Няня для волчонка. Каникулы на природе.

Pov. Димка. Если честно, когда взрослые говорят слово «отпуск», они обычно врут, нет, серьёзно. Они рассказывают про отдых, тишину, свежий воздух, красивые закаты и спокойствие, а потом берут с собой Валика и всё, на этом спокойствие заканчивается. Мы приехали в деревню поздно вечером. Дом был большой, старый, с деревянной верандой и огромным садом за забором. Где-то стрекотали кузнечики, пахло травой, яблоками и рекой. Мне сразу понравилось. Марсик носился по двору с динозавром Дино и проверял, можно ли в деревне стать ещё более знаменитым, Юми пытался поймать курицу, курица побеждала, Дан снимал это на телефон, отец сидел на крыльце и пил кофе, Дамир молча наблюдал за происходящим с таким видом, будто уже заранее знал итог битвы человека и курицы, а Валик выяснял у хозяев дома, почему интернет работает на две полоски вместо четырёх, то есть отпуск начинался идеально. На следующее утро меня отправили в воскресную школу, не потому что я очень хотел, просто взрослые решили, что детям полезно общаться со сверстниками. Это их любимая фраза, обычно после неё происходят самые странные вещи. Школа находилась рядом с местной обителью, старое каменное здание с высокой колокольней, там было тихо, очень тихо, даже слишком. Мне не нравятся места, где тихо настолько, что слышно собственное дыхание, кажется, такие места всегда что-то скрывают. Я шёл по двору, рассматривая цветы и старые деревья, когда впервые увидел его. Он сидел на каменной скамейке возле стены, один. Высокий парень лет пятнадцати или около того, но не старше шестнадцати точно. Я плохо определяю возраст взрослых, а все, старше двенадцати, автоматически кажутся мне взрослыми. У парня были тёмные волосы, худое лицо, слишком худое и очень странные глаза. Не злые, скорее усталые. Так смотрят люди, которые давно перестали ждать чего-то хорошего. Он сидел совершенно неподвижно, будто статуя, будто вообще не принадлежал этому месту и я сразу понял кто он, значит это о нем меня предупреждали... Сам не знаю почему, но я подошёл ближе. Парень поднял взгляд и посмотрел на меня так, словно заранее ненавидел весь мир. -- Чего тебе? -- Спросил он. Голос был хриплый, неприветливый. Я задумался и честно ответил: -- Пока не знаю. Мне, вроде, ничего от тебя не нужно. Он нахмурился и грубо сказал: -- Тогда отвали. -- Хорошо. Я развернулся, сделал три шага, потом остановился и вернулся обратно. -- А как тебя зовут? Парень тяжело вздохнул, так вздыхают люди, которым очень хочется кого-нибудь придушить. -- Артём. -- А меня Дима. -- Поздравляю. -- Спасибо. Ну да, у нас состоялся крайне содержательный разговор. Он смотрел на меня, словно пытался понять, нормальный я или нет. Судя по выражению лица, выводы его не обрадовали. -- Ты всегда такой? -- наконец спросил он. -- Какой? -- Странный и бесстрашный до глупости. -- Да. -- Понятно. После этого он отвернулся, давая понять, что разговор окончен, но мне почему-то не хотелось уходить, потому что я уже видел такие глаза раньше у взрослых, которым сильно не повезло в жизни. У Дана, Юми, иногда у Валика, особенно ночью, когда они думали, что никто не смотрит. Это были глаза людей, которым когда-то сделали очень больно и они не знают, как жить дальше. Именно поэтому я просто сел рядом, молча. Артём посмотрел на меня, потом на дорожку, по которой я должен был свалить в светлое будущее, потом снова на меня. -- Ты глухой? -- наконец спросил он. -- Нет. -- Тогда почему не ушёл? -- Не хочу. -- Почему? -- Тебе грустно, - просто ответил я. Он замер, совсем, словно перестал дышать, апотом вдруг усмехнулся, очень нехорошо и сказал: -- Ты даже не представляешь насколько. Несколько секунд мы молчали. Потом я спросил: -- Это правда? -- Что? -- Что ты пытался убить отца? Улыбка исчезла мгновенно, будто её никогда не было. Ветер шевельнул листья над нашими головами. Где-то вдали звонил колокол. Артём смотрел прямо перед собой. -- Откуда ты знаешь? -- тихо спросил он. -- Меня предупредили, чтобы я не