редкая эстетика

***

      Всё могло быть, как в романтичных фильмах. Когда влюблённые герои после долгой разлуки летят друг к другу на крыльях любви, бросаются на шею и целуются до беспамятства. Могло быть так, могло быть по-другому. Когда персонажи драматично смотрят друг на друга из разных концов комнаты и неосознанно улыбаются от счастья и эмоций, что переполняют их от долгожданной встречи. Все эти сценарии днями, неделями и, быть может, даже месяцами прокручивались в голове у Ильи, когда он представлял их встречу и думал о том, что сделает первым делом, когда увидит Петра. Он даже репетировал перед зеркалом в своём номере в олимпийской деревне, будто ему вот-вот на «Оскар» идти.       Ещё вчера он стоял на пьедестале и позировал с медалью, и его переполняло чувство гордости за самого себя, ощущение лёгкости и полёта от тяжести долгожданной золотой медали на шее. В ушах шумели аплодисменты, вспышки камер резали глаза, но Илья улыбался и улыбался честно, искренне, впервые за долгое время.       Ещё час назад он читал сообщения Петра о том, что его автобус снёс светофор по пути в деревню, и тело окутывала невесомая, покалывающая тревожность, что пробирала с головы до пят, и путалась с приятным предвкушением, усиливаемым биением собственного сердца.       Однако сейчас он чувствует, будто его ударили сковородкой по голове. Или, если точнее, дверью мужского туалета, что на этот раз вполне ожидаемо, потому что он сам её и толкнул. Лоб саднит, а перед глазами всё ещё плывут какие-то жёлтые пятна. Он влетел в уборную зоны спортсменов, потому что поймал руками несколько бокалов с шампанским, что какая-то неуклюжая журналистка случайно опрокинула в микст-зоне, задев оборудованием шаткий стол. Руки, все липкие от алкоголя, предательски чесались и немного подрагивали из-за усталости, которая внезапно обрушилась на него после командных соревнований. Откатав две программы и получив свою заветную медаль, хотелось не столько поспать, сколько полежать хотя бы пару часиков в тишине, где нет ни камер, ни вспышек, ни репортёров. Где никто не смотрит в рот и не ждёт, когда ты скажешь что-то умное про «путь к победе», где можно просто выключить лицо и не улыбаться. Вместо этого Ари, его агент, с подачки федерации без конца таскал бедного спортсмена, словно собачонку, по интервью, подкастам и съёмкам развлекательного контента, от которого фанаты буквально бредили и сходили с ума. Конечно, это прикольно, разгуливать, рассказывать о себе, красоваться и веселиться перед камерами, получая за это хорошую денежку. Однако в действительности измученное тело, впереди у которого было ещё два соревновательных проката, молило о заветном отдыхе, минутном расслаблении и выпуске пара. Каждый следующий вопрос репортёра — «какие у тебя ощущения?», «что чувствуешь?», «как готовился?» — вбивал в голову ещё один ржавый гвоздь и отравлял мозг. Илья уже отвечал на автомате, не слыша себя, не понимая, что говорит. К середине этого дурацкого дня мышцы голени уже несколько раз сводило судорогой от постоянного хождения туда-сюда, из павильона в павильон, что Илья уже не мог сопротивляться. Нужно было посидеть в тишине, расслабиться и заглушить наконец этот нескончаемый гул в ушах от журналистов. Просто выключиться, хотя бы на пять минут. Он толкает дверь мужского туалета в надежде ненадолго спрятаться от чужих глаз в маленькой кабинке и вымыть наконец руки от этого чёртового шампанского.       Надежда вмиг исчезает, стоит ему заметить в холоде дешёвых ламп знакомую высокую фигуру у раковины. Сначала даже не верит, моргает раз, другой. «Ну вот, галлюцинации. Теперь я точно спятил». Глаза Ильи увеличиваются до размера чайных блюдец, когда собственный взгляд встречается с таким родным взглядом чужих зелёных в зеркале. Внутри будто током ударило, от пальцев до макушки, от пяток до затылка. Он не успевает ни слова сказать, ни сообразить толком, лишь воздух шумно вдохнуть, когда дверь, резко открытая с ноги, со всей силы влетает ему же в лоб. Обомлев, Малинин стоит пару секунд перед закрытой дверью, пытаясь понять, показалось ли ему в итоге, привиделось, причудилось, может, или он только что увидел Гуменника. Он снова, на этот раз аккуратнее, толкает дверь, чтобы вновь пересечься взглядами с мужчиной в комнате. На этот раз Пётр стоит к нему лицом, опёршись руками на бедную подвесную раковину, и смотрит на Илью с неким хитрым, но всё ещё добрым прищуром и абсолютно искренней улыбкой.       Малинин вдруг ощущает, как сладкая нега, окутавшая его безнадёжно влюблённый мозг, внезапно вытесняется лёгкой паникой и осознанием, что душа вот-вот покинет тело, оставляя вместо себя лишь неподвижный мешок из костей и мяса. Блондин смотрит на Петра абсолютно потерянным взглядом, по которому невооружённым глазом видно, что в голове нет ни единой мысли. Только белая, звенящая пустота, в которой бьётся сердце и отчаянно чешутся липкие пальцы. Хочется сказать «привет», хочется улыбнуться, хочется обнять и, быть может, даже поцеловать. На деле он не может и шагу ступить, даже банально слова сказать, отчего безмолвно глотает воздух как рыба, выброшенная на берег. Мир ускоренно сжимается до маленькой точки, до собственного тяжелого дыхания. Дышать по квадрату. Вдох — задержать — выдох — задержать. Техника, которая спасала на соревнованиях, когда сердце готово выпрыгнуть, сейчас не работает. Илья испуганно закрывает дверь общественного туалета. Надо собраться с мыслями. Надо что-то сказать. Как он там репетировал? Сейчас он подойдет, извинится, а потом крепко обнимет Петю. Да, он так и сделает.       Он глубоко вдыхает, сжимает и разжимает мокрые насквозь кулаки. Малинин собирается с духом, чтобы снова, в третий и победный раз, толкнуть эту дурацкую дверь, как она вдруг открывается с другой стороны, и Гуменник выходит из ванной комнаты.       — Ты чего? — его взгляд нежный и добрый, но, тем не менее, немного удивлённый.       Илья смотрит на него снизу вверх, прикусывая нижнюю губу. Чёрт, в жизни он ещё красивее, чем на экране телефона. Тёмные локоны, немного мокрые на концах, огибают тонкие черты его вытянутого, уставшего и бледного лица, а эта дурацкая улыбка, которая периодически снилась Илье, сейчас невероятно притягательна. Он уже хочет что-то сказать, но вместо этого беспорядочно дёргает руками и то и дело открывает рот в попытках воспроизвести хоть какой-то звук.       — Где ты ходишь? — голос Ари вдруг вырывает из этого мыльного пузыря. — Sorry, gotta go, — обращается он к Петру и уводит Илью за руку. Пальцы впиваются в предплечье: чуть выше локтя, и Илья даже не сопротивляется, потому что просто не может. Он даже сообразить не успевает, бросает лишь сухое «прости» из-за плеча и удаляется прочь, оставляя недоумевающего Петра смотреть ему вслед. Блять, так и не отмыл руки от этого дурацкого шампанского.       Следующие двадцать минут перед репортёрами Илья пытается собрать своё лицо и мысли буквально по кусочкам. Улыбается уже механически, той самой улыбкой, которую отрабатывал годами перед камерами, пока внутри всё дрожит. В голове завязывается тот самый ненавистный комок мыслей, с которым он так усиленно боролся последние полгода. Слова наматываются одно на другое, словно колючая проволока, и сжимают череп изнутри. Странно: самый родной, самый близкий человек, который и помогал расправиться с его бесконечными хождениями по мукам от собственного разума, вдруг вызвал такую бурю эмоций при личной встрече. Бабочки в животе превратились в стаю взбесившихся птиц, что бьются о рёбра и не могут вырваться. Малинин кивает, пытаясь разобрать, что говорит чешский репортёр с ужасным акцентом, и натянуто улыбается, пока внутри бушует настоящее стихийное бедствие из чувств и мыслей.       Непродолжительный остаток рабочего дня пролетает слишком быстро по времени, но слишком долго по ощущениям. Он устало вваливается в комнату Эмбер, буквально падая лицом в пол, в надежде поделиться тем, что гложет его бедную, истерзанную душу и издаёт тяжелый, протяжный стон безысходности.       — Miss rabbit fainted, — смеётся она. Голос Эмбер звучит где-то над головой, но парень даже не поднимает глаз.       — Miss rabbit is too stupid to speak, — выпаливает он и утыкается носом в ворс, чувствует пыль и, кажется, песок.       — What happened? — голос Изабо неожиданно отзывается в ушах у Малинина. Он отрывает голову от ковра и замечает подругу на кровати с ноутбуком на коленях.       — Nothing, — план излить душу резко меняется. — I just… hate to answer same questions everyday, — Илья поднимается с пола и, попутно снимая с себя куртку с эмблемой сборной, подходит к кровати, на которой сидят девушки. — What are you doing?       — Watching a show, — с неподдельной усмешкой говорит блондинка, — heated rivalry. About russian and canadian hockey players, — она чеканит каждое слово, будто издеваясь.       — I know what it’s about, — устало выдыхает Малинин.       — Have you watched it?       — No, — он отнекивается. — But it’s all over the TikTok, — Вся лента действительно завалена мемами с этими хоккеистами. Они пялятся друг на друга так, будто хотят убить или поцеловать. Или и то, и другое.       — Get your ass here, — Эмбер хлопает по кровати, приглашая Илью присесть рядом с ним. — You need some rest.       Парень плюхается рядом с подругой и пытается сосредоточить взгляд на происходящем на экране ноутбука. Там происходит какая-то неразбериха, хоккеисты беспорядочно бегают по хоккейной коробке, пока один из персонажей вдруг не влетает другому в спину, распластываясь на льду. Чёрт, это выглядит очень больно. Телефон в кармане вибрирует, оповещая о новом уведомлении.

