Я — это мы.

30 июля 1992 года. «Можно ли быть Мэри Сью наполовину?» — эта странная мысль навязчиво крутилась в голове Гарриет, пока она лежала на скрипучей кровати в «своей» комнате. По сути, это была вторая комната Дадли — захламлённое пространство, которое он использовал как склад для старых игрушек. Плакаты на стенах с супергероями, пыльные коробки в углах, книги на полках — в основном подарочных изданий с красочными иллюстрациями. Их дарили Дадли в надежде, что он будет читать, но прогнозы не сбылись. Всё напоминало: это место никогда не предназначалось для неё. «А ведь действительно, если хоть немножко задуматься…» — девочка перевернулась на спину, подложив руку под голову, и уставилась в потолок. У неё, выражаясь геймерским языком, были все скиллы— причём не какие‑то там, а вполне себе прокаченные или, что ещё удобнее, не требующие огромных усилий в прокачивании. Знание будущего, как посмотренное прохождение; резервы магии, пульсирующие где‑то внутри, физические способности и другие полезные умения — всего этого хватало, чтобы быть настоящей имбой. Гарриет размечталась, строя наполеоновские планы. В воображении она уже не просто выживала в этом мире — нет, она вполне себе жила припеваючи, обыграв Дамблдора и Тёмного Лорда, обойдя острые углы. Перед глазами всплывала яркая картина: она, закончив «сюжет» (и все задания Многоликого), отдыхает на пляже с белоснежным песком. Бирюзовое море лениво накатывает на берег, шелест пальм сливается с криками чаек, тёплый ветер играет прядями волос. Она в тёмных очках, с бокалом чего‑нибудь расслабляющего в руке, а рядом на шезлонге лежит горячий туземец с бронзовой кожей и лучезарной улыбкой. Не жизнь, а малина. Но реальность, как всегда, дала ей подзатыльник, чтоб неповадно было витать в облаках. Оказалось, что на её скилы, в той или иной степени и в той или иной ситуации, накладываются такие ограничения, что впору послать всех и вся к чёрту, махнув рукой. То магией как следует пользоваться нельзя, то она попадает в мир, где доступ к привычному волшебству и вовсе закрыт, то обстоятельства складываются так, что её приобретённые навыки (владение холодным и огнестрельным оружием) по большей части бесполезны. Гарриет вздохнула, повернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Мечта о пляже казалась такой далёкой… Но давайте по порядку. Всё началось с того дня, когда её, словно нашкодившего ребёнка (что, если смотреть со стороны, так и выглядело), выпнули с магических улиц до следующего письма из Хогвартса. А после, той же ночью, Многоликий «обрадовал» новостью о внеплановых путешествиях по мирам и новых задачах — будто мало ей было проблем! Гарриет всерьёз задумалась: у божества, которое играет с её судьбой, просто нет хобби (или, что более вероятно, это оно и есть). Извечный вопрос: почему именно она? А также почему нельзя дать хотя бы перерыв? Позже, обмозговав всю ситуацию, она и впрямь не могла во всём винить Многоликого. Да, он подкинул ей немало испытаний, но и сама Гарриет так нормально облажалась… Несколько поспешных решений, пара неверных оценок ситуации — и вот результат. Нет, это и так было понятно и без размышлений, но всю глобальность фиговости ситуации девочка осознала чуть погодя, когда последствия её ошибок начали проявляться одно за другим. Когда Гарриет направилась не просто на Косой переулок, а прямиком на Лютный — мрачную изнанку магического Лондона, — она отчётливо осознавала риски. В таких местах важна не только скрытность, но и сила: здесь властвует мощь, где уважение добывается не словами, а демонстрацией возможностей. В бытность свою Викторией она никогда не шаталась по тёмным углам и не курила в переулках с сомнительной компанией. Гарриет не назвала бы себя тогда пай‑девочкой, просто подобные развлечения были ей совершенно не интересны. Родной город Вики — небольшой, почти деревня по размерам, где все друг друга знали, — обычная провинция, одним словом. И хотя никаких банд или криминальных авторитетов там не водилось, порядок бдительно поддерживался не полицией, а бабушками на лавочках у подъездов. Эти неусыпные стражи