редкая эстетика

***

      Незнакомая музыка на чужом языке проникает сквозь подошву кроссовок, вибрирует в берцовых костях, поднимается по позвоночнику и оседает где-то в основании черепа, заставляя зубы ныть от подобного резонанса, который, кажется, не слышишь ушами, а пережевываешь внутренностями. Помещение клуба вырублено в бетонном теле бывшего заводского цеха, и стены грубые, с отметинами опалубки. Кое-где торчит арматура — такая чёрная, маслянистая. Кое-где криво наклеена дешёвая зеркальная плитка, в осколках которой свет стробоскопов отражается тысячами острых бликов. Каждая вспышка выхватывает из темноты чьё-то лицо, чужое и искажённое, с блестящими от пота щеками, с открытым ртом, с закрытыми глазами, и тут же гасит обратно, превращая реальность в рваную, судорожную ленту, от которой тянет блевать. В этом кошмаре Илья держится из последних сил, сжимает челюсть так, что сводит скулы, но чувствует, как неприятное тошнотворное ощущение оседает в области солнечного сплетения, когда очередная вспышка режет по сетчатке, оставляя после себя фиолетовое, жирное и яркое пятно, которое плывёт перед глазами ещё несколько секунд.       А ведь ещё пару часов назад всё было иначе — или, наоборот, точно так же, только без этой долбёжки, что лезет под кожу. На льду ад был другой — скользкий, холодный и выверенный до миллиметра. Выглядеть красиво на камере сложнее, когда не получается даже взгляд сфокусировать на табло с оценками. Всего четыре с половиной минуты, а по ощущениям, будто несколько марафонов подряд пробежал. Дышать физически тяжело, хочется разорвать на себе олимпийку вместе с костюмом, влезть самому себе под рёбра и вывернуть, выломать их и выбросить вместе с кожей в мусорное ведро, чтобы хоть на секундочку вдохнуть и почувствовать, как лёгкие наполняются воздухом, как слипшиеся от напряжения бронхи медленно раскрываются. Хочется вырвать себе волосы вместе со скальпом, вскрыть черепную коробку и вылить на лёд всё то, что когда-то было его мозгом, но после бесконечных прыжков, волчков и моральных экзекуций стало напоминать взбитое в блендере нечто, что хлюпает, чавкает и переливается, мешая мыслить трезво. Хочется хрустнуть дрожащими суставами пальцев, а желательно вырвать их вовсе, оставив лишь кровоточащие раны и боль, как напоминание о том, что он всё ещё жив и всё ещё существует. Он запускает пятерню в волосы, поправляя их, и в очередной раз шмыгает носом, в попытке вобрать чуть больше воздуха и наконец отдышаться. Первый. Снова первый. Неплохая реабилитация после ошибок в командном турнире, но это ещё ничего не значит. Впереди произвольная программа, самая важная, решающая часть турнира. Он улыбается в камеру, так легко и непринуждённо, будто пару часов назад не вцепился в ободок унитаза бледными, холодными пальцами, а горячая желчь не стекала по подбородку, оставляя после себя горькое послевкусие на обветренных губах. Будто не стирал со лба проступившую испарину, не расчёсывал собственное лицо ногтями до красноты, до зудящих линий на щеках. Будто ему всё равно. Будто он в порядке, и этот старт совершенно такой же, как и все другие.       Воздух в клубе нагрет, кажется, до запредельных температур, и уже не охлаждает разгорячённое тело, а скорее вытягивает из него остатки сил с каждым вдохом. Илья вдыхает, и нос закладывает от резкого запаха дешёвых духов, перегара, жидкости для вейпа с привкусом вишни, и он не может выдохнуть так, чтобы в лёгких осталось хоть что-то свежее. Басы долбят по барабанным перепонкам с частотой сто ударов в минуту, и тела на танцполе то и дело выдают бессознательные, механические движения. Каждый бас становится ударом по и без того расшатанным нервам, каждая вспышка отзывается напоминанием о фотокамерах, каждый крик — голосами фанатов и комментаторов, что без конца твердят «Илья, Илья, Илья…», и всё это сливается в одну сплошную, пульсирующую какофонию, из которой невозможно вычленить ни одного живого звука.       Посреди этого ада, который ему навязали под видом отдыха, перед глазами встаёт образ. Он помнит её. Помнит её безучастное, разочарованное лицо, которое преследовало его из каждого угла ледовой арены, пока он наматывал круги раз за разом, час за часом, пытаясь заглушить голоса в голове и заодно чувство вины, въевшееся под кожу где-то между рёбрами. Холодный, стеклянный, ничего не выражающий, но оттого ещё более страшный взгляд врезался в затылок каждый раз, когда он проезжал мимо скамейки, где она сидела с остальными спортсменами. Она не кричала, не махала руками, а лишь смотрела, и этого хватало, чтобы внутри всё переворачивалось. Хотелось подойти, поговорить, спросить, чем он может загладить свою вину. Вместо этого Илья стыдливо опускал взгляд каждый раз, когда видел Гленн, и обходил её стороной, с каждым новым движением забивая ржавый гвоздь в бедное сердце американской фигуристки. И в своё, видимо, тоже. Гвоздь тяжело входил в плоть, с противным хрустом, оставляя за собой тонкую струйку крови, и Илья слышал этот хруст собственными внутренностями. Он помнит её. Помнит её слёзы, что катились по её щекам, когда она стояла у борта сегодня утром, а он прошёл мимо, отвернувшись, потому что не нашёл в себе сил подойти. Но не помнит, и это самое паршивое, предпринял ли он хоть какую-то попытку извиниться перед подругой. Ни одного «прости», ни одного жеста, ни одного сообщения. Он просто заколачивал гвозди методично, подобно палачу, который ненавидит свою работу, но не может остановиться. Каждый такой гвоздь отзывается тупой болью где-то под левой лопаткой в такт музыке.       