подходил к тебе, там, в администрации, показали твое фото. Так это правда? -- Правда, -- просто сказал он. Я ожидал чего угодно: отрицания, злости, крика, но не этого спокойствия. Он сказал это так, словно говорил о погоде, будто давно уже устал оправдываться. -- Почему ты это сделал? Очень долго он ничего не отвечал, настолько долго, что я уже решил, что вопрос останется без ответа. Но потом он тихо произнёс: -- Потому что однажды понял, что если не убью его, он убьёт меня. И вот тогда мне стало страшно, не из-за Артёма, а из-за того, каким голосом это было сказано. Потому что так не врут, так говорят только правду, очень страшную правду. Я посмотрел на него внимательнее, на синяки, которые ещё не до конца исчезли на запястьях, на тонкие шрамы, на впалые щёки, напряжённые плечи, и внезапно понял одну простую вещь. Взрослые опять солгали. Они сказали: «Озлобленный подросток». «Трудный ребёнок». «Напал на отца, никогда не подходи к нему, малыш, если не хочешь проблем». Но почему-то никто не сказал, что этот самый страшный подросток выглядит так, будто весь мир бил его много лет подряд. И внезапно мне стало его ужасно жалко, настолько жалко, что внутри что-то болезненно сжалось. Артём заметил мой взгляд. -- Только не начинай. -- Что? -- Жалеть меня. -- Поздно, я уже начал, -- просто сказал я. -- Чёрт, вот всегда я опаздываю, -- вздохнул он, а я улыбнулся. Он закатил глаза и впервые за всё время уголок его губ едва заметно дрогнул, совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, потому что именно тогда я понял: я обязательно с ним подружусь, даже если он против, особенно если он против, потому что все самые важные люди в моей жизни тоже сначала сопротивлялись, в потом почему-то становились семьёй. Если честно, я сразу понял, что Артём будет сопротивляться, очень сильно и жестоко, сделает все, чтобы не начать дружить, жить, и быть нормальным. Некоторые люди похожи на бездомных котов: если попытаться взять их на руки — расцарапают до крови, если предложить помощь — убегут. Да и сказать что-нибудь доброе нельзя — посмотрят так, будто ты оскорбил всю их семью до седьмого колена. Артём был именно таким, поэтому на следующий день я пришёл снова и ещё через день тоже, и через день после этого. Каждый раз происходило примерно одно и то же. Я находил его где-нибудь в обители, иногда возле старого колодца, иногда в саду или на берегу речки за церковью, садился рядом и начинал болтать, в основном сам с собой, потому что Артём разговаривал примерно как очень злой холодильник. Коротко, холодно и явно мечтая отключиться от электричества навсегда. -- У нас дома живёт динозавр. Молчание. -- Его зовут Дино. Молчание. -- У него есть костюм, правда, он не его, а медведя Арнольда, но тот с ним поделился. Молчание. -- И ещё у Дино есть личный холодильник. Артём наконец поднял взгляд. -- Что? -- тихо спросил он. -- Личный холодильник у него есть, говорю, и этот холодильник даже приехал с нами сюда, в деревню. -- Зачем динозавру холодильник? -- Потому что он знаменитость. Артем несколько секунд смотрел на меня, потом отвернулся, но я успел заметить, что он едва заметно улыбнулся, первый раз по-настоящему. Именно тогда я понял, что победа близко, очень близко. Через неделю он уже не пытался выгнать меня сразу и даже начал отвечать, иногда даже целыми предложениями, а однажды произошло вообще невероятное, он сам заговорил, первым. Мы сидели возле реки, солнце медленно садилось за холмы, вода переливалась золотом. Артём бросал в реку мелкие камешки, я ел яблоко и жизнь была прекрасна. -- Твой отец хороший? -- вдруг спросил он. Я чуть яблоком не подавился, потому что вопрос прозвучал неожиданно, очень. -- Который? -- Любой. Я задумался, потом честно ответил: -- У меня их много. Артём посмотрел на меня и медленно спросил -- В смысле много? -- Ну, Миша, это мой отец, настоящий, биологический. -- Потом Игорь -- омега отца, Дан, Юми, Валик иногда ведёт себя как отец, правда, очень нервный отец. Ещё есть Дамир, хотя он скорее