редкая эстетика

***

      Кап-кап. Маленькая капелька воды из подтекающего крана неторопливо собирается на носике. Наполняется, округляется, подобно пузатому карапузу, и летит вниз на белоснежное покрытие керамического умывальника. Медленно, осторожно стекает вниз, прямиком к сливу, и скрывается за решёткой.       Кап-кап. Горячая слеза, подобно той пузатой капле, неспешно катится по щеке, смешиваясь с тональным кремом и тушью, приобретая грязный коричневый оттенок. Течёт по щеке, собирается на подбородке и наконец срывается, беззвучно падая на кафель. Гленн прячет лицо в собственных руках, как будто из вентиляции вот-вот вылезет парочка папарацци и заснимет её, такую разбитую и заплаканную, на камеру. Несколько уродливых коричневых следов от слёз отпечатываются на белоснежной футболке, оставляя после себя жирные разводы. Каждое пятно — памятник её трусости.       Так не должно быть. Эмбер не должна так близко к сердцу воспринимать всё то, что происходит с Ильёй. Всё то, что она переживала сама, через что проходила, чего боялась и о чём молчала. Не должна. Однако колени подпирают подбородок, а уголки губ дрожат в немом крике. Переживания ощущаются слишком остро, слишком физически. Она видит то, что Малинин пытается скрыть от всех и, может быть, даже от самого себя. Видит, как он разрушает себя изнутри, как мечется между тем, что ему навязывают, и тем, кем он на самом деле является, и это бегство, это метание от своих желаний, от человека, улыбка которого способна скрасить даже самый тёмный день — никогда не заканчивается хорошо, и Эмбер знает это наверняка.       Знает холод этого ада, когда теряешь то, что было дорого, что приносило радость и счастье. Когда всё это рассыпается и бьётся на мелкие осколки из-за невысказанных слов, из-за несделанных шагов. Когда смотришь на некогда до боли родного человека и не можешь и шагу ступить, чтобы сократить ту пропасть между вами, которую ты вырыл собственными руками. В этой пропасти теперь живут свои тараканы сожалений, что множатся и шуршат, и вывести их практически невозможно, поскольку они питаются твоей же трусостью.       Бывает, боль не просит разрешения, а приходит сама влажным холодом по коже. Остаётся только сидеть и чувствовать, как внутри что-то разрывается на куски, и обратно их не скрепить и не склеить ни временем, ни обещаниями, ни новой любовью. Сделать с ними ничего нельзя, а выбросить жалко.       Она легонько шмыгает носом в попытке остановить поток текущих слёз.       Первая любовь — такая нежная, сладкая и манящая — окутывает разум и заставляет вести себя глупо, порой даже инфантильно. Она крадётся на цыпочках, медленно и осторожно, пряча улыбку в ладонях. Мир для такой любви слишком жесток. Он позволяет окутать её тысячами паучков, что плетут свои паутины сомнений и погребают нежные чувства под белым полотном страхов. В такие моменты важно не струсить перед членистоногими, взять палку побольше или тряпку повлажнее и убрать эту паутину, стереть её, чтобы у пауков не было соблазна снова вернуться и возвести на том же месте свои коконы.       Да только хватит ли смелости? Гленн — нет. Тогда рядом не было ни одного человека, который толкнул бы её на правильный путь, который маяком осветил бы ей дорогу и заставил выбросить дрянные мысли из головы. Кто сказал бы ей, что бездействие и трусость ведут к бесконечным хождениям по мукам, к разрушению хрупких чувств и самого себя.       Кудрявые каштановые волосы всё ещё периодически являются во снах, заставляя непроизвольно вздрогнуть. Знакомая фигура всё ещё видится в каждом проходящем человеке, в каждой фанатке на трибуне. Принять чувства и рискнуть тогда было тяжело. Гораздо проще было сбежать от всех, создать себе новую личность и убить в себе всё, что болит. Убить всё то, что делало её живой.       Методично, по частям — сначала физическое напоминание, всякие обёртки от любимых конфет, билеты в кино и парные браслеты; потом желание увидеть, прикоснуться и поговорить; и только в самом конце убить образ. Раны затянутся, слёзы высохнут. Да только Гленн до сих пор помнит, как в последний раз подвозила её до дома, после целого вечера рассказов о её новом парне, и думала, что жизнь — кончена, и ничего уже не исправить. Прошло долгих десять лет, а она всё ещё слышит её парфюм в воздухе, чувствует её мягкие волосы кончиками пальцев и видит её улыбку во снах.       Хотеть подобной участи для близкого — значит ненавидеть его до глубины души, желать ему страшных мук совести и собственного разума. Все её попытки избежать этого для него, периодически с нажимами и наседами, были лишь побуждением предотвратить нечто чудовищное, из страха обречь человека на те страдания, через которые она проходила сама.       Первая любовь приходит тонким льдом на едва схватившемся озере в марте, красивым и прозрачным. Вода под ним чёрная, ледяная; за один неверный шаг тут же утащит тебя на глубину. Так и барахтаешься, хватаешь ртом воздух, да только течение всё больше затягивает. И если рядом всё же стоит кто-то на берегу, протягивает руку, а ты не берёшь, потому что боишься, что рука окажется хлипкой, что другого за собой утащишь.       В этом вопросе Эмбер, конечно, спасатель без спасательного круга. Сама почти утонула, однако всё ещё тянется к другому. Потому что если ты когда-то сам прошёл через ад, ты не можешь спокойно смотреть, как другой в него падает с головой.       Только он отталкивал её, снова и снова, блуждая в лабиринтах собственного разума и теряясь в бесконечных зеркальных стенах. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, да? Однако Эмбер не может наступить себе на горло, бросить эту бесполезную затею по защите молодой, светлой души от кошмаров реального мира.       Она больше не кричит, не бьётся в истерике, потому что знает, что это бесполезно. Он не услышит, даже если его заставить, даже если припереть к стенке с ножом. Каждый должен дойти до этого края сам. Вопрос только в том, упадёт ли он или успеет затормозить.       Она вынуждена просто стоять и наблюдать, как Малинин по частям рассыпается под натиском давящих стен страхов и сомнений, требований и рамок. Наблюдать, как всё его окружение методично забивает ржавые гвозди в крышку его собственного цинкового гроба. Смотреть и не иметь возможности пошевелиться, потому что сама скована цепью самонавязанных запретов.       Кап-кап. Пузатая капля снова катится по стенкам керамической раковины прямо в слив.

***