точки соприкосновения.

      Было множество вещей и событий, о которых Энид могла мечтать. Купить новую помаду в модном магазине с космическим ценником, завести себе ласкового кота, выбрать костюм на выпускной и не облажаться на контрольной по химии. Все эти мечты или даже надежды были вполне размыты и не имели особой ценности для девушки. Больше всего на свете она хотела бы сблизиться со своей соседкой по комнате, по совместительству лучшей подругой. Иногда она даже не была уверена, считает ли Уэнсдей их хотя бы просто друзьями. Она постоянно в себе. Медленными, размеренными шагами пересекает каменные коридоры академии, слегка топая своими туфлями, и совсем не коммуницирует с Энид. Чтобы добиться хоть слова, приходится загородить ей проход и состроить страдальческое лицо, от выражения которого один глаз Аддамс заметно подергивается.       В некоторых случаях им выпадает шанс быть в паре, когда этого требует преподаватель, но Уэнсдей никогда не бывает особо воодушевлена подобным нарушением ее одиночества. Сами их отношения складываются довольно тяжело, но по мнению Аддамс в этом нет ничего плохого. Ей комфортно, а это главное. Энид старается не нарушать ее личные границы, находясь на расстоянии вытянутой руки. Она занимает себя другими людьми, чтобы не казаться одинокой.       Вечером в их комнате становится довольно тихо. Уэнсдей молча читает очередную книгу Агаты Кристи, с потертыми страницами и твердым, чуть ли не каменным переплетом. Энид листает пустые соцсети в своем телефоне, иногда бросая печальный и даже скучающий взгляд в сторону рабочего стола подруги. Обычно эта тишина не нарушается, словно на их двери установлено подобное правило. На самом деле их обеих все устраивает.       Полумесяц за общим окном больно напоминает о надвигающимся полнолунии, которого Синклер боится больше своей матери. А ее мать, между прочим, особенно категоричная женщина по отношению к дочери. Отец был абсолютно бессилен, когда она в порыве гнева хваталась за любые подручные средства, чтобы выбить всю дурь из несчастной тринадцатилетней девочки. Это происходило не так уж и часто, Энид всегда старалась быть паинькой и во всем слушаться родителей, в отличие от трех своих братьев, которые чуть ли не сидели на шее любимой мамы.       Девушка словила себя на не очень приятной ностальгии. Она бросила еще один взгляд в сторону соседки и подтянула колени к себе, обнимая их руками, чтобы можно было положить подбородок.       — Уэнсдей. — пронеслось как-то неуверенно и слишком сжато.       Аддамс даже не отвела взгляда от текста книги, все еще находясь сосредоточенной.       — Что? — абсолютно незаинтересованный вопрос заставил Энид потерять половину своей накопленной уверенности.       Повисла привычная тишина, длившаяся около минуты. Уэнсдей уже расслабилась, сделав вывод, что от нее больше ничего не требуется.       — А вот... — Синклер нахмурилась, пытаясь собрать волю в кулак. — а ты бы назвала свою дочь Бромгильдой?       Вопрос казался бессмысленным даже для самой Энид. Аддамс молчала несколько секунд, прежде чем поняла, что вопрос был задан ей. За это время девушка успела тысячу раз проклясть себя и возненавидеть. Ее щеки горели от стыда.       — Не думаю, что вообще хотела бы заниматься продолжением рода. — она замолчала на пару мгновений. — но и факт того, что за это возьмётся Пагсли меня немного тревожит.       Уэнсдей слегка нахмурилась, подумав о будущих детях младшего брата, которые практически печалили ее одной только мыслью. Синклер подняла голову, устремив взгляд на задумчивое лицо соседки. Она была неимоверно рада, что настолько тупой вопрос дал малейший шанс на развитие диалога.       — Почему? Мне кажется, что Пагсли очень даже умный и симпатичный. — она дернулась, когда пара черных глаз резко метнулась в ее сторону.       