loml

online

И вот на словах ты Лев Толстой…

what

Не бери в голову Чем занят?       Он украдкой смотрит на девушек, чтобы убедиться, что за ним никто не подглядывает. Всё их внимание сосредоточено на экране.

at ambers

watching tv show

she’s watching, i’m trying not to fall asleep

Что за шоу?

heated rivalry

Не слышал

it’s actually viral

жалкое соперничество

жаркое*

about hockey players

Жалкое соперничество У нас тоже такое есть Правда мы его зовём кубком первого канала       — Why are you here? — внезапно шепчет Эмбер в самое ухо. Испуганный взгляд отрывается от экрана телефона и пробегается по комнате. Изабо, кажется, уснула в обнимку с подушкой на противоположном конце кровати.       — I can leave if you want me to, — также тихо отвечает Илья, поглядывая на typing... под именем контакта. Гленн вскидывает бровь и продолжает:       — Why are you here, but not with him? — уточняет она, но не получает в ответ ничего, кроме молчания. — Are you avoiding him? — typing... в конце концов исчезает. Малинин не придумывает ничего лучше, чем написать:

wyd

      — Ilia, — Эмбер осторожно толкает парня локтем в надежде привлечь его внимание. — Please, tell me you are not avoiding him.       — I’m not.       — Then why are you not with him? — экран телефона загорается от уведомления, и блондин тут же хватает его в руки. Думаю

о чём?

