Два храбрых ахейца

      

Песнь восьмая. Скорбь.

      

Кубанский Казачий хор – Горить Моє Серце

      Наверняка вы когда-нибудь думали о том, что интересно было бы побывать на собственных похоронах. Посмотреть, кто придет туда, что они будут говорить, станет ли хоть кто-нибудь плакать. Но я хочу сказать, что если у вас есть хоть кто-то на этой земле, кто вам не безразличен, а им не безразличны вы, то я категорически не советую смотреть на то, что будет после вашей смерти. Чужое горе иногда тяжелее переживать, чем даже свое собственное, особенно когда вы сами стали его причиной. А если ко всему прочему близкий человек начнет в вашей смерти винить себя, то смотреть на это уж точно станет сродни пытке.       Крош прибежал в лагерь со скоростью быстроногого Ахиллеса. Не знаю, что вело его, видимо какое-то предчувствие. Новости о моей кончине уже успели распространиться среди мирмидонцев, но никто не спешил сообщать об этом своему предводителю, все только отводили взгляд.       Не найдя меня в палатке и поняв, что я ушел сражаться, он кинулся за своим оружием, но его тоже не было. Думаю, он сразу понял, что я сделал, потому что не стал никого даже расспрашивать, куда могли подеваться его меч, щит и доспехи. Крош выбежал из палатки и, видимо, собрался направиться в сторону сражения, чтобы бить врагов и защищать меня голыми руками, но тут увидел медленно идущих людей, которые несли мое тело. Вряд ли Крош с такого расстояния мог разглядеть, что именно они несут, и всё же он замер на месте, как будто уже все понял.       – Ёжик, – прошептал он, едва слышно.       Процессия приближалась.       – Ёжик! – на этот раз он закричал во весь голос и кинулся к ним.       Кто-то из воинов, принесших тело Патрокла, пытался что-то объяснить ему, но он их не слышал, и не видел, кто перед ним. Тело опустили на траву, и Крош упал рядом с ним на колени, обливаясь слезами, и гладя лицо мертвеца, который, казалось, мирно спал, и его смерть выдавала лишь зияющая рана, из которой уже не текла живая кровь. Доспехи Ахиллеса троянцы все же забрали. Забрали даже сделанную мной нелепую броню для ног. Но греки, рискуя жизнью, сумели отбить хотя бы тело для погребения.       Крош продолжал гладить труп то по волосам, то по лицу, то по груди, и все шептал: «Ёжик, Ёжик». Мне хотелось закричать что я здесь, я больше не в этом бездыханном теле, однажды мы снова будем вместе, да я, кажется, действительно кричал, но Крош не слышал и только продолжал повторять мое имя.       Окружавшие его воины, наверное, думали, что Ёжик – это такое милое прозвище, которое Ахиллес дал Патроклу при жизни, и вероятно, при других обстоятельствах они могли бы посмеяться над нами, но в этот момент никто не мог выдавить из себя даже тень улыбки.       – Почему? – закричал Крош, валясь на землю рядом с трупом и пряча лицо в ладонях. – Почему я не пошел вместо него? Это все я виноват, мы могли бы пойти вместе, и он остался бы жив.       – От судьбы не уйдешь, – кто-то попытался успокоить его, – раз это случилось, значит так было предначертано.       – Я не верю, – сказал Крош сквозь слезы, – не верю, что судьба могла так обойтись с ним. Он был лучше всех, так зачем забирать его? Все говорят о том, каким героем был Ахиллес, но посмотрите на Ёжика, он даже не пытался снискать себе славы, он ринулся в бой, просто чтобы спасти людей. А ведь он никогда не любил воевать. Он любил тихо сидеть дома с чашкой чая, поливать кактусы и сортировать свои фантики, или сидеть на пороге домика и смотреть на закат, думая о чем-то своем. Ёжик, – он лег Патроклу на грудь, – ты всегда был моим героем. Прости меня, что так вышло, прости…       После этого он уже не смог ничего говорить. Он лежал на груди у трупа, и никто не осмеливался его оттаскивать. Его слезы лились до поздней ночи, и даже тогда он продолжал лежать на земле, время от времени гладя тело по лицу, всхлипывая или посыпая голову пеплом. Если не считать этого последнего жеста, которому он, вероятно, научился у кого-то из ахеян, тоже скорбящих по своим товарищам, он снова был Крошем, моим Крошем. В его словах и действиях больше не было Ахиллеса.       