Два храбрых ахейца

      

Песнь шестая. Нити судьбы.

      

Смешарики – Ниточка

      Сражение с троянцами началось, и его звуки доносились до нас ежедневно. Я видел, как менялось лицо Кроша, когда он слышал крики и звон оружия. Он пропускал всё «веселье», всё то, ради чего он тренировался. С момента, когда мы появились здесь, он мечтал попасть в настоящий бой с сильным противником, показать свои нечеловеческие навыки, выложиться на полную и победить. Но упрямство было сильнее. Прийти на помощь ахейцам сейчас означало бы поддаться Агамемнону, и я знал, что Крош не сможет вынести самодовольного выражения на лице генерала, когда тот увидит, что славный герой Ахиллес уступил ему.       Я не жаловался. Во всяком случае я мог теперь не волноваться за его безопасность. Опасения, касающиеся судьбы мифического Ахиллеса, я пока отбросил – всё равно мы ничего не знаем наверняка, а значит и сделать мы ничего не сможем. Я только переживал, что Крош слишком изведет себя душевными метаниями.       Раньше я не замечал в нем такой гордости, что сейчас приковывала его к месту и не давала делать то, что он искренне желал, но теперь он словно слился с образом Ахиллеса и перенял его черты. И гордость, означавшая нежелание поддаться Агамемнону, все время боролась в нем с другой гордостью, ведущей его к вечной боевой славе. Я боялся, что эта борьба съедает его изнутри.       Я уводил его в лес, и мы продолжали наши тренировки. Теперь уже не для того, чтобы подготовиться к бою, а, чтобы избежать мыслей о нем и не слышать долетающих до лагеря криков. Крошу эти крики напоминали о том, что он отсиживается в тылу, пока другие сражаются, у меня же при этих звуках вставала перед глазами бесконечная кровавая река, и в нее совершенно не хотелось погружаться. Поэтому мы оба были рады укрыться от шума среди деревьев и тренироваться, а иногда просто лечь на траву и отдыхать, слушая шелест листьев.       Однажды мне показалось, что к шелесту листьев добавился другой звук. Я открыл глаза, сел на траве и стал смотреть по сторонам. Я не ошибся – это был шум крылышек.       – Крош, – сказал я, тряся его за плечо.       – М? – лениво ответил он. Кажется, он успел задремать.       – К нам гости, – усмехнулся я, и это заставило Кроша резко подняться. Он огляделся, ожидая, что «гости» стоят где-то среди деревьев.       – Где? – спросил он сонным голосом, и я осторожно коснулся ладонью его подбородка и поднял его лицо вверх, потому что не был уверен, не предосудительно ли показывать пальцем на бога.       – Гермес! – обрадовался Крош, а Гермес засмеялся и подлетел ближе.       – Решил посмотреть, как тут мои ребята.       Звучало так, будто он проведывает своих хомячков и проверяет, есть ли у них вода в поилке и не пора ли им чистить клетку. Но мы не обижались, это было даже мило.       – Я рад, что ты здесь, – сказал я, поднимаясь на ноги и склоняя голову перед ним, – надеюсь, ты не сочтешь это за дерзость, но я хотел попросить тебя, не мог бы ты… в общем, не мог бы ты вернуть нас назад?       Крош встал рядом со мной и тоже склонил голову, но не поддержал мою просьбу, правда и возражать не стал. Просто молчал.       – Ну что ты, ежонок, вам еще рано возвращаться, – Гермес тепло улыбнулся мне, и я почувствовал, как его божественное сияние будто коснулось моей души, – ты что, хочешь оставить историю на самом интересном месте?       – Что же в нем интересного? – спросили мы хором.       А Гермес только расхохотался, откидываясь назад в воздухе и показывая белоснежные зубы.       – И почему мне кажется, что интересное значит опасное, и в итоге нам ничего хорошего не светит? – с сомнением сказал я.       – Вот увидите, – улыбнулся Гермес, – даже если придется страдать, в конечном счете оно того стоит. Такая эпичная концовка. Так пронзительно, так душераздирающе. Точно лучше, чем жить обычной скучной жизнью.       – Ты же говорил, что война – это скучно, – вспомнил я.       – Сама по себе война – да. Скучно, грязно, противно. Но когда герои совершают что-нибудь необычайное, когда сбываются великие пророчества, когда вы встаете перед важным выбором, вот тут-то и начинается настоящий сюжет.       – Значит, я все же совершу что-то необычайное? – с надеждой спросил Крош.       – Увидишь, зайчик, увидишь, – подмигнул ему Гермес.       – Можешь все-таки хотя бы подсказать, как нам выжить? – спросил я.       – Ёжик, – сказал он успокаивающим голосом, – ты переживаешь не о том. То есть лучше вообще, конечно, не переживать. Но выжить – это не та цель, которую ставят себе герои.       – Я же говорил тебе, – вздохнул я, – я не герой. Может, Патрокл и был героем, но я – не он.       – Не вздыхай так тяжело, – Гермес подлетел и взял меня за плечи, – только что ты говорил, что хочешь выжить, а теперь сокрушаешься, что ты не герой. Слишком много поводов для грусти ты себе находишь. Лучше расслабься и слушай свое сердце. Я не могу обещать, что ты не погибнешь, но могу обещать эпичный финал.       Я подумал об этом. Хочет ли он сказать, что мне не стоит переживать, выживу ли я, потому что, даже умерев в этом мире, я продолжу жить в своем? Или он просто играет с нами? Видимо, скучно быть богом и выполнять божественные обязанности, вот он и нашел себе развлечение.       – Надеюсь, в конце мы с Крошем все же будем вместе и будем счастливы. Как раньше, – сказал я.       – Как раньше… – задумчиво сказал Гермес, – только лучше…       – Мы вернемся домой, когда история закончится? – спросил Крош, видимо все же решив, что рано или поздно тоже хотел бы покинуть этот мифический мир.       – История никогда не заканчивается, – ответил Гермес, хотя скорее он так ушел от ответа, – мойры вечно продолжают прясти нити судеб.       – Кто-кто? – Крош не помнил мифа о трех богинях судьбы.       – Я тебе потом расскажу, – ответил я.       – Думаю, мне пора, – сказал Гермес, поднимаясь в воздух, – вы со всем справитесь, мои хорошие, я в вас верю.       – Справимся, – улыбнулся Крош, беря меня за руку, – мы же вместе.       – Не вместе вы тоже справитесь, – бросил Гермес напоследок и, сделав быстрый круг над поляной, грациозно взмыл к облакам и исчез из виду.       Мы напряженно переглянулись, последняя фраза не сулила ничего хорошего.       – Думаю, он просто хотел сказать, что каждый из нас многого стоит, – пожал плечами Крош, явно все еще сомневаясь в собственных словах.       – Надеюсь, – вздохнул я, – надеюсь.       После этого мы решили возобновить принесение жертв богу Гермесу – сжигали благовония, приносили еду на нашу поляну в лесу, иногда я ронял несколько капель крови, как тогда, в первый раз. Может, на войне было странно почитать бога, мало участвовавшего в битвах, но он оставался единственной связью с нашей реальностью, единственной надеждой выбраться отсюда. Да и к тому же он просто по-прежнему нравился мне.       Время от времени до нас доходили новости с фронта. Иногда Крош сам посылал кого-нибудь из подчиненных разведать обстановку, не в силах дольше оставаться в неведении, а иногда к нам в лагерь приносили раненых, которым не хватало места где-то еще. Здесь их лечили травами и делали перевязки, а они рассказывали, что происходит на полях сражения, если, конечно, были в силах вообще хоть что-то говорить.       