я осознаю, что мне повезло, что меня вообще пустили. Но… чувствую себя самозванцем, не знаю.       Влад молчит. Потом вздыхает и откидывается на спинку стула. В голове явно крутится тьма ругательств в сторону Петра. О том, что он заслужил эту квоту. Заслужил и флаг, и гимн, и эту сраную медаль. Каждую из этих медалей.       — В какое интересное, а главное, своевременное интеллектуальное ДТП мы попали, — говорит Дикиджи.       — Что?       — Я немножко в шоке, Петь. А ещё я абсолютно не понимаю, как ты, человек, у которого всегда всё схвачено, который вечно всем сопли в раздевалках утирает и подбадривает, сейчас в лужу расплываешься. Тебя подменили что ли? Или ты забыл, кто ты?       Он тыкает пальцем друга в плечо.       — Ты слишком много анализируешь, — он усмехается. — Ты, блять, как будто диссертацию пишешь по каждой своей эмоции. Едешь — и едь. Катайся. Покажи им, кто ты, а не из какой ты федерации.       Пётр тяжело вздыхает, продолжая крутить деревянную палочку в руках.       — Ты же просто ультра-крутой! Ну просто невъебический. И как спортсмен, и как человек, и как друг. Знаешь, вот из тех людей, про которых говорят «дай дураку стеклянный хер, он им забор сломает», — он неловко прикусывает губу. — В смысле, ты не дурак, далеко нет. Ты… делаешь невозможное возможным. Сколько раз ты заставлял меня поверить в себя, даже когда приходилось себя по кусочкам собирать? Даже когда я сам пролетел с этой сраной Олимпиадой.       Пётр замер. Вот оно. Тот самый страх, который он носил в себе месяцами.       Он боялся, что Влад — его лучший друг, который остался за бортом — посмотрит на него и увидит не того, кто заслужил, а того, кому просто повезло. Или, хуже того — предателя, который радуется чужому поражению.       — Влад, мне правда жаль…       — Скажи на милость, — перебивает Влад. — Ты дурак? Я очень тобой горжусь. Горжусь, что ты едешь исполнять свою мечту. Понял? Да, я хотел поехать. Да, не смог. Это спорт. Это не ты виноват. И я не завидую. Завидую — другим. А ты — мой брат. Который, между прочим, выебнулся, выиграл всё, что можно и нельзя, все кубки ржавого бидона, и отобрался на Олимпиаду. И если ты сейчас продолжишь распускать нюни и скажешь, что недостоин — я тебя ударю.       В голове смешалось всё: и страх перед Олимпиадой, и пустота нейтрального флага, и нелюбовь к себе, которую он носил годами. И Влад, который смотрел на него спокойно, без жалости, без осуждения. И это было странно — чувствовать себя принятым без всяких условий. Таким, какой есть. Даже без флага. Даже без медали. Даже с этим вечным поиском изъянов в самом себе.       — Так что поезжай в Милан, возьми себя в руки и выдай там прокат жизни. Покажи, на что ты способен. И забери свою медаль.       — Да не будет никакой медали.       — Господи Боже, — закатывает глаза Влад, дожёвывая свой круассан. — Ты неисправим. Пойди, расслабься, не знаю, пива выпей… — он помедлил. — Хотя нет, пиво пить, наверное, не надо. Позвони своей… этой самой… я даже имени её не знаю… даме сердца, в общем. Может, хоть она тебе мозги вправит.       — Нет, Влад, это правда нереалистично. Я даже если десятерной аксель прыгну — мне медаль не светит. Скорее всего, и Аделе тоже. Так что мне, главное, надо не облажаться. А там уже посмотрим, как будет.       Влад отпивает кофе и тут же морщится — остыл.       — Да даже если ты облажаешься — плевать. Все хоть раз в жизни могут облажаться. Даже чемпионы. Даже твой… — он запнулся. — Даже твой Малинин падал. И ничего. Встал. И ты встанешь.       — И меня тут же втопчут в грязь журналисты, — язвит Гуменник.       — Да и похер. Приедешь в Питер, я налью тебе пива, и мы будем жрать пиццу и смотреть, как на чемпионате другие лёд жопой протирают, — Влад улыбается своей щенячей улыбкой. — Жизнь не заканчивается на Олимпиаде, Петя. Даже если тебе кажется, что заканчивается.       Он хлопает друга по плечу, заставляя Петра наконец искренне улыбнуться.       — И Петь… Ты там, в Милане, если что… ну, если совсем хреново станет — звони. Хоть в три ночи. Я не усну, но хотя бы поржу над твоими страданиями.       Пётр усмехается.       — Я тебя ненавижу.       — Невыдуманные истории, о которых невозможно молчать, — Влад закидывает последний кусочек круассана в рот. — Пошли, мне ещё машину прогревать.

28 января 2026

Жизнь не закончится на Олимпиаде.

***