К нему приходили мирмидонцы, приходили другие греки, пришли даже Менелай и Агамемнон, раненые и мрачные. Они пытались утешить Ахиллеса, но он ничего не отвечал им, и в конце концов его оставили в покое. Бой закончился, когда греки унесли тело Патрокла, а троянцы забрали его доспехи, поэтому в эту ночь было удивительно тихо. Никто из ахеян не праздновал отраженное наступление, все оплакивали павших воинов.       Оплакать Патрокла приходила Брисеида, она долго сидела рядом с Крошем, гладя его по голове и роняя слезы, пока наконец Агамемнон не потребовал, чтобы она возвратилась в его палатку.       Было уже почти утро, но на небе все еще ярко светила луна, в тишине был слышен шелест листьев и стрекот сверчков. Крош уснул прямо там, на земле, обнимая труп и продолжая лить слезы даже во сне. Вдруг тишину нарушили шаги, от которых он вздрогнул и поднял сонные заплаканные глаза к источнику звука. Перед ним стояла прекрасная темноволосая Фетида, окутанная таинственным сиянием, еще сильнее заметным в ночи.       – Не пристало величайшему герою дни и ночи валяться на земле, – сказала она, но ее голос в этот раз не звучал так строго, как в прошлый. Может быть, ей тоже было не чуждо сочувствие.       – Я больше не герой, – ответил Крош, не поднимаясь, и глядя на нее исподлобья, – я не хочу им быть. Да и что еще ты предлагаешь мне делать?       – Отомстить, конечно, – ответила она, слегка улыбнувшись, – ничто так не заглушает боль от потери, как месть тому, кто стал ее причиной.       – Я сам – причина всего, что произошло, – сказал он, вытирая глаза ладонью, – что же ты, хочешь, чтобы я убил себя? Так только дай мне меч, и я с радостью уйду из этого мира.       – Рано тебе покидать своих товарищей, – ответила она, – и я ведь говорю не о тебе. Ты что же, даже не поинтересовался, кто нанес твоему другу решающий удар?       – Кто? – Крош сел, наконец заинтересовавшись тем, что говорила Фетида.       – Кто же еще осмелился бы сразить одного из храбрейших греческих воинов, как ни сын Приама, блистательный троянский принц Гектор?       – Гектор, – Крош задумался, – да я готов хоть сейчас размозжить ему голову камнем, только вот он, пожалуй, прячется в стенах своего дворца.       Крош поднялся на ноги. Как ни горько мне было это видеть, видимо, он и правда решил искать утешение в мести. Ему было приятно винить в моей смерти кого-то, кроме себя. Хотя я и сам в этот момент почувствовал облегчение – во всяком случае он перестанет заниматься самобичеванием, снова сможет стоять на ногах, а не только кататься по земле. И все же мне не хотелось видеть, как его душу съедает ненависть. Если бы этого только можно было избежать! Но похоже, Крошем теперь вновь руководила судьба Ахиллеса, заставив забыть, кем он был до того, как попал на эту проклятую войну.        – Гектор выйдет на бой, – сказала Фетида, – рано или поздно ты доберешься до него. И тебе не придется биться с ним камнями, потому что я принесла тебе подарок.       Фетида взмахнула руками, и на земле перед Крошем появились золотые доспехи, меч и щит. Я никогда еще не видел ничего красивее. Они блестели, но кроме отраженного лунного света от них исходил еще и божественный свет. И прочностью, и красотой они явно превосходили то, что Крош носил раньше. Я вспомнил, как Карыч рассказывал нам, что доспехи и оружие Ахиллеса были по просьбе его матери выкованы самим богом Гефестом. Видимо, речь шла именно об этих доспехах.       Крош подошел и принялся рассматривать свой подарок, завороженный его сиянием. Дольше всего он глядел на щит, и я понимал почему – на щите были изображены земля, небо море, горы, и бесконечное число фигур людей и богов. Щит был большой, но я все равно поражался тому, как столько всего могло на нем уместиться.       Я вспомнил, как мы с Крошем видели на картинках предполагаемый щит Ахиллеса и даже смастерили его деревянную копию, но ни наша поделка, ни даже оригинал из книги не шли ни в какое сравнение с этим чудом, которое принесла нимфа.       – Нравится? – улыбнулась Фетида. – Этот щит войдет в историю, но не из-за его великолепия, и не потому, что его выковал бог Гефест, а потому что с ним пойдет в бой самый знаменитый воин.       Крош облачился в доспехи, и взял в руки оружие. Он даже смог слегка улыбнуться, глядя на Фетиду, хотя в его выражении все еще было видно боль потери и даже остатки вины. Я заметил, что среди доспехов не было ничего, что могло бы прикрыть его уязвимое место на ноге, и почувствовал, как приближается конец великого Ахиллеса.       