О том, почему ты от меня бегаешь.       Вдруг перехватывает дыхание. Он чувствует, как щёки заливаются краской, уже в который раз за сегодняшний день. Эмбер продолжает что-то нашёптывать, но он не слышит. Или не слушает? Малинин действительно бегал. За вечер ему повезло ещё пару раз столкнуться с Петром, благо не нос к носу, и каждый раз, когда он решался к нему подойти, руки начинали предательски потеть, а в горле — пересыхать. В один из разов он даже сделал вид, что разговаривает по телефону, и ушёл в противоположную сторону, хотя ему никто не звонил.       — Are you even listening to me? — она выхватывает телефон из рук фигуриста и, блокируя его, отбрасывает в сторону. Илья тут же начинает суетиться на кровати, насколько ему позволяет ограниченное пространство.       — Give it back.       — Answer my question, — в глазах читается серьёзность, совсем неприсущая Гленн.       — What? — цедит он.       — Why are you running from him?       — That is none of your business! — он рявкнул чуть громче, чем надо было. Изабо на другом конце кровати начинает копошиться. Разбудили, блять.       Девушка смотрит на Илью совершенно отстранённым взглядом, и он в моменте осознаёт свою ошибку. Та, что всегда принимала, всегда помогала и утешала теперь смотрит на него, как на совсем чужого человека. Эмбер возвращает телефон и смотрит ещё пару секунд, пока пальцы Малинина быстро стучат по клавиатуре:

я не бегаю

      — You are right. That’s none of my business, — отстранённо констатирует. — But don’t come back to me crying when you fuck everything up. — Гленн встаёт с кровати. — That’s pathetic, — хлопок закрывшейся двери эхом разносится по комнате, заставляя Левито поёжиться от громкого звука.

Typing... То появляется, то исчезает, то снова появляется.

Спокойной ночи, Илья.       Блять! Мысли беспорядочно лезут в голову, насилуя бедный мозг. «Ты всё испортил. Он думает, что ты его избегаешь, что ты стыдишься его. Что всё, что было — это просто флирт на расстоянии, а в реальности ты не готов. Боже, какой же ты идиот. Ты всё просрал, по всем фронтам, ещё и подругу обидел. Ну просто молодец». Слова наматываются на язык, хочется закричать, но вместо этого Илья сжимает телефон так, что кончики пальцев белеют.

Надо проветриться.

      Он хватает со стула свою куртку и быстрым шагом удаляется из комнаты, оставляя бедную проснувшуюся Изабо в лёгком недоумении. Он даже не смотрит на неё, ибо боится, что увидит в глазах вопросы, на которые у него нет ответов. Или, хуже того, жалость. Дверь хлопает громче, чем нужно, и громкий звук отражается от стен коридора. Ждать лифт долго, поэтому ноги сами находят выход на пожарную лестницу. Ступеньки железные, гулкие и каждый шаг отдаётся в позвоночник, в затылок, в зубы. Илья почти бежит вниз, буквально перепрыгивая через них, лишь бы быстрее, лишь бы на улицу, подальше от этих стен, которые давят. Миланский ночной воздух прохладный, слегка вязкий и зябкий, но дышать им всё равно лучше, чем тем спёртым и противным в комнатах олимпийской деревни. Илья делает глубокий вдох, и лёгкие расширяются, в них врывается холод ночи. Он бродит по улочкам, пересчитывая ногами эту дурацкую брусчатку, что болью отдаётся через подошву кроссовок. Каждый камешек будто специально впивается в стопу, напоминая, что он идиот, что он сбежал от всего, чего только можно. От Эмбер, от этого разговора, от репортёров, от мыслей о предстоящих стартах, от Петра и, кажется, от самого себя. Кто вообще придумал закатывать всю Европу в этот кошмар? Наверное, в этом есть свой определённый исторический подтекст, от которого так бредят европейцы.       Силуэт одиноко плывёт в темноте города, постепенно сменяя быстрый шаг на более медленный, прогулочный. Ноги сами ведут его куда-то в обход, подальше от людных мест, от камер и взглядов. Он останавливается посреди пустой площади, задирает голову к небу, которого, к слову, и не видно в серой пелене облаков или смога. И ни одной звезды. В голове снова каша из мыслей, снова ядовитый комок окутывает мозг, затягивая удавку на шее всё сильнее. Хочется скинуть её, но она лишь сильнее, колючей проволокой впивается в горло, заставляя срывать с себя кожу живьём.

@NBCOlympics: Fresh off a gold in the Team Event, Ilia Malinin looks to make it two for two in the individual!

      В интернете о нём много пишут. И Илья это знает, потому что не может не заходить, не читать, не злиться. Каждый сраный раз — как на игле, как зависимый наркоман в поисках очередной дозы. Злится на себя, бросает это всё и снова возвращается, потому что просто не может преодолеть себя. Все постоянно твердят о некой «олимпийской надежде» Америки, что в очередной раз прославит государство и повторит успех Чена в двадцать втором. Он не проигрывал уже четырнадцать стартов подряд. А будет пятнадцать? А если нет? Если он упадет? Если не возьмёт золото? Что тогда скажут? Илья уже слышит эти заголовки, они звенят в ушах, как комариный писк.

@usatodaysports: U.S. figure skating fans on what they love most about Ilia Malinin

      Вся страна, да что уж там, весь мир смотрит на него с восхищением и ожиданием, что он заберёт золотую медаль главного старта в карьере. Только вот Олимпийский лёд — совсем другой. Малинин понял это, как только услышал первые ноты своей короткой программы во время командных соревнований. Олимпиада — далеко не национальные, не Гран-При и даже не чемпионат мира. Глупо было полагать, что здесь будет так же просто, так же спокойно и непринужденно, как на других стартах. В тот вечер он долго пялился на пустую последнюю страницу блокнота, и в итоге сорвался, рванув в город за новым. Ручка скрипела по бумаге, оставляя нервные линии, но слова не шли. Только каракули, только чёрточки, только бессмысленные круги и порванная в некоторых местах бумага. От очередных «он не оставит остальным ни шанса» глаза лезли на лоб, буквально пузырясь и выпучиваясь из черепной коробки. Давление слишком сильное, слишком неестественное и слишком такое, с которым тяжело справится. Здесь все смотрят только на тебя, и у тебя нет права на ошибку.

@tinatriss: Excuse me #he could barely skate in team event.. I have a strong feeling that he flops during individuals

      А теперь ещё и это. Теперь ещё и дрожь в руках от чужих зелёных глаз, которые смотрят с таким же восхищением, как и остальные, что любят и верят, и которые так не хочется подвести.