Аддамс закрыла книгу и убрала на стол, всем телом повернувшись в сторону кровати девушки.       — Исходя из чего ты сделала подобные выводы? — ее голос звучал строже, что не скрылось от внимания Энид.       Она задумалась. Младший брат Уэнсдей и вправду был достаточно умным, если сравнивать с другими учениками Невермора. На фоне сестры он не был таким же впечатляющим, но все равно имел что-то по-своему необычное. Если сказать кратко, то Синклер испытывала к нему простую симпатию на уровне сестринской любви. Строгий тон подруги был ей совершенно не понятен.       — Я не лицемерна, не будь он твоим братом, я в любом случае считала бы его интересным. — она немного расслабилась, отодвинув от себя колени.       Уэнсдей опустила взгляд в пол, будто пытаясь что-то найти в нём. Затем ее глаза устремились в сторону окна, из которого выглядывал яркий полумесяц. Последней точкой оказалась Энид, неловко сидящая на своей кровати и переминающая вспотевшие от волнения пальцы. Ее розовая пижама сползла набок, а волосы без укладки торчали в стороны, придавая немного неряшливый вид. Заметив на себе взгляд, она тут же выпрямилась и захлопала ресницами.       — Я бы не назвала свою дочь Бромгильдой. — сухо констатировала Аддамс, поймав себя на слишком долгом и энергозатратном времяпровождении.       Послышался тихий смешок, Энид склонила голову, чтобы скрыть улыбку.       — Ты так смешно произносишь это имя. — она закрыла рот ладонью. — Брамгылда. — раздался громкий смех.       Уэнсдей отвернулась к столу, не собираясь больше отвлекаться на глупые разговоры.       Синклер начала расстёгивать ночную рубашку, которая оказалась слишком теплой. Соседка неожиданно обернулась, когда она уже снимала с себя плотную ткань. Майка под ней слегка задралась, оголив небольшую часть живота, на которой виднелся грубый шрам. Он тянулся от одного бока куда-то вверх, почти задевая пупок.       Энид не придала этому значение, закинув рубашку на тумбочку рядом.       — Ты что-то хочешь сказать? — она обратилась к сидящей к ней лицом девушке.       Та молча тупила взгляд, ощутив забытую горечь интереса. «Шрам» пронеслось в голове и крепко засело. «Глубокий шрам, мышечная ткань задета неизвестным острым объектом. Острая жгучая боль.» Она хмурилась, бессознательно пытаясь представить лицо Синклер, искривленное болью от глубокого пореза. «Кожа мягкая, но прочная, Энид - оборотень.»       — Откуда он? — вырвалось из нее. Голос звучал требовательно, с ноткой нетерпения.       — Что? — девушка захлопала глазами, явно не понимая, о чем ее спрашивают.       — Шрам на животе. Откуда? — Уэнсдей старалась не казаться слишком заинтересованной, поэтому села в пол оборота, одной рукой схватившись за твердый переплет книги.       На лице Энид образовалась странная неловкость, она отвела взгляд в сторону, затем коснулась своих волос. Ей стало сразу понятно, что выкрутиться не получится. Если подруга чем-то интересуется, а главное, если эта подруга – Аддамс, то она любыми способами докопается до истины. Девушка вздохнула, собираясь с силами и снова возвращаясь к ностальгии.       — На самом деле в этом шраме не кроется что-то очень интересное или таинственное. — она нахмурилась, опустив взгляд в пол. — тогда мне было около двенадцати, тринадцати лет, мы с семьей жили там же, где и сейчас – на окраине Сан-Франциско, в местом лесу, недалеко от школы, в которой водились только детишки бандитов, наркоманов и прочей нечисти. Мама долго думала над тем, стоит ли отдавать меня в обычную человеческую школу, но потом поняла, что мое позднее созревание станет единственным плюсом до опеределенного времени. — она начала переминать пальцы, пытаясь занять себя чем-нибудь. — так вот, если в нашем семье царил матриархат, папа всегда был добр ко мне и только с ним мне было комфортно, то его старший брат был полной противоположностью моему отцу. Когда он приезжал к нам из города, я чаще всего была в школе, поэтому мне не доводилось видеть его каждый раз.       