Оказывается, перед началом общего боя случилась схватка троянского принца Париса, который прежде, кажется, вообще не появлялся на полях сражений, и спартанского царя Менелая. Битвой один на один троянцы предложили решить весь конфликт. Пожалуй, было бы идеально, если бы все войны заканчивались именно так. Тем более, что именно Парис и Менелай не поделили жену, и логично, что они же и должны подраться. Но когда нам рассказали об этом, противостояние двух армий уже шло вовсю, и несложно было догадаться, что затея с боем один на один провалилась.       Парис был побежден и ранен, его унесли во дворец, а Менелай уже требовал выдать ему Елену, но тут какой-то троянец выстрелил в спартанского царя из лука, нарушив перемирие. Конечно, ахейцы были в ярости. Менелай не погиб, но сам факт неуважения к договоренностям был воспринят, как глубокое оскорбление, поэтому разразился бой.       Поговаривали, что героям обеих армий все время содействовали боги – это не была обычная, человеческая битва. Люди на поле боя были лишь пешками. Как, впрочем, и на любой другой войне.       Спустя время настало перемирие с перевесом на стороне ахейцев, и у меня появилась надежда, что они действительно справятся со всем и без Кроша. Но это не продлилось долго, бой разгорелся вновь. Случилось еще одно противостояние один на один, в этот раз между троянским принцем Гектором и сильнейшим греческим воином Аяксом. Сильнейшим, если, конечно, не считать Ахиллеса. Противостояние закончилось ничем, и к вечеру герои разошлись, обменявшись военными трофеями.       Однажды спартанец тайно принес нам письмо от Брисеиды. В нем не сообщалось ничего важного, она просто хотела дать нам знать, что она в порядке, насколько вообще было возможно оставаться в порядке в ее положении. Агамемнон проводил почти все свои дни в сражениях или за разработкой стратегий, и она была вольна делать, что пожелает. Для бытовых забот хватало других рабынь, она же ходила в лес или к реке, но к нам приходить боялась – если бы Агамемнон узнал об этом, мог бы и убить ее.       Ночью он, конечно, приходил к ней, но по ее собственным заверениям не был с ней чересчур жесток. Я в это не верил. Агамемнон ни во что не ставил своих наложниц, с чего бы ему проявлять к ним нежность? Да и даже если так, нежности от противного тебе человека тоже могут принести немало страданий, а Брисеиде он не нравился, этого она никогда не пыталась скрыть.       Бои продолжались, раненых становилось все больше. Мы слышали то об успехах ахеян, то об их поражениях. Со временем я перестал принимать эти новости близко к сердцу, это происходило не с нами, нас это как будто больше не касалось.       Крош тоже никак не комментировал происходящее, хотя я думаю, оно волновало его гораздо сильнее, чем меня. Все же ему было интереснее думать о военных стратегиях и слышать о подвигах боевых товарищей. Ему было странно оставаться не у дел. Но когда однажды к нему пришли посланники Агамемнона и предложили вернуться в строй, он отказался, сказав, что не придет на помощь, пока не получит обратно свою наложницу вместе с извинениями. Посланники при этих словах тоже покосились в мою сторону, как когда-то это сделал Агамемнон, но я уже не обращал на косые взгляды никакого внимания.       Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о сражениях мы иногда уходили в лес без оружия и бегали среди деревьев, строили что-нибудь или просто обнимались, лежа на траве. В такие моменты время летело незаметно, и я мог почти забыть, что мы уже не в Ромашковой долине, что рядом идет величайшая битва и гибнут люди.       В один из дней мы так же сидели на своей любимой поляне, играли в импровизированные шашки, которые соорудили из палочек, шишек и листьев. Кругом было тихо, и я в очередной раз смог забыть об ужасах, творящихся у нас под боком и о нависшим над нами дамокловым мечом судьбы.       