***

      Как я и ожидал, Крош повел войско в следующем бою, сияя своими новыми божественными доспехами, и преследуя одну цель – сразить Гектора, забравшего у него его любимого. Я еще не видел Кроша в настоящем сражении, и это оказалось величественное, но ужасное зрелище. Он был страшен в своем гневе на троянского принца, он ловко расталкивал других вражеских солдат, словно они были зарослями камыша на его пути к источнику чистой воды.       Гектор поджидал Ахиллеса с мечом наготове, уверенный в своей предстоящей победе, в конце концов меня он сразил легко, так почему бы ему так же легко не сразить моего друга? Он был полон решимости показать всем, кто верил, что нет воина сильнее Ахиллеса, что они ошибались. Но он не знал, что его ждет. Едва Гектор завидел летящего к нему Кроша в божественных доспехах, сражающего врагов, словно они были букашками под его ногами, он поколебался. Крош кричал каким-то не своим голосом, в его глазах горел небесный огонь и, вероятно, Гектор узнал в нем свою смерть, потому что вопреки своей храброй натуре, он бросился бежать.       Никто не ожидал этого от троянского принца, даже он сам. Но в эту секунду желание жить – пить вино, смеяться, ехать на коне, обнимать жену и сына, всё это пересилило в нем желание побеждать, убивать и мстить. В последний момент он выбрал жизнь, а не смерть, домашний очаг, а не погоню за славой, но было уже поздно.       В несколько прыжков Крош догнал его, Гектор попытался защититься, но Ахиллес всегда был лучшим, а теперь, когда его подгоняло желание отомстить, а заодно, вероятно, и воля богов, никто не смог бы противостоять ему. Он быстро выбил оружие у Гектора из рук, и тот, поняв, что защищаться ему больше нечем, перестал убегать от смерти. Он принял ее неизбежность и встретил пронзивший его меч с выражением стойкости на лице.       Когда он перестал дышать, Крош забрал его тело, то ли как военный трофей, то ли как напоминание, что он действительно сумел отомстить. Троянцы вновь скрылись за стенами, и горько оплакивали смерть своего защитника. Его жена осталась одна с младенцем на руках, и я подумал, что, если бы Крош узнал об этом, ему стало бы очень стыдно, но теперь он не думал о том, что чувствуют те, кто потерял дорогого им человека, он был поглощен своим собственным горем.       Я не мог сказать точно, но мне казалось, что месть не принесла ему ожидаемого удовлетворения. Вернувшись в лагерь, он бросил тело Гектора на дорогу, и весь оставшийся день снова проплакал над телом Патрокла, которое лежало теперь внутри палатки, обработанное какими-то растворами, не дающими ему быстро разлагаться.       Но рано или поздно тело следовало захоронить, и он прекрасно знал об этом, да и мирмидонцы не уставали ему об этом напоминать. В конце концов он сдался и принялся готовиться к похоронам. И что это были за похороны!       Греки собрали огромный костер, и уложили на него тело, но прежде, чем сжигать, исполнили обряды. Процессия из лучших лошадей трижды торжественно обошла его. Ахейцы пускали над ним кровь жертвенных животных – овец и волов, и Крош даже ничего не возражал на эту жестокость, только горестно смотрел на ушедшего друга. Он срезал свои золотистые длинные волосы и положил их на мертвеца. Ахиллес всю жизнь отращивал их, и теперь они тоже стали жертвой богам. Или жертвой Патроклу. А может жертвой мне.       Вокруг костра расставили кувшины с медом и елеем, и Крош сам поднес к нему огонь. Ветер раздул пламя почти до небес – может быть, боги и здесь вмешались и наслали его, чтобы костер горел ярче и выше. Или Фетида снова попросила кого-то из них об одолжении. А может сама природа подстраивалась теперь под настроение Кроша. Боги, природа… пожалуй в этом мире это одно и то же.       