напоминает древнего дракона. -- Это ненормально, -- с трудом сдерживая смех сказал Артем. -- Зато удобно. Если мне что-то нужно, у меня всегда есть куда пойти со своей просьбой, и если мне отказывают в одном месте, то в другом обязательно соглашаются. Артем тихо фыркнул, а потом снова посмотрел на реку. -- Повезло тебе. Сказано это было тихо, почти шёпотом, но я услышал и почему-то сразу стало грустно, потому что я вдруг понял. Он не завидует нашему дому, деньгам или статусу, он завидует тому, что у меня есть взрослые, которые любят меня, вот и всё. Самой обычной вещи на свете, той самой, которую большинство людей даже не замечает. Некоторое время мы молчали, потом я спросил: -- Ты скучаешь по маме? Артём застыл, сразу, как животное, услышавшее выстрел. Я уже хотел извиниться, но он неожиданно ответил: -- Нет. Сказано это было так твердо и уверенно, что мне опять стало не по себе. -- Почему? -- спросил я тихо. -- Потому, что ей на меня всегда наплевать было, -- тихо сказал он. -- Отец издевался надо мной все эти годы, а она ничего не делала, просто смотрела, а иногда даже его поощряла, говорила, что он правильно поступает, что со мной так и надо, мол, по-другому я не понимаю. Я молчал потрясенный, не в силах поверить, что такое бывает. Хотя, если вспомнить моего биологического папу, Вита, ничего удивительного в этом нет, он такой же был, а может, ещё и хуже. -- Понятно, -- просто сказал я, -- тогда знаешь что? -- Что? -- с внезапным интересом отозвался Артем. -- Давай, ты ко мне в гости придёшь сегодня вечером? Мы шашлыки жарить будем на лужайке перед домом, вкусные, вот увидишь, тебе понравится. Познакомишься с нашими, поиграешь с Марсиком, вкусно покушаешь. -- Меня не отпустят, -- просто сказал он, -- я «невыездной». И вообще, у меня сегодня порка, профилактическая, вон на том дубу, видишь? Он протянул руку, и указал на огромное старое дерево, возвышающееся прямо напротив нас. В сердце что-то нехорошо дрогнуло. -- В смысле — порка?! -- у меня аж дыхание перехватило. Я уставился на этот дуб, и он показался мне огромным, чёрным монстром из кошмаров. -- Они не имеют права! Это же... это же каменный век! Сейчас детей не бьют, это законом запрещено. Артём лишь криво усмехнулся, пряча руки в карманы потёртой куртки. -- В монастырском приюте свои законы, мелкий. Отец-настоятель считает, что дурь из меня выбивать надо регулярно, причем не ремнем. Профилактика мятежного духа, понимаешь? Так что иди домой, Дима. И больше не приходи. Нам обоим влетит, за себя я не боюсь, а вот тебя жалко, маленький ты ещё и глупый. Я хотел сказать ещё что-то, хотел крикнуть, что мой папа Миша или Дамир ни за что этого так не оставят, но не успел. Сзади хрустнула ветка. Из-за кустов сирени показался местный эконом — грузный мужчина с вечно недовольным лицом и тяжёлыми чётками в руке. За ним маячили двое крепких послушников. -- Вот ты где, звереныш, -- громовым басом выдохнул эконом, буравя Артёма злым взглядом. -- Опять чужим детям голову морочишь? А ну, пошёл в келью, настоятель ждёт! Артём даже не вздрогнул. Он медленно поднялся, бросил на меня быстрый, почти умоляющий взгляд — мол, уходи, пожалуйста, -- и послушно побрёл к главному корпусу. Эконом повернулся ко мне, и его лицо мгновенно расплылось в фальшивой улыбке: -- А тебе, мальчик, здесь не место. Ступай-ка за ворота. С этим волчонком общаться строго-настрого запрещено, администрация твоему отцу ясно дала понять, да и тебя ведь предупреждали. Мы тебя сами до дома проводим, от греха подальше. Меня буквально под локти вывели за ворота обители и усадили в старый монастырский «уазик». Я молчал всю дорогу, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Внутри всё кипело от злости и подступающих слёз. Уазик затормозил у нашего забора, подняв тучу пыли. Из машины меня передали прямо в руки озадаченному Игорю. Эконом, слащаво улыбаясь, что-то быстро зашептал отцу, который как раз вышел на крыльцо с полотенцем через плечо. Из обрывков фраз я услышал только: «...