В этом проклятом клубе, где басы вытрамбовывают внутренности в желе, где зеркала множат его пустые, безучастные глаза до бесконечности, где вечно кто-то лезет с рукопожатиями и пьяным гоготом, он стоит с чужой девушкой в обнимку, слишком живой для этого мёртвого пространства. Вместо того, чтобы хоть чуть-чуть расслабиться, отпустить себя наконец, кайфануть от победы, он снова видит перед собой заплаканное лицо Эмбер. Зачем он вообще сюда пришёл? Вряд ли от хорошей жизни и большого желания. Ари, его агент, который вечно трясёт потными ладонями и шепчет на ухо сладкие, приторные, как сироп, «надо» как-то сказал, что ему позарез нужно, просто жизненно необходимо, чтобы его щёлкнули на камеру в неформальной обстановке, в кругу людей, с девушкой, с улыбкой, а не одного, как побитого пса, слоняющегося по коридорам или, не дай бог, с очередным мужчиной. Он неловко стоит на танцполе, липком от разлитого алкоголя, и изображает из себя беззаботного парня, еле-еле переставляя ноги. Девушка прижимается к нему спиной, крутит бёдрами и отдаётся музыке; ей всё равно, кто там сзади, только бы танцевать. От неё разит приторно сладким парфюмом, который въедается в мозг и вызывает головную боль, а Илья лишь улыбается той самой дежурной улыбкой, которую надевает для прессы, и краем глаза замечает в полутьме вспышки камер мобильников, направленных на него, как бинокли. Кто-то исподтишка снимает, кто-то уже строчит посты, кто-то тиражирует эти кадры по всем пабликам, и Ари будет доволен, но только вот самому Илье от этой фальшивой показушности хочется сбежать побыстрее. Ноги деревянные, и он двигает ими, как калека, нелепо, неуклюже, через силу с непривычки, и ему самому себя стыдно. Абсолютно пустой, замутнённый и немного потерянный взгляд блуждает по сторонам и ни за что не цепляется, будто он не здесь вовсе, а где-то далеко, за тысячи километров от этой дыры.       Мысли не здесь. Мысли где угодно: на шумной арене, в маленькой ванной с подтекающим краном у Эмбер и Изабо, в тёмной комнате Петра, где блеск золотого православного креста в очередной раз вспышкой режет сетчатку глаз. И чем громче басы, тем отчётливее становится виден этот блеск, тем явственнее он чувствует чужое тепло, которого здесь нет, но которое память вписала под кожу так глубоко, что не выцарапать, не вытравить и не выжечь. Как татуировка, что набита прямо на нервных окончаниях. Образ Петра кажется таким отчётливым, словно он прямо здесь: стоит совсем рядом на этом липком танцполе, среди этой духоты и мельтешения, и смотрит выжидающе, спокойно, с той ленивой уверенностью человека, который знает, что дождётся. Что Илья сам приползёт и никуда от этого не денется. От этой мысли внутри разливается тягучий, почти болезненный жар, потому что смотреть в глаза Петру сейчас, когда Илья сам себе кажется дохлым тараканом, которого вытряхнули на всеобщее обозрение и без конца вертят в руках любопытные зеваки, кажется чем-то стыдным и неестественным.       От одного только воспоминания о той самой ночи сердце пропускает удар, спотыкается о собственный испуг и начинает колотиться где-то в горле, перекрывая и басы, и голоса, и всю эту какофонию. Илья чувствует, как пальцы, сжимающие талию девушки, непроизвольно напрягаются. Тело вспоминает то, что случилось в комнате сто двадцать девять и требует повторения, причём само же боится этого требования одновременно. Воспоминания о чужих губах, о чужих руках, гладивших его лицо, спускавшихся по шее, зарывавшихся в волосы на затылке, тесаками разрезают бледную кожу, впиваются тысячами иголок в мышцы. Он — здесь, среди сотен незнакомых пьяных людей, а Пётр там, в своей комнате, и между ними целая олимпийская деревня, целая пропасть чужих глаз и чужих сплетен. Каждый бас отдаётся в паху, каждая вспышка высвечивает перед глазами не лица танцующих, а то, как Пётр смотрел на него сверху вниз, и кровь приливает к щекам и ещё куда-то глубже. Илья хочет увидеть его снова. Настолько сильно, что это желание отзывается физической болью, адской ломотой в костях, будто организм требует дозу какого-нибудь сильного стимулятора, а ему подсовывают очередную пустышку в виде подвыпившей девушки, которая пахнет приторно сладкими духами и ничего не знает о золотом православном кресте на смуглой коже. Хочется посмотреть в зелёные глаза с золотыми крапинками и увидеть там своё отражение. Губы ещё помнят острую линию челюсти с лёгкой щетиной, пальцы помнят, как пересчитывали выступающие рёбра сквозь тонкую кожу, и как под ними билось чужое сердце. Он хочет большего и боится этого большего до дрожи в коленях, до тошноты, до тупой, давящей паники, которая сейчас, в этом клубе, почти захлёстывает с головой.       Если отпустить тормоза — он не сможет совладать с собой рядом с Ним, и станет кем-то другим — тем, кто не сможет остановиться на поцелуях, чьи руки начнут блуждать сами, срывая ткань, сминая простыни, ища кожу везде и всюду. Он понимает, что в момент, когда они снова останутся наедине, с него может слететь вся эта тонкая оболочка цивилизованности, которую он носит как костюм, и наружу полезет что-то другое, неуправляемое и требующее. Понимает, что они оба сорвутся, и это будет уже не нежный, пробующий поцелуй у стенки в коридоре, а нечто другое, от чего потом не отмыться, что потом не получится забыть. Илья сжимает челюсть до скрежета, потому что в его штанах становится тесно, и слава Богу, на танцполе полутьма и люди слишком заняты собой, чтобы что-то заметить. Память отказывается вернуться к чему-то конкретному — к отдельному приятному воспоминанию, потому что страх зашкаливает и превращает воображение в белую