@Winnelui: manifesting this ugly pig with bigass forehead breaks his neck doing backflip so we can avoid this cursed timeline

      — Tutto benne? — спрашивает проходящий мимо охранник, глядя на странного нервозного парня, что в своей белой куртке национальной сборной похож на зефирку из рекламы шин «Мишлен». Голос проходит как сквозь вату. Фигурист уже пару минут пытается отодрать прилипшую к брусчатке жевательную резинку носком своего кроссовка. Резинка не отдирается, только размазывается по подошве, и это бесит ещё больше.       — Yeah, yeah, — вырывается Илья из своего транса. — Fine, — охранник провожает его взглядом, пожимает плечами и тоже уходит. Холодный ветер дует в лицо, нос замерзает, щёки горят, но он почти ничего не чувствует, кроме тяжёлого кома где-то в желудке.       Парень беспорядочно бродит по деревне, даже не пытаясь приткнуться куда-нибудь. Остановится сейчас — значит, проиграть. Проиграть всем и во всём. Своим липким мыслям, злобным языкам ненавистников, надеждам команды и федерации. Проиграть свою золотую медаль. Свою, потому что для себя Малинин твёрдо решил: «Она — моя. И я сделаю все, чтобы удержать её в руках».       Он выныривает из-за угла очередного здания, чтобы вновь наткнуться на знакомую фигуру. Гуменник сидит на скамейке, в своей дурацкой бело-голубой куртке нейтрального спортсмена, в наушниках, и немного подёргивает ногой, вероятно, в такт музыке. Его взгляд — сосредоточенный, может быть, немного даже грозный, скользит по огням ночного итальянского города и вдруг останавливается на застывшем у стены теле. Он заметил. Точно заметил. В глазах мелькает что-то — удивление, надежда, ещё что-то, что Илья не может прочитать. Боль? Обида?

Блять! Что делать? Бежать? А куда? Просто пройти мимо? Он же уже тебя видел.