недосмотр... опасный субъект... покушение на родителя... держите малого подальше». Когда машина уехала, во дворе воцарилась зловещая тишина. Семья как раз собиралась у мангала. -- Димка, это что сейчас было? -- Отец нахмурился, переводя взгляд с ворот на меня. -- Какой опасный субъект? С кем ты там в этой школе связался? -- Нам в сельсовете сразу сказали, -- подал голос Дан, отрываясь от телефона. -- Там в приюте при обители учится пацан, который собственного отца чуть не зарезал. Дима, ты с ним, что ли, тусовался? Ты нормальный вообще? -- Он опасен, Дим, -- мягко, но строго добавил Игорь, качая головой. -- У него же психика сломана. Мало ли что ему в голову взбредёт? Валик, крутившийся рядом с шампурами, аж подпрыгнул: -- Нет, ну это финиш! Мы приехали отдыхать! Я еле выбил эти две полоски интернета, а ты решил подружиться с малолетним маньяком?! Димка, головой думай! Взрослые шумели, наперебой высказывая свой ужас и возмущение. Они говорили правильные, логичные вещи, но перед моими глазами стояли худые, искусанные губы Артёма и его шрамы на запястьях. -- Хватит! -- заорал я так, что Юми, собиравшийся в очередной раз атаковать курицу, замер на месте, а Марсик выронил своего динозавра. Все замолчали. На меня смотрели с изумлением — я редко повышал голос. -- Вы ничего не знаете! -- из глаз всё-таки брызнули слёзы, но я даже не стал их вытирать. -- Вы верите словам этих... Артём не маньяк! Его отец... он монстр! Он избивал его всю жизнь, морил голодом, а мать просто смотрела и радовалась! Артём защищался! Если бы он не ударил его тогда, этот урод просто убил бы его! У него шрамы, пап. У него синяки. Он худой, как скелет. И его сейчас... прямо сейчас там, за забором, собираются пороть у какого-то дуба! Профилактически! Как скотину! Двор погрузился в мёртвую тишину. Валик медленно опустил шампур. Юми нахмурился, его весёлость испарилась в секунду. Дамир, до этого молча сидевший в тени веранды, медленно поднялся. Его глаза сузились, став похожими на два янтарных лезвия. -- Порка? -- тихо, с опасной долей вежливости переспросил Дамир.-- В двадцать первом веке? Ребёнка? -- Ой, -- скривился Юми, -- можно подумать нас не пороли в заведении, и было это тоже, смею напомнить, в двадцать первом веке. -- Ну, ты не сравнивай, -- поморщился Дамир, -- мальчишка-то свободный, на него контрактов не составляли. -- Биологическим отцом Артема является отец-настоятель, -- неожиданно заявил Юра. -- Он просто скрывает правду от посторонних, но местные в курсе, со мной этой новостью молочница поделилась. -- Биологический отец, значит, отец-настоятель? -- Валик медленно снял с плеча полотенце, такое же как у отца, вот что значит близнецы, и бросил его на стул. Лицо его потемнело, а в глазах зажёгся тот самый огонь, который появлялся всегда, когда кто-то пытался обидеть его семью. -- Игорь, Димку в дом. Остальные — в машины. -- Я с вами! -- крикнул я, цепляясь за куртку Игоря. -- Я знаю, где этот дуб! Без меня вы будете долго искать, там огромная территория! Игорь посмотрел на отца, тот коротко кивнул: -- Сажай его в свою машину. Поехали. Быстро. Два наших внедорожника влетели на территорию обители, взвизгнув тормозами прямо у центральных ворот. Местный сторож даже не успел прийти в себя, как Дамир просто отодвинул его в сторону одним движением руки. Я бежал впереди, указывая дорогу через яблоневый сад к реке. Мы выскочили на поляну как раз вовремя. Картина была страшной. Возле огромного старого дуба стоял Артём. Его куртка валялась на траве, рубашка была разорвана на спине. Рядом стоял тот самый эконом с толстой кожаной плетью в руках, а чуть поодаль, сложив руки на животе, с абсолютно холодным, праведным лицом возвышался сам отец-настоятель — высокий седой мужчина в чёрной рясе. -- Ибо гордыня твоя -- смертный грех, сын мой, -- монотонно вещал настоятель. -- Прими наказание с покорностью. Но Артём... Артём не выглядел покорным. В его глазах, всегда таких усталых и потухших, сейчас горело бешеное, дикое пламя. Когда эконом замахнулся, Артём