горячку. Он бы непременно сорвался, будь его воля. Не сейчас, так через час, а не через час, так завтра, послезавтра или на следующей неделе. Эта тяга, сколько бы он ни избегал, сколько бы он ни поддавался — не ослабевает, а только набирает обороты. Стоило бы ему вновь оказаться в номере сто двадцать девять, и он бы уже не отвечал ни за свои руки, ни за свои губы, ни за то, куда они полезут, что начнут расстёгивать, что начнут гладить и сжимать. Только вот страшно. По-настоящему страшно, до холодного пота на спине, дать волю собственному телу, выключить наконец этого вечно пищащего внутреннего комментатора, который шепчет «нельзя», «стыдно», «воздержись», и нырнуть в этот омут с головой. Обратного пути уже не будет — и всё, к чему он привык, что строил на ебанутой скорости, полетит к чёрту, рассыплется в пыль, и он останется один, только уже без иллюзий контроля.       Вот ещё одна причина, почему он продолжает стаптывать ноги на этом липком танцполе, позволяет этой девушке тереться о себя, улыбается в камеры и делает вид, что ему весело. Вряд ли бы он смог остановиться на разговоре, если бы Пётр сейчас был здесь. Его глаза, его шея, этот чёртов крест, который хочется взять в рот и тянуть, пока цепочка не начнёт впиваться в кожу… один только образ запускает в теле такую бурю, что Илье кажется: его вот-вот разорвёт изнутри. Мысли непробиваемым смогом окутывают разум, заставляя пальцы сами собой сжиматься крепче на талии незнакомки — не для неё, не из вожделения, а для опоры. Для того чтобы не разлететься на куски, чтобы банально устоять на ногах. Хочется плюнуть на всё: и на эту дуру, и на Ари с его дурацкими отмазками, и на все эти показушные танцы под прицелами камер телефонов. Рвануть к выходу, сесть в первое попавшееся такси и вернуться туда. Прижаться лбом к двери, постучать и ждать, даже если не откроют. Не фальшивить, не улыбаться на камеру, не делать вид, что он держит себя в руках, а упасть в его руки и просто чувствовать, как чужие ладони ложатся на спину, а поганая, насквозь протухшая каша в голове начинает понемногу оседать.       Он что-то шепчет ей на ухо и, в надежде не быть пойманным знакомыми пьяными спортсменами, осторожно пробирается через толпу к выходу.

***

      Из-за двери сначала слышится неразборчивое бормотание, потом — скрип кровати, тяжёлые шаги и, наконец, щелчок замка. Пётр стоит в дверном проёме, заспанный, слегка растрёпанный, с красными полосами на щеке от сбитой подушки, и одной рукой трёт глаза, а второй параллельно поправляет наспех натянутые спортивные штаны. Блеск золотого креста, что покоится на голой груди, кокетливо играет в свете жёлтых коридорных ламп, а выпавшие из хвоста пряди волос уводят в тень уставшее лицо юноши.       — Чего пришёл? — с тяжелым вздохом тянет Пётр. — Сколько вообще времени? — он щурится от света и слегка переминается с ноги на ногу.       — Где-то два тридцать, — глаза Ильи беспорядочно бегают по комнате за спиной Петра и цепляются за разбросанные на рабочем столе вещи, смятую постель и полоску тёмного неба, скрытого за шторами. — Можно зайти?       Гуменник молчит пару секунд и, осторожно оглядевшись по сторонам, отступает назад, делая приглашающий жест рукой. Илья проходит по маленькому коридорчику мимо ванной комнаты и, скидывая свою куртку на чемоданы, облокачивается на стену, подпирая копчиком ладони. Надо куда-то деть руки, пока они не натворили каких-нибудь дел.       — Не спалось? — Гуменник принимает такое же положение у стены напротив, в метре от Малинина.       — Ты сказал, что я всегда могу с тобой поговорить.       — И ты пришёл поговорить?       Илья осторожно кивает. На деле он сам не понимает, зачем всё-таки пришёл. И в такси, и по пути через всю олимпийскую деревню, он всё ещё думал. Надеялся, рассуждал, стоит ли идти, нужно ли себя остановить. Понимал, что это может плохо закончиться. Однако у ног нет ни ушей, ни мозга — они сами принесли его сюда.       — Ты сильно… расстроен?       — По поводу?       — Ну… короткая.       — А, ты про это, — тянет он. — Двенадцатое — не тридцатое. Я в предпоследней разминке, это уже хорошо. — Пётр устало трёт переносицу, в попытке прогнать остатки сна. — А ты?       — Что — я?       — Ты был сам не свой, как будто, — констатирует брюнет.       — Нервничал. Это нормально.       — Опять двадцать пять, — выдыхает Гуменник. — Ты об этом хочешь поговорить? — и получает отрицательный кивок. Он взглядом пробегается по фигуре собеседника. Дорогие кроссовки, белые джинсы и симпатичная бежевая безрукавка. — Где ты был?       — В клубе, — Малинин неловко переминается с ноги на ногу, чувствуя, как подошва прилипает к полу.       — Праздновал?       — Нет, я… — язык запинается о собственные слова. — Ари сказал, что про меня ходят слухи, и надо бы сделать пару фото.       — Какие слухи?       — Ну… — он непроизвольно покачивается взад-вперёд, спиной сильнее вдавливая ладони в стену. — что я, типа, с мужчинами…       — О, — Пётр вскидывает брови в удивлении. На секунду в комнате повисает тишина, нарушаемая только монотонной песней вентиляции. — Понятно.       — Тебя это обижает? — на прокушенной губе выступает капелька крови.       — Нет, — Пётр пожимает плечами, и от этого жеста цепочка с крестом коротко вздрагивает, ударяя по ключице. — А должно?       — Не знаю. В интернете теперь, скорее всего, тонна видео, где я… с девушкой… танцую.       Гуменник руки на груди скрещивает и шумно выдыхает.       — Это просто… для вида, ты знаешь… — щёки начинают гореть, и стыд заливает шею. Почему ему вообще стыдно? В этом же нет ничего такого, да?       — Чтобы никто не подумал, что ты — гей, — перебивает его Пётр.       — Я не гей, — тут же отрезает Малинин. — Почему все вечно хотят… put a label on me? Кто-то кашляет за стеной.       — Какая разница, если ты сейчас здесь, а не там, — он легко, лишь уголками губ, улыбается.       Тонкая полоска света от уличного фонаря пробивается сквозь приоткрытые шторы. Скупой желтоватый луч выхватывает из полумрака острые скулы Петра, его кривоватую, чуть насмешливую улыбку и покрасневшие после недолгого сна глаза. Он смотрит на Малинина в упор, не пытаясь отвести взгляд или сделать вид, будто рассматривает что-то за его спиной, и вглядывается прямо в душу, вскрывает ему грудную клетку в попытках добраться до самого нутра и вытащить оттуда самые тайные секреты. Илья внезапно рад, что в темноте комнаты не видно его смущенного лица. Не видно, как он уже пару минут стоит, испуганно вжавшись в бетонную стену, как зубами отдирает тонкую кожицу с обветрившихся губ и то и дело покачивается взад-вперёд, как старая поломанная неваляшка.       Он так запретно прекрасен. Ангел на левом плече буквально умоляет, чтобы Илья побыстрее взял руки в ноги и сбежал из этой комнаты, да подальше. Куда-нибудь туда, где нет Петра, где нет этого соблазна и развратных мыслей. Туда, где он не сможет совершить ошибку и потерять контроль. Дьявол на правом плече похотливо шепчет об обратном. Малинин тяжело сглатывает вязкую слюну, словно вот-вот разрыдается.       Модные кроссовки наконец отлипают от пола и с неприятным, режущим слух шарканьем по дешёвому линолеуму делают два шага в сторону собеседника. Он подходит почти вплотную, чтобы почувствовать запах сна на дыхании Петра, тёплый, чуть сладковатый, с мятной свежестью зубной пасты; чтобы вблизи разглядеть лёгкую, слегка насмешливую улыбку, острую линию челюсти с едва проступающей щетиной и цепочку, обвивающую тонкую шею, с православным крестом в яремной впадине. Илья никогда не обращал внимания, насколько красив этот крест — золотой, немного потемневший от времени, с тонким распятием, скорее всего из белого золота, и совсем крошечными, аккуратными буквами славянской вязи, которые вряд ли получится разобрать в полумраке. «Спаси и сохрани», наверное.       Малинин колеблется, сомневается секунду-другую, пока внутри всё сжимается в тугой, немного болезненный ком, а затем слегка привстаёт на носочки и оставляет на губах лёгкий, почти невесомый поцелуй. Пальцы, всё ещё переплетённые в замке за спиной, перестают дрожать только тогда, когда Гуменник своими руками аккуратно берёт его за плечи, притягивает к себе и отвечает на поцелуй более уверенно, но всё ещё нежно. Вкус чужих, мягких и вкрадчивых губ мешается с привкусом железа с собственных, прокушенных до крови, и эта крошечная, почти неприличная деталь заставляет сердце на одну короткую секунду провалиться в пятки, сделать кульбит, а потом вернуться обратно, на своё законное место, и забиться в привычном, почти спокойном ритме.       Пётр целует неторопливо, нежно и вкрадчиво, с осторожным, ласковым нажимом, что приятной тягучей тяжестью разливается где-то внизу живота. Холодные пальцы легонько скользят по оголённой коже плеч, к самому краю безрукавки, неосознанно заставляя Илью наконец расцепить плотный замок за спиной и опустить онемевшие ладони на талию, почувствовать горячее тело, которое немного вздрагивает в ответ. Малинин отвечает сначала совсем робко, почти напуганно, нервно сжимая тонкую кожу под пальцами. Страх проходит удивительно быстро, стоит Гуменнику посильнее прижать его обмякшее тело к себе. Губы движутся смелее, подстраиваясь под заданный ритм. Жар внутри понемногу разливается и пробирает тело насквозь, от желудка до кончиков пальцев ног, от позвоночника до самых глубоких закоулков сознания. Влажный язык скользит сквозь приоткрытые губы, осторожно очерчивая ровную линию зубов, и Илья в этот самый миг натянутой струной вытягивается.       Он больше не может себя сдерживать. Страх отпустил, сомнения растворились, осталось только это всепоглощающее, почти болезненное желание — быть ближе, касаться, чувствовать, не оставляя между ними ни миллиметра воздуха.       Руки теперь сами без конца бродят по голому телу, ненадолго задерживаясь на широкой груди, острых ключицах, которые Илья кончиками пальцев обводит, и длинной шее, где под тонкой кожей бьётся ровный, спокойный пульс. Руки задерживаются на затылке, где каштановые, чуть влажные волосы особенно мягкие, словно детские, и Малинин перебирает их, зарывается ладонями целиком, чувствуя, как Гуменник вздрагивает от каждого прикосновения и всё сильнее к себе прижимает. Мышцы голеней сводит резкая, неприятная судорога — стоять на цыпочках так долго ощущается слишком непривычно и почти невыносимо, и Илья на секунду отшатывается, теряя баланс, переступает и встаёт на полную стопу, и тут же оказывается прижатым к шершавой стене напротив, чей холод так удачно контрастирует с жаром, разлитым по спине. Следующая серия поцелуев — уже не такая нежная, неловкая и несколько робкая прелюдия, а скорее нечто более чувственное, более жадное и голодное. Каждое прикосновение Петра к тонкой коже плеч, шеи и там, на спине под безрукавкой, ярко вспыхивает и тысячами иголочек отзывается в каждой нервной клетке. Внешний мир затихает полностью. Не слышно ни гула вентиляции, что ещё пару минут назад въедался в уши, ни кашля соседей за картонной стеной, ни гулкого, тягучего переливания воды в трубах; лишь тяжёлое, сбивчивое дыхание, что приятной, почти электрической вибрацией проходит по всему телу. Пётр целует настойчиво, с каждой секундой проверяя границы дозволенного, и только сильнее вжимает Малинина в стену.       — А ты не торопишься? — сквозь поцелуй шепчет Илья с некой усмешкой, и в ту же секунду прикусывает собственный язык, жалея о сказанном. Ты эликсир бессмертия выпил, нет? Тогда откуда столько смелости?       — Я целую тебя так впервые за три года знакомства, — улыбается Гуменник, и снова в поцелуй утягивает. — Кажется, я жутко опаздываю, — лёгкий смешок разрезает поток тяжёлых вздохов. — Но я могу остановиться, если ты хочешь.       Блондин смотрит на него пару секунд, облизывая и без того влажные губы.       Завтра рано вставать, надо бы уже идти в свой номер. Или не надо? Нельзя натворить дел. А если тихо? Могут узнать. Или остаться? Или позволить?       Стоит ли? Надо?       Похуй.       Последние проблески рассудка бьются вдребезги от поднимающейся волны запретного жара, заставляя Малинина окончательно задушить противный голос разума. Он резко, почти отчаянно и жадно вцепляется в губы Петра и, плотно прижимаясь телом, проталкивает его вглубь комнаты. В этой темноте, особенно если идешь спиной вперёд, сложно найти правильный путь и траекторию, так что на пол летит сначала стул с вещами, потом бутылка с тумбочки. Вода из неё разливается на линолеум, хлюпая под липкой подошвой кроссовок. Бедная кровать жалобно стонет под тяжестью двух тел, когда Илья сверху усаживается на Петра, прижимая его к холодной стене. Золотой крест съезжает набок и путается в цепочке где-то у самого плеча.       Тяжесть собственного тела, давящая на бёдра Петра, ощущается как-то совсем иначе, чем он представлял себе в своих полузапретных фантазиях. Он замирает на секунду, нависая над ним, и чувствует, как грудь ходит ходуном от частого, сбивчивого дыхания, как крохотная капелька пота медленно катится по шее, оставляя после себя холодный след. Плавно и лениво правая рука брюнета опускается на щеку, большим пальцем немного поглаживая и оттягивая покусанную нижнюю губу, отчего внутри всё сжимается и тут же расправляется, словно склеенные страницы старой книги. Пальцы Ильи без команды и разрешения начинают исследовать чужое тело; касаются ключиц, скользят по цепочке и останавливаются на нагретом от температуры тела кресте. Он в моменте отводит взгляд от лица, смотрит на тонкое распятие и крошечные буковки, и губами робко, почти благоговейно находит крест. Живая разгорячённая кожа чувствуется под холодом металла; Пётр от этого поцелуя тяжело выпускает воздух из лёгких, смешивая этот выдох с тихим стоном. Цепочка натягивается, и её звенья впиваются в кожу на шее, оставляя красноватые следы.       Темнота в комнате становится почти осязаемой и вибрирует вместе с тяжёлым дыханием, с каждым движением и скрипом кровати под двумя телами. Где-то на улице проезжает машина, и свет фар на секунду заливает потолок, выхватывая из темноты сплетённые тени. Ладони Петра беспорядочно бегают по спине Ильи, задирая безрукавку всё выше, оголяя поясницу, позвоночник, лопатки, пока наконец не тянут её вверх. Сначала робко, спрашивая глазами, можно ли. Малинин не возражает, лишь сам руки вверх поднимает, помогая стянуть ткань через голову. Длинные пальцы осторожно касаются оголённой груди, пересчитывают тонкие рёбра, впечатываются в талию и сжимают упругие бёдра. Малинин утягивает Гуменника дальше в поцелуй, всем телом вжимаясь в брюнета так, что под ключицей остаётся бледный, едва видимый отпечаток креста, и чувствует, как беспокойные руки вопрошающе по бёдрам выше поднимаются и осторожно ягодицы сжимают, срывая с губ почти беззвучный стон, который просто невозможно сдержать. Чужое, долгожданное, почти запретное прикосновение ломает последнюю стену, за которой ещё прятался самонавязанный страх.       Тонкая, ещё недавно дрожащая кисть блондина осторожно скользит по рельефному прессу, пробирается к полоске волос, что тянется от пупка и ниже, и нащупывает край спортивных штанов. Илья колеблется пару секунд, пока Пётр сам не хватает его за запястье и не опускает руку на собственный член. В тёмном, зелёно-золотистом, пьяном от желания и особенной интимной смелости взгляде с расширенными зрачками читается пугающая решительность. Малинин сглатывает, чувствуя, как пересохло в горле, и осторожно, словно пробуя на ощупь что-то запретное и драгоценное, большим пальцем очерчивает возбуждённую плоть, твёрдую и горячую даже сквозь плотную ткань штанов. Ныряет ладонью под резинку белья, когда Пётр выдыхает ему в губы что-то неразборчивое, проскальзывает в жаркую тесноту, и пальцы смыкаются вокруг горячего, пульсирующего органа. Припухшими от поцелуев губами продолжает исследовать, двигаясь вверх по щеке, смещаясь к точёной скуле, ненадолго замирает на мочке уха, легонько прикусывая её зубами и чувствуя, как тело под ним на мгновение вздрагивает; скользит по щетине на подбородке, по каждой маленькой родинке, разбросанной по смуглой коже шеи. Рука двигается неспешно, растягивая секунды, и каждый осторожный толчок в сомкнутые пальцы рождает новые приглушённые полувздохи-полустоны прямо в рот Илье. Сильные бёдра под ним периодически подрагивают, слегка приподнимаются и, вкупе с сжимающими ягодицы руками, вынуждают тело сверху вытягиваться в сладкой, приятной судороге. Разум блондина окончательно затуманивается, тонет в этом коктейле из запахов, звуков, прикосновений и совершенно новых ощущений; сбитый шёпот, помноженный втрое донельзя пошлыми стонами, становится последней каплей.       — Быстрее.       