Вдруг порыв ветра сдул наши листики и шишки в сторону, разрушив игровое поле.       – Ну ёлки-иголки, – сказал Крош, а я весело рассмеялся. Я так давно не слышал от него этих слов.       Но мой смех затих, когда следующий порыв ветра принес не только листья, вместе с ним до нас долетели звуки битвы. Раньше крики не были слышны здесь, в глубине леса. Выходит, ахейцев оттеснили так сильно, что они защищались уже совсем близко.       Мое сердце забилось сильнее, мы с Крошем даже не стали переглядываться, а только подскочили и побежали на крики, сам не знаю, для чего. Может, просто чтобы узнать, что происходит, чтобы не чувствовать себя трусами, отсиживающимися в лесу, пока их товарищи дерутся насмерть.        Добежав до окраины леса, мы увидели то, что боялись увидеть. Ахейское войско терпело поражение – троянцы оттеснили их к кораблям и очевидно было, что они вот-вот сокрушат греков окончательно. Крики и лязг оружия резали уши – мне еще не доводилось видеть такой ожесточенный бой. Это уже совсем не было похоже на те набеги на мирные деревни, которые так травмировали меня, это было настоящее кровавое месиво.       Казалось, воины сами не знают, куда рубят и кого убивают, они с боевым криком неслись на противника, часто не достигая цели и падая замертво от прилетевшей в них стрелы, или валились на землю, сброшенные раненым конем, и превращались в кучу крови и мяса под копытами других лошадей.       Я не мог больше смотреть на это, мне было дурно от происходящего. Я не понимал, как я вообще оказался здесь, и в то же время какая-то часть меня, возможно говорящая голосом Патрокла, напоминала мне о том, что это не просто люди, это мои боевые товарищи, которые вот-вот потерпят поражение. Многих из них я уже знал лично, с кем-то делил трапезу. Сколько ни пытайся сохранять миролюбие и нейтралитет, когда видишь, как убивают хороших ребят, которых ты сам лично успел узнать, сердце обливается кровью.       Я знаю, что это несправедливо, нельзя делить мир на своих и чужих. Если смотреть на это с точки зрения троянцев, они тоже не заслужили подобной участи – к ним пришли захватчики, которые держали людей в страхе десять лет, и вот наконец им выпал шанс поквитаться с нами.       И все же лица троянцев были скрыты шлемами, я не видел в них ничего, кроме их оружия, и не слышал ничего, кроме разъяренных криков. А греков я видел раненными, видел скучающими по дому, видел, как они смеялись и плакали, как объезжали лошадей и хоронили друзей. Невозможно, зная все это, не становиться на их сторону.       – Крош, – сказал я с болью отчаяния в голосе, – боюсь, настало время нам вмешаться.       Я боялся потерять Кроша не меньше, чем раньше, но он все же был неуязвимым, а другие воины умирали, как мотыльки, и только быстроногий Ахиллес, золотой богоподобный юноша, был способен своим появлением поднять дух армии, терпящей поражение. И я готов был войти с ним вместе в этот ад. Только бы он согласился помочь им.       – Я… – тихо сказал он, напряженно думая.       – Вспомни, зачем мы здесь. Я все время боялся погибнуть, боялся за тебя, и за себя тоже, но теперь я вижу, что еще страшнее будет жить, зная, что в решающий момент мы не сделали ничего, чтобы спасти их.       Казалось, я убедил его, и он уже готов был кивнуть и отправиться вместе со мной собирать мирмидонцев в бой, но тут перед нами возникла высокая фигура.       Это была женщина, похожая на русалку, но не такую невинную и миловидную, какими их изображают в книгах сказок. Ее ноги покрывала чешуя, а длинные тёмные волосы волнами спадали по плечам и спине, но было что-то зловещее в ее серьезном взгляде. Она не была демоном, нет, скорее божеством, и все же я побоялся бы перейти ей дорогу.       