вдруг резко перехватил его руку. Силы были равны, подросток тяжело дышал, но держал крепко. -- Хватит, -- прохрипел Артём, глядя прямо в глаза отцу. -- Больше. Ты. Меня. Не. Тронешь. -- Ишь, заговорил! Держи его! -- крикнул эконом двум послушникам. -- А ну, назад пошли! -- рявкнул Дан, первым вылетая на поляну. Вслед за ним из-за деревьев вышла вся наша мужская компания. Отец шёл впереди, и вид у него был такой, будто он готов в одиночку разнести эту обитель по кирпичикам. Юми и Валик встали по бокам, блокируя послушников. Настоятель нахмурился, его святость мгновенно сменилась властной злостью: -- Кто вы такие? Это закрытая территория! Прекратите беззаконие, это мой сын, и я... -- Ты не отец, ты тварь, -- отрезал отец, подходя вплотную и закрывая Артёма своей широкой спиной. -- Дан, куртку парню накинь. Дамир сделал шаг вперёд, и от его тяжёлого, давящего взгляда эконом выронил плеть, сделав три шага назад. -- Если хоть одна живая душа в радиусе ста километров ещё раз поднимет руку на этого мальчика, — очень тихо, но так, что у всех присутствующих побежали мурашки, произнёс Дамир, -- я лично позабочусь о том, чтобы эта обитель стала историческим памятником. Разрушенным. Вы меня поняли, святой отец? Настоятель побледнел. Он попытался что-то сказать про полицию и закон, но Валик, шагнув вперёд, уже вовсю тыкал экраном телефона ему в лицо: -- Давай, звони в полицию! Звони! Я уже три фонда по правам несовершеннолетних Альф на уши поднял, прокуратуру и прессу! У меня стрим идёт, вас прямо сейчас вся страна смотрит, «святоши» вы недоделанные! Артём стоял, завернутый в куртку Дана, и удивлённо переводил взгляд с отца на Дамира, потом на Валика. Он явно не понимал, что происходит и почему эти чужие, шумные, странные взрослые ринулись за него в бой. Я подошёл к нему и тихонько дёрнул за край куртки. -- Я же говорил, что у меня много отцов, -- шёпотом произнёс я, улыбаясь во весь рот. -- И они очень не любят, когда обижают моих друзей. Артём посмотрел на меня. Его плечи, напряжённые донельзя, впервые за долгое время расслабились. Он шмыгнул носом, отвернулся, скрывая накатившие слёзы, и впервые не стал язвить. -- Пойдём домой, пацан, -- отец мягко положил руку Артёму на плечо и слегка сжал его. -- Шашлык остывает. А с твоими «родственниками» завтра уже другие люди разговаривать будут. По-взрослому. -- В смысле, -- Артем удивлённо посмотрел на него, -- вы меня... с собой зовёте? Но зачем? -- Затем, что когда-то я был на твоём месте, -- вздохнул отец, -- и я пообещал тогда, что обязательно буду защищать подростков попавших в беду от несправедливости, когда вырасту. Как ты видишь, я вырос и теперь должен выполнить своё обещание. Ты не переживай, жить тебе с этой скотиной, -- кивнул он на настоятеля, -- не придется точно. Тебе ж семнадцать есть уже? -- Нет, -- грустно вздохнул Артем, -- мне пятнадцать всего. Если б мне было семнадцать, только б меня и видели. -- Ну... Не тринадцать, уже хорошо. Ты не переживай, у нас вон Дамир Академией заведует, найдется и тебе в ней место, но это осенью уже, а лето с нами проведешь, отдохнёшь как следует, расслабишься. Или, может, хочешь здесь остаться? -- Нет! -- Артем вскрикнул так, что Дан садящийся в машину, аж телефон уронил. -- Я не хочу оставаться здесь, я куда угодно поеду, лишь бы от него подальше. -- И он кивнул на настоятеля. -- Ну и решили тогда, -- заулыбался отец, -- поехали, парни, домой, я чего-то жрать хочу. И да, с завтрашнего дня вашу школу мой сын больше не посещает, -- кинул он настоятелю. И мы уехали. Вот так, просто. Никто, естественно, и не думал нас останавливать, и очень скоро мы были дома. Нас встречали Игорь с Марсиком на руках и Юра с огромным тортом, который впрочем уже надкусили чьи-то шаловливые зубки. -- А мы вот тут вкусного напекли, -- улыбнулся Юра. -- Добро пожаловать домой, Артем. Артем смотрел на творящийся вокруг бедлам, и в его глазах стояли слезы. Кажется, только сейчас он понял, что теперь у него есть дом, и он был этому очень, очень рад.