Мокрая от нервного (или вожделеющего?) пота ладонь начинает двигаться резче, с каждым разом всё сильнее сжимая головку полового члена, и этот беспощадный напор заставляет Гуменника извиваться, подобно ужу на раскалённой сковородке. Тело выгибается, длинные пальцы вцепляются в простыню, и он откидывает голову назад, макушкой упираясь в стену; прикусывает нижнюю губу, чтобы невзначай не выпустить наружу звучные, басовитые стоны, и от этой картины Малинину становится дурнее и невыносимее. Свободной рукой он зарывается в волосы на затылке и немного их оттягивает, пропуская меж пальцев тонкие пряди, и языком проводит по выступающему кадыку, чувствуя, как под ним грохочет чужой пульс. Пётр вдруг отстраняется, откидывает руку Ильи и, уставясь ему прямо в глаза стеклянным, явно потерявшим связь с реальностью взглядом, несколькими резкими, судорожными движениями ладони доводит себя сам. Лицо на пару мгновений искажается, губы раскрываются в немом стоне, и тягучие, белёсые полосы спермы остаются на взмокшей коже живота. Грудь часто и высоко вздымается от тяжёлых, рваных вдохов.       — В тумбочке… салфетки, — он пытается перевести дыхание. — Подай, пожалуйста.       Слегка ошарашенный, выбитый из колеи внезапным переключением, Илья привстаёт с бёдер и нащупывает маленькую упаковку бумажных носовых платков. Он тут же валится на подушку рядом, пока Пётр убирает остатки семени с пресса, и в голову без спросу влезает первая за последние полчаса дрянная мысль.       Что я, блять, наделал.       Гул в ушах понемногу рассеивается, впуская в сознание знакомый скрежет вентиляции. Малинин отворачивает голову от стены, пряча в темноте собственное проступившее смущение, и устремляет взгляд в окно, будто там вот-вот пролетит космическая ракета или упадёт звезда. Что угодно, лишь бы не пересекаться с Ним взглядами. Тишина в комнате такая густая, словно её можно потрогать руками, и в ней слишком отчётливо слышится бешеное биение собственного сердца, что колотится в горле.       Надо было остановиться. Надо было не приходить. Теперь он по уши в дерьме. Что Петя теперь о нём думает? Что он — грязный?       Может, так и есть. Каким бы он ни был, как бы Гуменник ни заставлял его чувствовать себя в собственном энергетическом поле — итог один. Эти воспоминания и желания вряд ли получится выгнать из собственного мозга.       Мягкие волосы легонько щекочут где-то там, в области солнечного сплетения, принуждая Илью непроизвольно вздрогнуть и наконец повернуть голову; застать Петра, всё ещё разгорячённого и немного обмякшего, уткнувшимся лбом чуть ниже рёбер. Он почти невесомо рукой проводит по груди и плечу, оставляет нежный поцелуй на животе, отчего у Ильи кровь в жилах буквально закипает. Гуменник приподнимает голову и смотрит исподлобья с домашней теплотой. Расходится в ласковой, мягкой улыбке, отчего сам Малинин неосознанно улыбается ему в ответ. Язык почему-то прилипает к нёбу.       Чёрт, они зашли слишком далеко.       Однако уйти сейчас не получится, как ни старайся.       Пётр осторожно поддаётся вперёд, подползает на коленях чуть выше, накрывая своим телом блондина, и лицом зарывается в плечо. Запах его кожи, такой приятный и манящий, от которого несложно сойти с ума в самом извращённом виде, кажется, уже въелся в поры Малинина, смешался с его собственным запахом. Он прикрывает глаза, чувствуя, как тысячи мурашек пробегают по телу от тёплого дыхания, мажущего по лицу, от прикосновений мягких губ к собственной шее. Пётр осыпает её поцелуями, аккуратно прикусывает кожу, оставляя на ней невидимые следы, и тут же зализывает укусы горячим языком. В штанах и без того до боли тесно последние минут сорок, да только развратные, сводящие с ума ласки Гуменника лишь подливают масла в огонь, заставляя внутреннее напряжение доходить до самого предела. Илья лежит и боится шелохнуться, пока брюнет кончиками пальцев выводит узоры на его теле, задевая плотные мышцы груди, бледно-розовые соски, что немного твердеют от касаний, острые рёбра, проступающие сквозь бледную кожу, и напряжённые косые мышцы. Боится вздохнуть слишком сильно, когда рука вопрошающе скользит ещё ниже, к самой кромке белых джинсов, а губы прокладывают влажную дорожку от ключиц к пупку.       — Можно? — спрашивает он, и в темноте комнаты свет из окна выхватывает только его обворожительную улыбку. Илья неуверенно кивает, и парень тут же опускается, устраиваясь между ног.       Собачка на молнии уверенно ползёт вниз, и Малинин чувствует, как собственные пальцы немеют и теряют чувствительность, пока он безуспешно пытается вцепиться ими в синтетические простыни. Первыми на пол, глухо стукнувшись о линолеум, улетают кроссовки, с чьими шнурками Петя возится добрые минуты три, хмыкая себе под нос в попытке заполнить неловкую паузу. Далее в ход идут узкие джинсы с бельём, что застревают на ягодицах, впиваются в кожу тугой резинкой, заставляя блондина немного привстать помощи ради. Илья неосознанно ёжится, то ли от дуновения прохладного ветра из, как оказалось, приоткрытого окна, то ли от чувственных поцелуев на внутренней стороне бедра. Это — персональный ад, где ты из последних сил пытаешься совладать с разумом и противостоять вкрадчивым прикосновениям, но при этом не растекаясь в бесформенную, абсолютно отвратительную лужу, не теряя последних крох собственного достоинства, что ещё теплятся на дне искорёженного сознания. Он откидывает голову на подушку и выдаёт короткий, тихий выдох, когда Гуменник губами припадает к нагому лобку и рукой скользит по бёдрам. Дразнится.       