      — Ну что ты стоишь там, как бедный родственник? — говорит он негромко, но достаточно, чтобы Илья услышал, и снимает наушники.       Соберись, тряпка. Это просто человек. Просто человек, в которого ты влюблён, как подросток в пубертате, при упоминании которого у тебя коленки подгибаются, с которым вы вместе дрочили во время звонка. Боже правый. Тараканы в черепной коробке чешутся, взывая к благоразумию.       Илья на ватных ногах плетётся к скамейке, где сидит Пётр. С каждым шагом ноги переставлять всё сложнее, и тяжесть эхом разносится по всему телу. Он садится, по ощущениям, в полуметре от Гуменника, и складывает руки в замок на собственных коленях. Пальцы холодные, костяшки белые, и он сжимает их так, что они хрустят. Главное — не смотреть на него. Иначе можно выдать себя с потрохами. Он уставился в землю, на свои кроссовки, на трещину в асфальте, на муравья, который ползёт по брусчатке.       — Чего не спишь? — голос предательски дрожит, и Илья ненавидит себя за эту дрожь.       — Бессонница, наверное, — говорит Пётр уж слишком буднично.       Морозный февральский ветерок обдувает лицо Ильи. Кожа горит, хотя на улице холодно, щиплет щёки, уши, нос. Илья ёжится от напряжения и пальцами теребит краешек своей куртки.       — Я удивлён, — разрезает тишину Петя. Малинин неосознанно поворачивает на него голову, а во взгляде читается замешательство. — Нет, правда. Я удивлён, что ты не сбежал. Снова.       Слова бьют больнее, чем дверь по лбу. Илья чувствует, как стыд поднимается от груди к лицу, заливая всё краской. Ему хочется провалиться сквозь эту чёртову скамейку прямиком в ад. Он стыдливо глаза прячет да губу прикусывает. Действительно, то, что творится под ногами, сейчас гораздо интереснее.       — Слушай, — в голосе слышно напряжение. — Если ты... не знаю, передумал, может, или я тебе не нравлюсь вживую, то ты скажи просто. Я не собираюсь тебя доставать, — Петя молчит пару секунд, а Малинин чувствует, как стыд накрывает с головой. Каждое слово — пощёчина, причём заслуженная. — Я, может, делаю что-то не так, или говорю не то. Я не буду тебе глаза мозолить, честно. Но и бегать от меня, как от чумного, не надо, — он звучит… разочарованно? Обиженно? Устало?       — Петь, я… — Илья отдирает ногтем заусенец на большом пальце, и маленькая капелька крови проступает на кутикуле. — Это не из-за тебя. Вернее, из-за тебя, — Пётр выгибает левую бровь. — Но… это не твоя вина. Я просто… — в попытке подобрать правильные слова он беспорядочно жестикулирует правой рукой в воздухе. — Я устал. Ужасно. Слишком много всего происходит, и я, кажется, не справляюсь, — на последнем слове голос неожиданно дрогнул. К горлу подкатывает ненавистный комок. Сейчас самое неподходящее время, чтобы плакать. Только не здесь. Не перед ним. Не сейчас, когда он и так выглядит как полный идиот. — Прости меня.       Пётр молчит. На его каменном лице невозможно прочитать и единой эмоции, и Илью это пугает не меньше, чем возможность упасть во время олимпийского проката. «Сейчас он встанет и уйдёт. Скажет, что всё это было ошибкой» — проносится в голове. Гуменник осторожно протягивает свою правую руку и ладонью накрывает левую, дрожащую кисть Ильи. Пальцы, длинные и холодные, нежно поглаживают костяшки. Чёрт, какие же у него большие руки.       — Ты же знаешь, что я не кусаюсь, — Илья кивает. — И ты всегда можешь поговорить со мной, — снова кивает. — Так что не молчи. Расскажи, что тебя гложет. Мы уже не раз это проходили, — оба слегка смеются. Смех нервный, немного рваный, но это лучше, чем молчание. Илья чувствует, как напряжение понемногу покидает тело. — Я могу тебе как-то помочь?       Блондин лишь молчит и про себя улыбается. Помочь Петя, конечно, может. Прямо сейчас ему, вероятно, помогли бы крепкие объятия, слова поддержки или просто бездумная прогулка по деревне. Вместо этого он переплетает свои пальцы с пальцами Петра и чувствует, как по всему телу разливается электрический ток. Мурашки бегут по спине, по рукам, по затылку.       — Разберёмся.       — Разберёмся, — тихо повторяет Пётр и руку сжимает чуть крепче.       И сейчас Илья уже осторожно крадётся по коридорам бетонного здания, чтобы его никто не заметил. Сердце колотится где-то в горле, и кажется, что этот глухой, предательский стук слышен на всю деревню. Тысячи спортсменов сейчас, в полвторого ночи, возможно, заняты более интересными делами, вместо бессмысленного блуждания по Милану. Не зря же в олимпийской деревне закончились все презервативы. Скорее всего, попасться он не должен. Пётр ушёл где-то пятнадцать минут назад, оставив Малинину лишь номер своей комнаты и лёгкий, почти невесомый поцелуй на скуле, от которого внутри вспыхнуло благовейное и почти болезненное чувство. Если даже по телефону Гуменник действовал на него как магнит и наркотик, то вживую магическое влияние русского спортсмена описать было ещё сложнее. Этого, быть может, он и боялся с самого начала. Что рядом с Петром потеряет себя. Что его знаменитая собранность, жёсткий самоконтроль, которым он так гордится, рассыплется в труху. Что он превратится в бесформенную, плавящуюся от одного взгляда лужу. Влюблённость затуманила разум, поэтому, чтобы не сойти от неё с ума и не наломать дров, надо держать себя в руках. Ну, или хотя бы пытаться. Поэтому вместо пяти минут, через которые Малинин должен был подняться к Петру, чтобы их не поймали вместе, Илья пришёл только через пятнадцать. Коридор тянется бесконечно. Лампы под потолком горят через одну, и полосы света чередуются с полосами полутьмы. Линолеум под ногами старый, весь в пузырях, издаёт жалобные звуки от каждого шага. Где-то далеко, этажом ниже, хлопает дверь, где-то вентиляция гудит, монотонно, на одной ноте, и этот гул въедается в уши.       Сто двадцать три, сто двадцать пять, сто двадцать семь… Сто двадцать девятый номер. Он поднимает руку и аккуратно стучит. Три коротких удара.       Дверь открывается почти сразу. Пётр стоит на пороге, и свет из комнаты падает на его лицо сбоку, выхватывая скулы, тени под глазами и маленький пучок из передних прядей волос.       — Заходи, — почти шепчет Пётр. Голос низкий, чуть хриплый, и этот тембр сладко, почти болезненно режет под рёбрами. Он отступает в сторону, пропуская Илью.       У самой двери стоит чуть сбитая набок пара кроссовок. Илья разувается и ставит свои рядом, прямо за двумя чемоданами, из которых кусками торчат, кажется, красный и синий поролон. Шторы на окне задёрнуты не плотно, между ними видна полоска ночного неба, тёмно-синего, почти чёрного, и где-то вдалеке мигает красный огонёк вышки сотовой связи.       — Ты поговорить хотел.       Илья садится на краешек кровати. Матрас жёсткий и такой же неудобный, как и в номере Малинина. Они не в отеле, конечно, и все это понимают. Скажите спасибо, что кровати не картонные, как в Париже. Парень неестественно выпрямляется и кладёт руки на колени. Пальцы всё ещё подрагивают, мелко, немного нервно, и он сжимает их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. Получается плохо. Настольная лампа у кровати горит, отбрасывая жёлтый круг на покрывало. Всё, что за пределами этого круга, тонет в полумраке, как и притаившиеся, невысказанные, неоформленные, но оттого не менее реальные страхи и сомнения. Две большие, искажённые, почти сливающиеся в одну тени от их тел ложатся на стену.       — Долго шёл, — выдыхает Пётр. Не осуждающе, скорее, констатируя факт. Он стоит со скрещёнными руками, возвышаясь над Малининым, оттого выглядит немного пугающе.       — Думал, — отвечает Илья.       — О чём?       — О том, зачем я вообще сюда иду. И надо ли.       — И как, надумал?       — Наверное, да. Раз я здесь.       Пётр усмехается — уголками губ, беззвучно, и откидывает голову назад. Из-под серого лонгслива видна длинная, красивая шея и родинка, которую Илья прежде видел лишь на экране телефона, и тонкая цепочка с православным крестом. Золото игриво блестит в жёлтом свете лампы. Хочется прикоснуться, убедиться, что это не сон, не галлюцинация, не очередная жестокая шутка истощённой психики, а самая настоящая, неподдельная реальность. Илья сжимает пальцы в кулаки сильнее, почти до хруста, чтобы удержать себя в руках.       — Представляю, как тебя все достали, — говорит Пётр куда-то в потолок. — Хотел бы сказать, что понимаю, но мы сейчас в немного разных лодках.       — Лодках? — левая бровь блондина слегка выгибается от недоумения.       — Ситуациях, — уточняет Гуменник. — Так говорят, обычно. «Быть в одной лодке» — значит, находиться в одной ситуации.       — Не знаю, что там насчёт лодок, — неловко смеётся Илья. — Но ситуации у нас похожие. Решился вопрос с музыкой?       — Мы сейчас о тебе говорим.       — Так решился?       — Решился, — выдыхает Петя. За эти сутки он, вероятно, только из страха выйти на лёд под гул арены, испытал настоящие американские горки из эмоций. — Как ты себя чувствуешь? — Он молчит пару секунд. — Физически.       Малинин прикусывает губу. И дураку было бы понятно, что морально он ужасно вымотан, а Петя — далеко не дурак, так что и без слов всё понимает.       — Вот-вот сдохну, — он шумно выдыхает и опускает взгляд на собственные руки. — Всё тело ломит. Даже массажи не помогают.       Гуменник томно вздыхает и начинает расхаживать по комнате, останавливаясь у окна. Руки всё ещё в замке, поза закрытая, так что напряжение, которое витает в воздухе с момента, как Илья зашёл, ни капли не рассеивается.       — Ты справишься, я уверен, — констатирует он. — Ты сильный, и телом, и духом. Наверное, самый сильный из тех, кого я знаю, — Петя вдруг засовывает руки в карманы джинсов, будто не зная, куда их деть, и выглядывает из-за плеча с нежной улыбкой.       Однако Илье от такой картины хочется только выть. Слова пластырем клеются на открытую, гноящуюся рану. Он уже сам ни в чём не уверен. Те бетонные стены из уверенности, которые он возводил месяцами и которые помогали ему обороняться от тревог и страхов, сейчас трещали по швам, разрушались с каждым комментарием в сети, каждым новым заголовком в СМИ и каждым новым вопросом от журналистов. Осыпались, оставляя после себя лишь пыль из сожалений и тревог.       — Я так не думаю, — голос снова дрожит. Блять, как это контролировать? — Ты не представляешь, как… как они на меня давят.       — Попробую представить, — тихо отвечает Пётр. Плечи напряжены, спина прямая. Илья смотрит на его силуэт — тёмный на фоне светлого окна, подсвеченный уличными огнями.       — Они постоянно… что-то пишут, что-то говорят. Что я — фаворит, что я — надежда. Весь этот бред… он уже в печёнках, — парень нервно теребит рукав толстовки, из которого выбилась тоненькая нитка. — И я не имею права на ошибку.       — Господи, — он закатывает глаза. — Все эти комментаторы… как всегда. Мама не хотела, папа не старался, — хмыкает он. — А ты сам-то хочешь?       — Что — хочу?       — Иметь право на ошибку, — лицо Петра серьёзное, без грамма усмешки.       — Не знаю, — честно отвечает Илья. — Наверное, да. Но не здесь. Не на Олимпиаде.       — А где тогда? — Пётр поворачивается к нему. — Где можно ошибаться? Дома? На тренировке? Ты же знаешь, что там тоже ждут и тоже считают.       Илья вздыхает. Теребит нитку, торчащую из шва толстовки, накручивает её на палец, потом распускает.       — Там не так смотрят… не так много глаз. И, — он прикусывает язык, чувствуя, как слова встают в горле. — Я их ощущаю. Физически. Чувствую, как они требуют.       — Требуют золота?       — Да. Красивого золота. С рекордами. С семью четверными. Чтобы все ахнули.       Пётр молчит. За стеной слышны голоса — приглушённые, басовитые, женский смех. Звуки то приближаются, то затихают. Потом снова тишина, только вентиляция гудит.       — Ты сам поймёшь, — шепчет Илья. — Когда выйдешь… туда.       Гуменник отходит от окна и, вынув руки из карманов, устраивается рядом с Малининым на кровати, буквально в паре сантиметров от него.       — А ты? — спрашивает Илья, когда пауза затягивается. — У тебя же тоже… давление.       Пётр опускает взгляд. На его лице появляется выражение, которое Илья не может прочитать сразу, но то ли усталость, то ли горечь, то ли что-то ещё, спрятанное глубоко внутри. Он садится ровнее и кладёт руки на колени, сцепляя пальцы в замок.       — Это другое.       — Поделись, – осторожно улыбается Илья, глядя на Петю. — Твоя очередь рассказывать.       — Ты же знаешь, как я сюда попал, — тихо начинает он. — И что обо мне говорят. О нас, в целом, — где-то вдалеке хлопнула дверь. — Мне уже раз пять замечание сделали с момента приезда. То не говори, то не делай. Туда не ходи, а с этим не общайся. Так что жизнь бьёт ключом, но почему-то по голове, — он тяжело вздыхает. — Бред, да и только. Я кататься хочу. Как вы все. А не вопросы какие-то решать. Ни с визой, ни с музыкой. Просто… быть, — выдыхает он. — Я понимаю тебя. Про взгляды. Я тоже их чувствую. Только не на льду, — Петя поворачивает голову и смотрит Илье прямо в глаза, заставляя внутренности сжаться в тугой узел. — Улыбнулся – значит, издеваешься. Не улыбнулся – значит, злой. Сказал что-то – сразу вырезают из контекста. Молчишь – значит, что-то скрываешь. И нет правильного варианта, — Илья чувствует тепло его тела через ткань толстовки, слышит его ровное, чуть учащённое дыхание. — Мне в федерации перед отъездом сказали, чтобы я никому интервью не давал. И ни с кем не общался. А я вот, здесь, с тобой сижу. И если они узнают… — он сглатывает.       — Узнают? — тихо вторит Илья.       — О нас. О том, что между нами.       — А что между нами?       Гуменник молчит, лишь взгляд тупит в стену. Где-то в соседней комнате открыли кран, и вода гулко переливается по трубам.       — Не знаю. Это важно?       Малинин откидывается на стену и спиной чувствует холод бетона. Наверное, важно.       — Мне уйти?       — Что? — Пётр явно не ожидал такого ответа. Он поворачивается и смотрит на Илью, удивлённо. — Нет, Господи, конечно нет. Я… — он пытается подобрать слова, но лишь губами беззвучно шевелит. — Прости, я не это хотел сказать. Я имел в виду, что–       — Я не об этом, — перебивает Малинин. — То, что я сейчас здесь. Это может быть опасно, если нас поймают.       