Костер горел всю ночь, и всю ночь ахеяне оплакивали ушедшего друга. Крош больше не плакал, у него закончились слезы, он только глядел в огонь и иногда дрожал, словно от холода.       Среди троянцев потом ходили слухи, что Ахиллес, хороня друга, принес в жертву двенадцать пленников, а тело Гектора привязал к повозке и приказал каждый день волочить по земле, чтобы его грызли собаки. Но, конечно, Крош не был настолько жестоким.       Тело Гектора просто забыли, оставили лежать там, где Крош бросил его после битвы, и с тех пор обходили его стороной. Крошу было тяжелее всех смотреть на него, и он даже голову в ту сторону не поворачивал, а остальные просто следовали его примеру. Может, его и погрызли бы собаки, но, похоже, и тут боги вмешались, отводя от мертвого героя хищных зверей и не давая ему быстро истлеть.       Погребальный костер наутро залили вином, а кости Патрокла сложили в жертвенную чашу и спрятали в гроб.       – Никто не закапывает его, – приказал Крош, – пока я не погибну и не смогу быть похоронен вместе с ним.       Никто не смел ослушаться.       Кто-то из ахейцев предложил устроить в честь героя Патрокла игры. Видимо, так было принято, и Крош не стал возражать, но сам участвовать отказался. Это показывало, как глубоко он скорбел, раз не хотел даже отвлечься на то, чтобы победить кого-нибудь в прыжках в длину или метании диска. Он вообще словно перестал жить, был тенью прежнего себя, и мысленно уже лежал в том гробу с моими костями.       Неожиданно для всех за телом Гектора пришел его отец Приам. Троянцы тоже хотели оплакать и похоронить своего героя. Крош даже не дождался, когда его попросят отдать мертвеца, а просто указал Приаму, где лежит тело, боясь взглянуть отцу убитого им Гектора в глаза.       Приам упал на колени перед Ахиллесом и расплакался, а Крош, не в силах смотреть на это, тоже упал на колени, и они обнялись. Тяжело даже представить, сколько смирения нужно, чтобы прийти к убийце своего сына с готовностью умолять его вернуть тебе тело. Крош видел эту разницу между ним и собой и ему становилось еще тяжелее от сознания вины теперь не только за мою смерть, но и за смерть Гектора – чьего-то сына, чьего-то мужа, чьего-то отца.       Вероятно, унося его тело с поля боя и оставляя его на дороге, Крош желал показать всем контраст между тем, каких почестей посмертно удостоится Патрокл, и тем, с каким презрением они обойдутся с его убийцей. Но в Кроше не было презрения. Другие могли чувствовать это, но не он.       Конечно, на какое-то недолгое время он был поглощен ненавистью, после того, как нимфа Фетида назвала ему имя Гектора и подала идею отомстить, но эта ненависть ушла, когда стало ясно, что месть не принесла облегчения, а только усилила горечь и вину.       Приам унес Гектора на следующий день, и троянцы наконец смогли предать его земле. На время моих похорон, игр в честь Патрокла, и еще одних похорон, в этот раз в Трое, между двумя армиями воцарилось перемирие. Они обменялись пленными и дали друг другу передышку.       Но вечно это не могло продолжаться, и Крошу снова пришлось воевать. Он натягивал доспехи и шел в бой, только потому что надеялся, что эта битва станет для него последней, и он сможет наконец воссоединиться со мной.       А я не знал, чего я хочу. Конечно, я не желал ему смерти, но в то же время я так соскучился по нему и так устал видеть его несчастным, что был уверен – смерть Ахиллеса всем принесет облегчение. Однако смотреть, как его убивают, было невыносимо.       