Он вот-вот сдохнет. Откинет копыта прямо здесь, в маленькой комнатушке в олимпийской деревне, и найдут его таким: голым, с разведёнными ногами и позорно обкончавшимся. Пульс в ушах шарашит быстрее болидов «Формулы-1», перекрывая вообще любые ощущения, за исключением тех, что сосредоточены вокруг пульсирующего комка нервных окончаний в паху. Он точно помрёт. Или, может быть, уже умер, и это — рай, где ему достался самый сексуальный и похотливый ангел из всех возможных? Приходится прикладывать нечеловеческие, почти запредельные усилия, чтобы приоткрыть хотя бы один глаз и разогнать подступившую мутную пелену. Противный желтоватый свет уличного фонаря буквально облизывает тело Пети. Мягкие блики скользят по позвоночнику и лопаткам, по ягодицам, плотно обтянутым тканью спортивных штанов. Пётр лежит на животе, подогнув одну ногу в колене. Вторая нога, невероятно длинная, с противоположного края кровати безвольно свисает, касаясь пальцами пола. Каждое движение заставляет мышцы перекатываться под тканью, а сильные, широкие плечи с каждым движением то и дело вздымаются и опускаются.       Влажный, горячий язык ловко слизывает проступившие капли предэякулята с набухшей головки.       Господи.       Интересные нынче у русской православной церкви способы вербовки прихожан.       Он жмурится до белёсых пульсирующих звёзд в глазах и издаёт низкий хрип. Мозги окончательно съезжают набекрень от всякого движения припухших от долгих поцелуев губ. Язык скользит бодро и размашисто по всей длине, проходясь по каждой вене. Пётр вбирает головку полностью, до самого основания, принуждая стопы Ильи неосознанно сжаться и впиться в матрас. Костяшки пальцев белеют от напряжённой хватки. Прохладная, тягучая слюна капает на лобок, медленно стекает по бедру, оставляя за собой блестящую дорожку, и на коже тут же выступают мелкие мурашки.       — Нормально? — буднично спрашивает он, ненадолго выпуская головку изо рта.       Ради всего святого, только не останавливайся.       И получает одобрительный кивок.       Брюнет чуть сильнее ртом на член насаживается, пытаясь взять глубже, и давится с непривычки, шумно выдыхая носом. Но не отстраняется, продолжает, правда, чуть медленнее, привыкая. Тонкая прядь взлохмаченных волос падает на лицо, и Петя, даже не отрываясь, отлепляет свою горячую ладонь от бедра, пальцами заправляя предательски выпавший локон за ухо, а затем вдруг хватает Илью за запястье и подносит его руку к своему затылку. Тот, уже абсолютно не соображая, машинально собирает волосы в кулак, наматывает на пальцы, натягивает чуть сильнее, чем нужно. Странно: он делал так не один, не два и даже не три раза, но этот… почему-то совершенно особенный. Действительно, почему.       Напряжённые мышцы бёдер раз за разом сильнее сокращаются и вздрагивают, и Илья уже, кажется, не вдыхает вовсе. Только хрипло, надрывно постанывает, прикусывая тыльную сторону свободной ладони зубами, чтобы возбуждённые крики на ноги весь этаж не поставили. Кулак, запутавшийся в каштановых волосах, по инерции давит на макушку, всё глубже чужой рот на член насаживая, и Гуменник, с ужасающе пошлыми и влажными звуками давится, тяжело выпускает воздух носом, но не останавливается, попутно помогает рукой, сжимая член у основания. Резкий импульс от паха в мозг проходит, электрическим током прошибая конечности.       — Петь… — голос чуть ломается, дрожит вместе с кадыком, — I’m… fuck… — язык запинается о слова. Рука дёргает за мягкие волосы в ничтожной, почти рефлекторной попытке отстранить Гуменника, да только он эту руку сам отталкивает, лишь интенсивнее на член насаживаясь, быстрее головой двигая и периодически проводя языком по уздечке.       Собственная речь окончательно распадается на поток нечленораздельных, гортанных звуков. Мозг, а точнее то, что от него осталось, жалобно пульсирует в черепной коробке в тщетной надежде привести в чувство хотя бы тело, да только оно, совсем обмякшее и оцепеневшее, совершенно не слушается. Белоснежные кудри, чуть влажные на висках от проступившего пота, незатейливой паутиной рассыпаны на подушке, и Илья запускает в них пальцы, сжимая ради мнимого ощущения хоть какой-то связи с реальностью.       Кажется, живой.       Гуменник привстаёт на коленях, откидывая мокрые, слипшиеся волосы со лба и с видом убийцы, который до безумия доволен своей работой, взглядом пробегается по почти безжизненному телу на кровати. Тыльной стороной ладони он, без доли стеснения, вытирает капельку спермы в уголке губ и падает рядом на подушку. Какое же блядство.       — Дай воды, — голос звучит где-то рядом, у самого уха, но всё равно проходит сквозь вату.       — А? — Малинин, даже глаз не открывая, поворачивает голову к Пете, словно так его будет лучше слышно, но тот лишь победно усмехается. Тянется через Илью и рукой шарит по тумбочке, пока к собственному удивлению не обнаруживает бутылку на полу, полностью пустую. Он разочарованно вздыхает и опускает голову на тяжело вздымающуюся грудь блондина.       Запах пота и разгорячённых тел смешивается с гулом вентиляции, что стальной иглой резко входит в мозг, вызывая головную боль и сонливость. Веки тяжелеют, наливаются свинцом, и Илья, не в силах сопротивляться, поддаётся накатывающей усталости, устраивая руку на голове Петра.       — Расскажи мне что-нибудь, — мычит он.       — Что?       — Ну просто… что-нибудь, — Малинин чуть дёргается в попытке натянуть на себя смявшееся в ногах покрывало.       — Как я докатился до жизни такой, — хмыкает брюнет, накрывая Илью простынёй. — Пойдёт? — и получает одобрительный кивок. — Так, с чего бы начать… я родился в двухтысячных, на краю города…       — Эти удивительные факты из твоей биографии я уже знаю, — посмеивается Илья.       — Ну да, не первый раз замужем.       Он молчит пару секунд, пытаясь обработать сказанное.       — Я не замужем, — парирует он.       — Да что ты говоришь, — смеётся Пётр. — А я и не заметил. Это так… говорят. Забей, в общем.       — Давай что-нибудь такое, чего я не знаю.       Гуменник вдруг задумывается, а потом всё же выдаёт:       — Мне кажется, ты уже всё знаешь. Даже то, что я не хотел бы, чтобы ты знал.       — Например?       — Что я храплю во сне.       — Ты не храпишь.       — Сегодня проверишь. Благо ты точно не сможешь сбежать в этот раз, — они оба коротко смеются.       — Ну да. Я уже умер.       — Я старался.       Как он может быть таким спокойным? Илью раз десять сегодня размотало от одной только пошлой мысли о Петре, а он лежит, совершенно не стесняясь, и говорит такие вещи, словно не отсасывал ему ещё пару минут назад. Видимо, хороший магний пьёт.       — Мне иногда кажется, что ты ничего не боишься.       — Неправда. Боюсь ещё как, — кончиками пальцев проводит по руке Ильи, по запутанной сетке вен, и указательным тыкает прямо в середину ладони.       — Не заметил.       — С тобой — привычно. Чего тут бояться? — шепчет он. — Я с самого начала это понял. Почувствовал между нами какую-то связь… блютуз, — и посмеивается себе под нос. — По-другому. В общем, не так, как… с другими.       Илья вопрошающе мычит.       — Забудь.       — Я ничего не сказал.       — Я тоже ничего такого не сказал, — снова тыкает, другой — пытается поймать. Безуспешно. — Так что не надо даже думать, — он снова тыкает пальцем в ладонь, и на этот раз Малинин успевает его поймать своими.       — Говори уж, раз начал, — отвечает он, и Пётр жалобно вздыхает. Молчит пару секунд, словно взвешивает, подбирает правильные слова.       — Тут рассказывать-то и нечего, — он пальцы то сплетает с пальцами Ильи, то расплетает. — Был там… один. Но это плохо закончилось.       — Почему?       — Это допрос?       — Интересно просто. Ты никогда о таком не говорил.       — Больная тема, — честно признаётся он. — Я тогда много ошибок насовершал. И жалею о них… до сих пор.       Ауч. Слова кнутом бьют, задевая тонкое самолюбие Малинина.       — Почему жалеешь?       — В том плане, что последствия были… серьёзные. Открылся не тому человеку, а он отреагировал не так, как я ожидал. И теперь весь интернет судачит о том, что мы не общаемся так же, как раньше. А он меня просто игнорирует, — снова тычет в ладонь пальцем. — Но это ладно, было и было.       Илья наконец разлепляет глаза и очерчивает взглядом потолок, который залит полосой жёлтого света от фонарного столба, выглядывающего из окна.       — Я его знаю?       Он молчит пару секунд, прикидывая.       — Нет. Думаю, нет, — неловкая тишина повисает в воздухе. — Поэтому, наверное, здорово, что у вас с Эмбер всё так срослось. Мне подобного не хватает. Ну… поддержки друга.       Илья прикусывает губу.       Сука.       — Мы… — тянет он. — Поссорились. Вчера.       — Почему?       — Потому что она лезет не в своё дело, — выпаливает. — Но я, если честно, не лучше. Грубо с ней поступил.       — И не извинился?       — Нет, но… надо бы.       Пётр снова тыкает в ладонь пальцем.       — Попробуй. Таких людей, как она, надо беречь, — он большим пальцем поглаживает запястье Малинина. — Да и я думаю, она не со зла лезет. Видимо, волнуется за тебя.       Илья шумно выдыхает воздух носом.        — Давай о чём-нибудь другом, — он вновь прикрывает глаза и, кутаясь в простыню, переворачивается на бок, лицом к Петру. — Я так не усну.       — Мне тебе сказку рассказать? — слегка хихикает Гуменник, устраивая голову на подушке, и слышит тихое мычание в ответ. — Ну, тогда слушай… жил-был мальчик, у которого были проблемы со сном. Но однажды, — он хмыкает себе под нос. — Он встретил другого мальчика, который тоже плохо спал, потому что боялся, что во сне его съедят волки, — шепчет он. — И каждую ночь, когда сон не шёл, он думал о том мальчике. О том, как он спит один, как ему страшно. Поэтому он старался быстрее заснуть, чтобы перемещаться к нему во сне. Крепко обнимать его и охранять от волков, — Пётр поправляет упавшую на нос Ильи блондинистую прядь волос. — И храпеть во сне.       Малинин тихо смеётся.       — Ты не храпишь.       — Это всё ещё не факт. У меня проблемы с дыханием, — за стеной кто-то чихает. — Видишь, правду говорю, — смеётся.       Гул воды в трубах сменяется громким, неожиданным грохотом. Тяжёлые тучи стягивают предрассветное небо. Кажется, вот-вот пойдёт дождь.       — Мальчик всё ещё боится волков?       — Может быть, — Илья устало мнётся. — Немного. Мальчик устал читать, что волки пишут о нём в интернете.       — Например?       — Разное, — губы еле двигаются от накрывающего сна. — Типа… threats? Как это называется… угрозы, вот.       — Ты серьёзно? — голос Петра резко меняется, становится… встревоженным? Рассерженным?       — Yeah, — он прячет лицо в подушке.       Яркая молния сверкает в окне, заливая комнату светом буквально на секунду. Крупные капли барабанят по стеклу.       — Может тогда мальчику стоит выкинуть нахрен телефон?       — Может, — Илья ёжится от резкого потока холодного, дождливого ветра. Грохот грозы отзывается в барабанных перепонках и это, почему-то, успокаивает. — Но ситуация от этого лучше не становится, — он наигранно чеканит каждое слово.       Пётр напряжённо выдыхает и вытягивает руку, просовывая её под подушку, а второй приобнимает Малинина за плечо.       — Спи. Завтра рано на тренировку вставать, — он аккуратно касается губами кончика носа Ильи, неосознанно вызывая у того улыбку. — А волкам твоим я хвосты в бараний рог скручу.       На улице вот-вот будет светать.

***