Пульс

Лина просидела на кухне до трёх ночи. Не потому что боялась. Нет, страх остался где-то наверху, у раковины, вместе с голосом сестры. Она ждала, потому что хотела, чтобы дом успокоился. Чтобы все жильцы заснули, перестали шуметь, дышать, смывать воду, ходить по этажам. Чтобы она и дом остались вдвоём. Ровно в три ноль-ноль Лина встала. Надела старые джинсы, толстую кофту, взяла фонарик — не тот, что в телефоне, а настоящий, мощный, с запасными батарейками. Сунула в карман складной нож. Бесполезно против стен, но на руке тяжесть оружия успокаивала. Выходя из квартиры, она обернулась. Фотография сестры висела ровно. Сухо. Как будто ничего и не было. — Я вернусь, — сказала Лина пустой комнате. Дверь за ней закрылась сама. Тихо, без щелчка. --- Лестница в подвал находилась за лифтовой шахтой, в самом конце коридора первого этажа. Обычно туда вешали замок — коммунальные службы боялись, что жильцы полезут в технические помещения и потревожат «корни» дома. Замка не было. Лина посветила фонариком: петли, на которых он держался, были аккуратно срезаны. Не сломаны, не сорваны — именно срезаны. Чистым, острым инструментом. Изнутри. — Ты меня ждала, — прошептала Лина, обращаясь к дому. Стены вокруг чуть дрогнули. Подтверждение. Она открыла дверь. Лестница уходила вниз круто, почти вертикально. Ступени были влажными, скользкими, покрытыми слизью, которая фосфоресцировала слабым зелёным светом. Лина ступила на первую ступеньку, и за её спиной лязгнуло — дверь захлопнулась сама. Темнота стала абсолютной. Фонарик выхватывал только маленький кусок реальности: ступенька, стена, снова ступенька. Лина считала шаги. Десять. Двадцать. Тридцать пять. На сороковой ступеньке лестница кончилась. Она стояла в помещении, которое невозможно было назвать подвалом. Это была пещера. Огромная, круглая, с куполообразным потолком, теряющимся в темноте. Стены здесь были живыми. Они двигались. Лина подняла фонарик выше и замерла. Вдоль стен, на разной высоте, в стенах спали люди. Они не были мертвы. Они не были погребены. Они были частью конструкции — наполовину выступали из плоти дома, как барельефы. Закрытые глаза, спокойные лица, ровное дыхание. Грудные клетки вздымались в такт — все одновременно, синхронно с пульсацией стен. — Матерь божья... — выдохнула Лина. Она подошла к ближайшему. Мужчина лет сорока, в рабочем комбинезоне, вросший в стену по пояс. Из его спины, прямо под лопатками, тянулись тонкие трубочки — капилляры, уходящие вглубь плоти. Он дышал. Питался. Жил. — Ты меня слышишь? — спросила Лина. Мужчина не открыл глаз. Но его губы чуть шевельнулись: — Мы все здесь... мы дома... Голос звучал не изо рта. Он шёл прямо из стены. Лина отшатнулась и побежала вдоль стены, вглядываясь в лица. Женщины. Старики. Двое детей — мальчик и девочка, лет десяти, вросшие рядом, держащиеся за руки окаменевшими пальцами. И вдруг она остановилась как вкопанная. Там, в самом конце зала, в нише, подсвеченной мягким биолюминесцентным светом, спала она. Тонкое лицо, светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, родинка над губой. Та самая, которую Лина помнила с детства, которую целовала в щёку, когда они были маленькими, когда мир был простым и дома были просто домами. — Аля... — голос Лины сорвался. — Аля! Сестра открыла глаза. Они были мутными, голубыми, как у новорождённого котёнка. Несколько секунд она смотрела на Лину без узнавания. А потом губы дрогнули в улыбке. — Ты пришла... — голос Али шёл прямо из стены, из глубины, он