***

      Бараш стоял на крепостной стене, держа в нетвердых руках лук и стрелу. Он то натягивал тетиву, то опускал в нерешительности.       – А ты еще откуда взялся? – послышался голос позади него. Рядом стоял прекрасный юноша, излучая золотой свет.       – Я-а-а?.. – проблеял Бараш.       – Ох уж этот Парис, – вздохнул юноша, – стоит оставить его на каких-то несколько месяцев, а в него уже вселился какой-то пришелец из другого мира.       – А вы… – спросил Бараш, – вы, простите, кто?       – Надо же, не узнал, – незнакомец удивился, но не рассердился, – я же твой покровитель, бог Аполлон. Ну то есть технически не твой, но ты понял, о чем я.       – Ты пришел, чтобы помочь мне выстрелить? – обрадовался Бараш, вспомнив, что Аполлон славился умением стрелять из лука.       – Конечно, я пришел, чтобы помочь тебе выстрелить! Ты уже пол часа копаешься и никак не можешь прицелиться. На это больно смотреть! Я думал, троянский принц Парис очень способный в этом искусстве. Хотя теперь я вижу, в чем дело…       – Я не виноват, – расстроился Бараш, – я сам не знаю, как меня закинуло сюда. Я всего лишь хочу доказать, что тоже чего-то да стою. А вы, выходит, не сможете мне помочь, раз я не Парис?       – Отчего же? Конечно, смогу. Ты разве еще не понял? Герой – это всего лишь набор функций, всего лишь роль, которую способен исполнить кто угодно. Главное оказаться в нужном месте в нужное время и заручиться поддержкой высших сил.       – И что мне следует сделать? – воодушевился Бараш. – Я хочу выстрелить в Ахиллеса. Это точно принесет мне славу, и все оценят меня по достоинству.       Аполлон посмотрел вниз, на Ахиллеса, сражающегося недалеко от стен города.       – Кажется, он сегодня не в форме. Бьется как-то… без вдохновения, – прокомментировал он, – но нам же лучше, – он потер руки, – для начала подойди поближе к краю стены, а то тебе же отсюда ничего толком не видно.       – Я… – Бараш сжался и прошептал, – я высоты боюсь.       – Ну вот, еще чего, – Аполлон скрестил руки на груди, – давай-ка, не порти все веселье, подходи и считай, что тебя оберегают боги.       Бараш сделал несколько шагов.       – Во-от, так-то лучше. А теперь прекращай трястись и крепче держи тетиву, – Аполлон подошел к Барашу сзади и поставил его руки в правильное положение, – целься в его правую ногу, ниже голени.       – Чего? – удивился Бараш. – Я же убить его хочу, а не пощекотать.       – Ну-ка не спорь, доверься мне. Это его слабое место. Вот так, да, только ты ногу перепутал. О, Зевс, за что мне это?       – Извините, – расстроился Бараш.       – Ничего, ничего, – Аполлон находился в радостном возбуждении, – подожди немного, прицелься получше… Стреляй!       Бараш выпустил стрелу, и она пересекла воздух со скоростью пули, поражая Ахиллеса в его уязвимую ногу. Ахиллес выронил меч и щит и, изогнувшись, упал назад. Он выглядел умиротворенно, встречал смерть с распростертыми объятиями, и прежде чем уйти, он с интересом бросил взгляд наверх, желая увидеть того, кто освободил его от мучений. На крепостной стене стоял одинокий лучник, в котором он узнал Париса, виновника этой войны.       – Ёлки-иголки, – пробормотал он с улыбкой и закрыл глаза.       Бараш смотрел на убитого им Ахиллеса, но вдруг услышал этот знакомый голос, увидел знакомые глаза. Не могло же ему просто показаться.       – Крош? – нерешительно спросил он, но его вопроса никто не услышал.       

♫ Кубанский Казачий хор – Горить Моє Серце ♫