Но однажды я вернулась из школы, день был тяжёлый, я часто сталкивалась с травлей от местных детишек, в тот день они закрыли меня в школьном шкафчике с заранее выловленными крысами. Мне было не страшно, но после этого я чувствую дискомфорт, когда нахожусь в темноте.       Так вот, когда все ушли я выломала хлипкую дверь шкафчика и побрела домой. Как оказалось, Маттео – старший брат отца, все еще был у нас и конкретно напился. При виде меня он вскочил со своего места и начал осматривать, что-то бормоча себе под нос. Я не очень помню, что было дальше, но они с матерью всегда спорили, потому что их взгляды различались. Мать была еще той скандалисткой, а папа на тот момент уехал в город, чтобы купить нам с братьями новой одежды.       В какой-то момент они так раззадорились, что мать ударила Маттео по лицу, а он рассвирепел. Я никогда не чувствовала, что мать по настоящему любит меня, но тем не менее, я любила ее и уважала, поэтому, когда дядя потерял контроль, он почти обратился. Его когти обнажились, совсем не так, как у меня, эти притупленные лезвия должны были пройтись по лицу моей матери, но я загородила ее собой, дядя не успел среагировать и один из его когтей разорвал мне кожу на животе. Потом все как в тумане. Это был единственный раз, когда я видела обеспокоенное лицо матери. Обеспокоенное мной.       После этого, как и гласят законы нашей стаи: Маттео был убит своим родным младшим братом – моим папой. Я не участвовала в этом, но помню, что после этого он впал в глубокую депрессию. Отношение мамы ко мне немного поменялось, но не надолго.       Закончив рассказ, Энид лениво потянулась. Она никому еще не рассказывала о своем детстве и долгожданное опустошение настигло приятным теплом.       Уэнсдей сидела молча около минуты, анализируя услышанное с задумчивым лицом.       — Понятно. — этот вердикт казался самым уместным по ее мнению.       Синклер улыбнулась, только сейчас она поняла, что хочет спать.       — Спасибо, что поинтересовалась и выслушала. — она легла в постель, натянув одеяло почти до носа.       Уэнсдей могла ответить привычной колкой фразой, но именно в этот вечер ей перехотелось.       — Мг.       Она выключила свою лампу, комната погрузилась во мрак, полумесяц слабо освещал ее своим взором.       — Чувствуешь дискомфорт? — неожиданно для себя спросила Аддамс.       Энид открыла глаза, в темноте она заметила силуэт подруги в пяти метрах, возле такой же скрытой во тьме постели. Она поняла, что даже если улыбнется, та ничего не увидит, поэтому не сдержала улыбку.       — Ты же здесь. Мне очень комфортно. А тебе?       Уэнсдей не стала ничего отвечать. Снова послышался сонный голос:       — Спокойной ночи.       На это она тоже не ответила, но ощутила в груди неприятное тепло.       — Почему ты зовёшь свою маму матерью, а отца папой? — она и сама не понимала, зачем спрашивает.       Энид привстала на кровати.       — Мне казалось, это я так понятно. — она обернулась к окну, снова ощутив тревогу перед настигающим ее полнолунием.       — Ясно. — Уэнсдей закрыла глаза, проваливаясь в сон.       Всю ночь ей снилась одна и та же сцена. Разъяренный оборотень пронзает живот Энид, но ее лица не видно, она не плачет, не кричит, не зовет на помощь, пока кровь медленно стекает по притупленному когтю родного дяди. Сама Уэнсдей в этом сне сама не своя: она ощущает леденящий страх, бросается на помощь, но каждый раз спотыкается и не может настигнуть, словно все это лишь постановка.