вибрировал в груди Лины, проникал под кожу. — Я знала, что ты придёшь... — Что они с тобой сделали?! — Лина рванулась к сестре, схватила её за плечи, потянула. Плоть Али была тёплой, мягкой, живой. Но она не поддавалась. Лина потянула сильнее, и сестра закричала. Заорала так, что зал наполнился вибрацией, стены загудели, все спящие в стенах люди открыли глаза разом — десятки, сотни глаз в темноте уставились на Лину. — Не трогай! — голос Али стал чужим, низким, древним. — Я часть его. Я часть дома. Если ты вырвешь меня — я умру. Лина отпустила руки. Сестра обмякла, тяжело дыша. Глаза других людей снова закрылись — они ушли обратно в сон, в питательный сон, который дарил им дом. — Что это за место? — спросила Лина шёпотом. Аля улыбнулась. Настоящей улыбкой, той самой, которую Лина помнила. — Это детская. Мы дети города. Он нас растит. — Город не может растить людей. Вы не растения. — А кто сказал, что мы теперь люди? Лина молчала, вглядываясь в лицо сестры. Оно было родным. И одновременно чужим. За пять лет Аля почти не изменилась внешне — та же кожа, те же глаза. Но внутри... внутри что-то другое. Что-то, что смотрело на Лину из глубины этих голубых глаз и не мигало. — Я вытащу тебя, — твёрдо сказала Лина. — Я найду способ. Аля покачала головой. Медленно, печально. — Не надо. Мне здесь хорошо. Нас здесь любят. Ты не представляешь, каково это — когда стены тебя обнимают каждую ночь. Когда дом дышит с тобой в такт. Это лучше, чем люди. Люди предают. А стены — нет. — Я тебя не предавала. — Ты ушла. Ты искала меня пять лет, но ты жила там, наверху. А я здесь. И здесь мой дом теперь. Аля подняла руку — свободную, не вросшую — и коснулась стены рядом с собой. Стена отозвалась: потеплела, засветилась мягким розовым, прильнула к её ладони, как кот к хозяину. — Видишь? — прошептала Аля. — Он любит меня. По-настоящему. Лина почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от ужаса. От ревности. — Я тоже тебя люблю, — сказала она. Аля посмотрела на неё долгим, странным взглядом. — Тогда оставайся с нами. Стены вокруг задвигались. Из пола, из стен, из потолка потянулись тонкие щупальца — нежные, розовые, пульсирующие. Они тянулись к Лине, гладили её по ногам, по рукам, по лицу. — Что это? — Лина попятилась. — Это приглашение. Дом говорит: ты можешь стать нашей. Ты можешь никогда не уходить. Мы будем вместе. Всегда. Щупальца стали настойчивее. Одно обвилось вокруг лодыжки. Второе — вокруг запястья. Они были тёплыми, мягкими, почти ласковыми. Но Лина чувствовала, как под этой лаской пульсирует чудовищная сила. Она рванулась, выдернула руку. Щупальце обиженно дёрнулось и отпустило. — Я вернусь, — сказала Лина, пятясь к лестнице. — Я вернусь за тобой. Но не так. Аля смотрела на неё всё теми же мутными глазами. — Ты пожалеешь. Там, наверху, холодно. А здесь тепло. Лина побежала вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, сдирая руки о перила. Сзади, из темноты, доносился голос сестры — тихий, певучий, затухающий: — Тепло... здесь тепло... вернись... ве-ерни-и-ись... Дверь наверху поддалась с третьего удара плечом. Лина вывалилась в коридор первого этажа, жадно хватая ртом воздух. Воздух был холодным, обычным, пах пылью и подъездной сыростью. Она прислонилась к стене и сползла по ней на пол. Стена под её спиной была обычной — бетонной, холодной, мёртвой. Но Лина знала правду. Она чувствовала, как глубоко внизу, под её ногами, бьётся огромное сердце. Оно звало её. Оно ждало. --- Конец третьей главы.