За дверью слышатся неторопливые шаги. Петя медленно, осторожно откидывается к стене и устраивается вплотную к Илье.       — Я не хочу об этом думать, — говорит он почти шёпотом. — Хочу побыть с тобой. Ты — единственный, с кем я могу поговорить честно здесь.       Юноша улыбается и чувствует, как сердце падает куда-то вниз, в ноги. Красивые, до боли родные зелёные глаза с золотыми крапинками, которые Илья замечает только сейчас в свете настольной лампы, смотрят прямо в душу и, кажется, видят его насквозь.       — И бояться не хочу.       — Чего ты боишься?       — Конкретно сейчас — тебя отпугнуть.       Всё вокруг будто замирает. И вода в кране, и голоса за стеной, и шаги за дверью, и, видимо, дыхание Ильи. Он смотрит на Петра с приоткрытым ртом, будто хочет что-то сказать, а на деле боится даже пошевелиться, потревожить эту пленительную умиротворённость.       — А в остальном?       Гуменник улыбается той самой улыбкой, с ямочками, что Илья запомнил ещё по видеозвонкам, и протягивает руку, накрывая чужую ладонь. Не сжимает, просто легко касается. Пальцы длинные, с твёрдыми мозолями на подушечках, вероятно от коньков, от лезвий, от бесконечных часов на льду. Кожа чуть шершавая, тёплая.       — Это не важно. С тобой мне легче.       За окном снова шум. Машина проезжает и шины шуршат по мокрому асфальту. Дождь, что ли? Лампочка мигает, отбрасывая блики на лица. Илья смотрит на Петра, на его усталое, красивое лицо, с лёгкой небритостью, с тёмными кругами под глазами, на чуть потрескавшиеся, сухие губы, на шею и тонкую цепочку с крестом, блестящую при каждом повороте головы. Хочется запомнить всё, каждую деталь, каждую мелочь. Без понятия, будет ли ещё такой шанс.       — У тебя всё получится, — разрезает тишину Гуменник. — Я в тебя верю. Постарайся это сделать не для меня, не для родителей, не для страны или ещё кого-то. Сделай это для себя. А я буду за тебя болеть. И что бы ни случилось там, золото, серебро или вообще ничего — я буду тобой гордиться. Потому что ты уже сделал достаточно. Ты уже здесь. Ты уже в истории.       — А ты? — глаза предательски слезятся, так что он старается не моргать.       — И я буду для себя. И чуть-чуть для тебя. Чтобы ты мог мною гордиться.       — Я и так тобой горжусь, — говорит Малинин с лёгким смешком… облегчения?       Да, точно облегчения. Посреди бесконечной вереницы событий и эмоций он наконец нашёл это спокойное, уютное место, где можно расслабиться и не думать. Где можно побыть собой и не изображать крутого спортсмена, суперзвезду или любую другую личность, которую приписывали ему люди. Побыть собой, просто Ильёй, которого любят и поддерживают невзирая на результаты.       Когда-то давно, когда Малинин предпринимал активные попытки бороться с приступами паники, Петя рассказал ему о технике «комфортного места». Нужно было сесть, желательно на стул или кресло, плотно поставить ноги на пол, положить руки на подлокотники и закрыть глаза. Сжать, чтобы прочувствовать каждую конечность, каждую мышцу, от фаланг пальцев ног до челюсти, от малоберцовой до лестничной мышцы. Представить такое место, такие обстоятельства, в которых тебе максимально комфортно, откуда не хочется бежать, а хочется остаться подольше, причём представить детально, и свет, и запах, и звук. Здесь, обычно, у Ильи и начинались проблемы. По словам Петра, человек в таком состоянии должен войти в некий транс, максимально расслабиться и успокоиться, а дыхание и сердечный ритм замедлиться, а тревога — отступить. Сколько бы он себя ни представлял, и дома с кошками, и с мамой в машине, и с друзьями по катку в номере отеля — техника на нём почему-то не работала. Сейчас он вдруг понял, почему. Потому что жёлтый, тусклый и мигающий свет настольной лампы, потому что гулкий звук от работающей вентиляции и капающая вода из крана, потому что запах отсыревшего бетона и вздувшегося линолеума вперемешку с морозным, влажным воздухом из окна; потому что тепло тела рядом, что чувствуется через толстовку, и были для него «комфортным местом».       — Можно тебя поцеловать? — тихий, немного хриплый голос Петра вырывает Илью из транса. Он смотрит прямо в глаза с осторожной надеждой.       — Почему спрашиваешь? — они переходят на шёпот.       — Не хочу, чтобы ты думал, что я на тебя наседаю.       Глаза в полумраке кажутся тёмными, почти чёрными, только в глубине поблёскивает что-то зелёное, как бутылочное стекло на солнце. Они так близко, что кажется, будто можно пересчитать его ресницы. От ощущения этой близости кружится голова, причём с такой силой, что он вот-вот потеряет сознание. Пальцы на коленях инстинктивно сжимаются в кулаки так, что ногти впиваются в ладони.       Илья тихо смеётся — нервно, но тепло.       — Спроси ещё раз, — говорит он.       — Можно тебя поцеловать?       — Да.       Пётр не торопится, лишь смотрит на Илью тяжело и нежно одновременно, будто запоминает каждую черту. Медленно поднимает руку и осторожно, почти невесомо касается пальцами его щеки, пуская по телу электрический ток. Кожа лица горит, и прохлада его рук приносит приятное облегчение. Он проводит большим пальцем по скуле, потом по нижней губе, едва касаясь, как будто пробует, проверяет. Илья непроизвольно прижимается к его ладони и тут же пугается своей смелости. Мурашки шквалом бегут по спине, от копчика до затылка, заставляя волосы встать дыбом. Он задерживает дыхание, боясь спугнуть этот момент.       Илья закрывает глаза и чувствует, как в темноте век мир ощущается острее. Ощущает сначала дыхание, от которого становится теплее на губах, потом – лёгкое прикосновение носа к своей щеке, и губ, сухих, чуть шершавых, но мягких. Поцелуй, чуть смазанный и неуверенный, почти невесомый, приходится на уголок губ. Пётр пробует, ищет правильное место, а Илья щекой чувствует, как дрожат его ресницы. Дрожат мелко, часто, почти судорожно, и это что-то такое… живое, настоящее, невыдуманное. Собственное сердце пропускает удар, а потом начинает истерично биться где-то в горле, не давая дышать.       Он наклоняется чуть больше, и губы встречаются полностью. Илья чувствует вкус, сладкий, от какой-то газировки или жвачки, и ещё что-то своё, Петровское, что вряд ли получится описать словами. Что-то такое, от чего голова идёт кругом. Он приоткрывает свои губы, и поцелуй становится глубже, но всё ещё осторожным, всё ещё пробующим. Рука скользит с щеки на затылок, пальцы перебирают короткие волосы, а вторая рука находит своё место на шее. Мурашки пробирают насквозь: каждый позвонок, каждую клетку тела, и Малинин вздрагивает от прикосновения, от того, как это приятно. Сам поднимает руку, пальцы поначалу не слушаются, дрожат и не гнутся, и кладёт на плечо Петра, чувствуя под тканью толстовки твёрдые мышцы, тепло тела. Сердце вдруг падает куда-то в желудок, но это падение не страшное, не пугающее. Вот они какие на самом деле, эти бабочки.       В комнате тихо, только дыхание, чуть учащённое, прерывистое, и всё тот же гул вентиляции слегка нарушают тишину, но не мешают умиротворению и спокойствию, повисшим в комнате.       — Ты останешься? — тихо выдыхает Петя прямо в губы, и Илья робко кивает.