Она стояла с полузакрытыми глазами, широко разведя руки в торжественном жесте и излучала сияние, которое нельзя было просто увидеть, но можно было почувствовать, такое же сияние, как у…       – Ахиллес, сын мой! – сильным грудным голосом сказала она, и Крош тут же схватил мою ладонь в свою.       – Вы… – нерешительно проговорил он, – мама?       Женщина широко раскрыла глаза и внимательно посмотрела на него.       – Ты не Ахиллес, – она нахмурила брови, и я едва не задрожал, – почему ты здесь, в теле моего сына? Говори.       Крош сделал несколько глубоких вздохов и ответил твердым голосом:       – Мне жаль, госпожа, я не хотел оскорбить вас или навредить Ахиллесу, но дело в том, что бог Гермес перенес меня сюда.       – Гермес? – она нахмурилась еще сильнее. – Ладно, с ним разберусь потом. И что же, я явилась сюда, чтобы разделить с моим славным сыном его триумф и посмотреть, как армия под предводительством вероломного Агамемнона потерпит крах, но вместо Ахиллеса я вижу самозванца?       – Прошу, не гневайтесь, госпожа… эмм… – сказал Крош, склонив голову.       – Ты что, даже не знаешь моего имени? Я Фетида, дочь досточтимого Нерея, мать великого воина Ахиллеса.       Она звучала так угрожающе, что мы оба опустились перед ней на колени. Хоть она и не была олимпийской богиней, но по сравнению с ней Гермес был намного более располагающим к себе персонажем. При том, что, вероятно, он был сильнее и способнее этой морской нимфы.       – Что ж, – сказала она наконец, видимо довольная тем, что заставила нас преклонить колени, – придется тебе, незнакомец, нести бремя моего сына и увековечить его славное имя. Смотри не опозорь меня, иначе познаешь гнев самого Зевса.       – З-зевса? – Крош не удержался и поднял глаза на Фетиду.       – Всё так, Зевс благосклонен ко мне. Думаете, по чьей просьбе он обрек ахейцев на поражение? И всё для того, чтобы мы с Ахиллесом могли насладиться местью их бесстыдному генералу.       – Зачем же так… – начал говорить Крош, но потом замолчал. Вряд ли Фетида оценит, если самозванец в теле ее сына станет спорить с ее решениями, а тем более с решениями Зевса.       – Я жду от тебя, что ты станешь вести себя не иначе, чем повел бы себя на твоем месте мой сын! – строго сказала она. – Не знаю, что значат все эти метаморфозы, но это не должно нарушить моих планов.       Мы еще раз поклонились, и она медленно удалилась в сторону моря.       – Надо же, – сказал я, – она ведь даже не поинтересовалась, где ее настоящий сын.       Крош промолчал и только потянул меня за руку в сторону лагеря мирмидонцев.       – Ах да, – вспомнил я, – мы же собирались помочь.       Ахейскую армию все еще теснили, они едва отбивались и крики их становились все жалобней и отчаянней.       – Мы же поможем им, да? – спросил я, но он не ответил. – Крош?       – Прости, Ёжик, – вздохнул он, – но я не могу. Ты сам слышал ее. Ахиллес бы не поступил так. К тому же я дал слово не поддаваться Агамемнону, так кем я буду, если откажусь от этого теперь?       – Кем ты будешь? – я не верил, что это я должен уговаривать Кроша идти в бой. – Просто хорошим человеком? Хорошим другом? Какое тебе дело до Агамемнона? Среди греческих воинов много славных ребят, которые прямо сейчас страдают и умирают…       – Как и среди троянцев! – упрямо ответил Крош. – Они тоже наверняка неплохие ребята, и они ничего мне не сделали, чтобы я шел теперь против них.       – Только не говори, что вдруг стал пацифистом. Ни за что не поверю! – я рассердился. Это было так не похоже не него, неужели он и правда настолько вжился в роль гордого Ахиллеса, что забыл собственные мечты о том, чтобы оказаться в бою, к тому же в такой ответственный момент?       – Ёжик, не говори ерунды. Я просто не собираюсь помогать тем, кто не ценит моей помощи. Вспомни, как я сражался с ними вместе, как мы сражались, как нам с тобой было горько и тяжело от того, что приходилось видеть и делать. Не говоря уже обо всем, что совершил ради них Ахиллес до моего появления. И хоть один из этих храбрых воинов осмелился поддержать меня, когда Агамемнон посягнул на мое имущество? Нет!       – Имущество? – я округлил глаза и отпустил его руку. – Ты о Брисеиде вообще-то говоришь, о живой девушке. Ты помнишь о ней вообще?       – Еще бы не помнить, – процедил он, – из-за нее все и случилось.       – О чем ты? Причем тут она? Она же не виновата. Да она больше всех пострадала!       Он постоял в задумчивости, вздохнул и сказал чуть смягчившимся голосом:       – Ты прав. Но помогать им я все равно не собираюсь. Может быть, если троянцы победят, они освободят Брисеиду.       – Скорее она попадет под горячую руку и ее просто убьют. Возможно, уже убили. А если и не убьют случайно, то сочтут изменницей, спутавшейся с врагом и казнят за это.       – За что ее казнить? У нее же не было выбора.       – Крош, раскрой глаза! Ты видел, как они обращаются с женщинами. Да ты сам только что назвал ее имуществом. Думаешь, кто-то станет думать, был у нее выбор или нет? Они обвинят ее, просто потому что это легче всего сделать, потому что некому будет за нее заступиться.       – Мы не властны над ее судьбой, – сказал он, – и я не меняю своего решения. Мы остаемся, а греческая армия пускай наслаждается последствиями ошибок своего генерала.       У меня разбивалось сердце. Крош, которого я знал, не поступил бы так. Эта гордость, это упрямство… Да, у Кроша горячая голова, но он отходчивый. Никогда он ни с кем подолгу не был в ссоре. А этот юноша, стоящий передо мной, упивающийся собственной обидой, был мне не знаком.       – Послушай, – проговорил я сквозь внезапно нахлынувшие слезы, – я не верю, что для тебя может быть что-то важнее, чем прийти на помощь, чем совершить подвиг. Ахиллесу не хватает смирения, а ты, Крош, ты всегда был таким непосредственным. Что с тобой стало?       – Может это тебе не хватает смирения, раз ты хочешь, чтобы я пошел против воли богов? – спросил он.       – Крош, ты разве не понимаешь, как боги непостоянны? Одни боги хотят победы ахеян, другие – победы троянцев, кто-то просто жаждет кровопролития, а кому-то все равно, и он развлекается тем, что забрасывает невинные души в этот мир и ставит их перед невозможными выборами. И им ничего не стоит поменять свое решение. Каждый из них в любой момент может перейти на другую сторону баррикад перед обедом, а к ужину вернуться обратно. А для людей это вопросы жизни и смерти, и от твоего решения сейчас зависит, как много людей погибнет. Тебе не нужно даже драться, нужно всего лишь вспугнуть их своим появлением, троянцы сбегут и жертв станет меньше.       Он покачал головой, и я заплакал еще сильнее. Кажется, теперь я больше оплакивал эту перемену в моем друге, чем поражение греческой армии.       – Ежидзе, ну ты чего? – сказал он, и этот милый псевдоним, который веселил меня раньше, прозвучал теперь, почти как оскорбление.       – Не зови меня так, Ахиллес! – крикнул я и побежал в сторону лагеря, оставив его растерянно стоять перед лесом.       Я бежал и плакал, я чувствовал себя опустошенным, но я знал, что нужно делать. Мой путь, моя судьба была для меня ясна. Похоже, я понял, для чего Гермес послал меня сюда.       

♫ Смешарики – Ниточка ♫