***

      Редкий утренний свет пробивается сквозь приоткрытые шторы, тонкой линией огибая лицо Ильи и скользя по светлым, пепельно-белым волосам, что рассыпаны на подушке. Малинин, словно кот, лениво приоткрывает тяжелые, немного опухшие веки. Ресницы слиплись после сна. Он моргает, привыкая к свету, и пробегается замыленным после сна взглядом по комнате. Куртка с эмблемой сборной всё ещё висит на стуле, там, куда он её, собственно, и бросил ночью, прямо на бело-голубую ветровку нейтрального спортсмена. На тумбочке, где ещё недавно горела настольная лампа, лежит телефон, но не его, Петра, и блистер с какими-то таблетками. В комнате тихо, лишь шум бродящих по коридору спортсменов, голосов и смеха, да гул включённой в душе воды пробирается сквозь закрытую дверь ванной.       Он осторожно потягивается, будто проверяя, что все кости на месте, мышцы целы, а тело пережило пару часов сна на этой неудобной, дубовой кровати, и сбивает ногами запутанное покрывало. Спать в одежде и без того жарко, а с этим покрывалом, пусть и лёгким, тело разогревается до состояния лавы. Илья привстаёт на локтях, в поисках собственного телефона. Он щурится, вглядываясь в полумрак комнаты, и ощупывает карманы собственных джинсов, затем толстовки… вот он. Яркий свет экрана неприятно режет глаза. Шесть двадцать один утра. Ещё есть время, чтобы вернуться в собственный номер, ополоснуться и удрать на тренировку. Он снова откидывается на подушку и зарывается в неё носом, вдыхая оставшийся на ней запах чужого тела. Боже, как же хочется спать.       Защелка на двери ванной открывается с резким звуком, и в комнате появляется Пётр в белой футболке, съехавшей на одно плечо, и с полотенцем в руках. Волосы его слегка влажные после душа, мокрые у корней и влажные на концах. Возможно, он успел посушить их феном, пока Малинин пытался раздуплиться.       — Доброе утро, — улыбается он и слегка ударяет Илью по бедру полотенцем. — Вставай, на тренировку опоздаешь.       Малинин издаёт какой-то нечленораздельный звук и снова приподнимается на локтях. Надо идти, время и правда поджимает.       — Как спалось? — буднично спрашивает Гуменник, расхаживая по комнате в поиске собственных вещей.       — Хуже не бывает, — измученно стонет Илья. — Что же за матрасы у них тут такие… жёсткие.       — Ты поэтому отключился вчера посреди разговора? — хмыкает Петя. — Спал, как убитый. — Он прикусывает зубами резинку и пытается заплести косу из своих длинных, темных волос. Получается плохо. Пряди выскальзывают из пальцев, а коса распадается на середине.       — Тебе помочь? — Он садится на кровать и свешивает ноги, носки касаются пола.       — А ты у нас мастер по причёскам?       — Обижаешь, — улыбается Илья. — У меня младшая сестра, так что опыт есть.       Гуменник улыбается в ответ, послушно садясь на пол между ног Ильи, и отдаёт ему резинку через плечо.       — Ну, попробуй.       Малинин пальцами, словно расчёской, разделяет мягкие волосы Петра на пряди. Они пусть и густые, но тонкие, скользят между пальцев, как шёлк. Всё ещё немного влажные и пахнут дешёвым отельным шампунем. Пальцы резво двигаются по прядям, формируя аккуратную причёску. Коса лежит ровно, спускается по спине, касается воротника футболки. Пётр так невозможно близко, что Илья видит, как бьётся жилка на его шее.       Он не думает. Просто наклоняется.       Легонько, почти невесомо губами касается шеи Петра. Целует то место, где бьётся пульс, где кожа особенно тонкая, чуть загорелая, пахнущая шампунем и горячей водой.       Гуменник замирает, и всё его тело напрягается буквально на одно мгновение. Под собственными губами чувствуется, как кожа покрывается мелкими, частыми мурашками, от ворота футболки до самой челюсти. Гуменник осторожно выдыхает, но не двигается.       Малинин отстраняется, медленно, нехотя. Губы горят, а щёки заливаются краской, до ушей, до шеи.       — Илья… — шепчет он своим немного хриплым голосом.       Он встаёт с кровати, хватает куртку со стула и направляется к двери. Ноги ватные, сердце колотится где-то в горле. Находит свои кроссовки, натягивает их, не завязывая шнурки. Пётр всё ещё сидит на полу и не двигается, лишь немного растерянно смотрит на Илью.       — Я пойду, — говорит Илья, и его голос ровнее, чем он ожидал. — Надо на тренировку уже.       Пётр кивает.       — Да, — тихо говорит он. — Иди.       Коридор, на удивление, пуст, только лампы горят да вентиляция гудит, а значит, получится проскочить незамеченным. Пётр так и сидит на полу, и утренний свет из окна падает на его лицо, высвечивает скулы и отражается блеском в глазах.       — Ещё увидимся? — спрашивает он.       — Увидимся, — отвечает Илья и выходит.       Дверь закрывается за ним мягко, едва беззвучно, и почти сразу запирается на защёлку.       Илья идёт по коридору, и шнурки его кроссовок гулко хлопают по вздувшемуся линолеуму. Странное, тёплое, немного пульсирующее чувство разливается по груди. Блять, надо было себя контролировать. Он не может так резко отпускать себя. Иначе можно наделать ошибок.       Да только улыбка не сходит с лица.

***