морали следили за каждым шагом так рьяно, будто двор охраняли своры кавказских овчарок и алабаев вместе взятых. Тут, знаете ли, не забалуешь: стоило лишь задержаться на улице после десяти вечера — и наутро вся округа уже знала, что «Машка из соседнего двора опять где‑то шлялась». Слухи распространялись быстрее лесного пожара, обрастая новыми подробностями с каждым пересказом. Поэтому, ступив на булыжники Лютного переулка, Гарриет решила довериться не воспоминаниям Виктории, а опыту Арьи Старк — той самой девочки, что выживала в самых мрачных трущобах Браавоса и скиталась по дорогам Вестероса среди разбойников и дезертиров. В образе Арьи она не раз бывала в местах и гораздо хуже Лютного: в вонючих кабаках, где смех перемежался с лязгом оружия, а доверие стоило дешевле ржавого медяка; в улочках, где стены домов едва держались на гнилых балках, а дети с голодными глазами смотрели на прохожих… Гарриет знала, что сумеет себя защитить — её рефлексы были отточены, а в рукаве всегда таилось несколько магических трюков на крайний случай. Но она позабыла два важных фактора. Во‑первых, все эти опасные места находились в Вестеросе — в средневековом мире с соответствующими обстановке законами и укладом. Там угрозы были понятны и предсказуемы: клинок в спину, яд в кубке, грубая сила. Там правила игры не менялись столетиями, и всем было плевать, что ребёнок забыл среди бандитов и головорезов. Выживает сильнейший или тот, кто умеет приспосабливаться, — вот и весь закон. А здесь, в магическом Лондоне, хоть и имелись свои странности — вроде абсурдных постановлений Министерства магии, неоднозначных законов о защите несовершеннолетних и вечных игр в бюрократию, — но всё же они были. Здесь существовали хоть какие‑то правила, магические сигнализации, нерушимые клятвы и лицензии. Второй момент — это магия. Здесь опасность может прийти не от ножа в темноте, а от проклятия, наложенного шёпотом, от артефакта, который выглядит как безделушка. А она, чёртова дура, помимо того, что не взяла плащ‑невидимку (который сейчас, должно быть, пылился где‑то в её закромах), так ещё и разгуливала по Лютному переулку с прежней самоуверенностью — будто у неё до сих пор на бедре висела верная стальная «Игла», а самыми сверхъестественными противниками оставались белые ходоки. Но теперь всё оказалось гораздо сложнее. Она изменилась. А мир остался прежним… в рамках этой вселенной. И вот итог: её вернули в самое начало. Сидит она теперь, словно та старуха из сказки Пушкина у разбитого корыта, — среди обломков собственных планов. И некого винить в этой ситуации, кроме неё самой. Даже «душку» Снейпа. Несмотря на довольно сложные отношения и неоднозначное мнение об этом профессоре — с его вечно презрительным взглядом, язвительными замечаниями и манерой говорить так, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом, — Гарриет в целом понимала его действия, когда он выставил её за порог. В общем, отпуская это и переходя к «привету из прошлого» в виде перемещения в Вестерос, Гарриет уже всерьёз подумывала биться головой о стену, чтобы хоть немного привести мысли в порядок. Ведь… какого, собственно говоря, лешего?! Она‑то думала, что перевернула эту страницу своей биографии. А тут оказывается, она может перемещаться между мирами — словно это какое‑то банальное дело, вроде похода в магазин за хлебом. И, судя по тому, как выразился Многоликий, он имел в виду не только Вестерос. Что‑то вроде: «Ты поймёшь, когда придёт время». Послание своей расплывчатой формулировкой не лучше печенья с предсказанием. «Понимаю, как же, — мысленно фыркнула Гарриет. — Очень удобно: „поймёшь“. А если не пойму — умру? Спасибо, отличный план!» И что ещё за «другие задания», которые он ей поручил? И как, ради всех богов, ей тогда удалось вернуться обратно? Учитывая, что Гарри явно никаких таких задач не выполняла — да она оттуда еле ноги унесла, какие, к чёрту, задания! Проще говоря, неужели, попади она туда ещё раз (а Гарри точно попадёт — это лишь вопрос времени), ей нужно будет сделать… А что, собственно, сделать? Найти какой‑то артефакт? Спасти кого‑то? Убить? Или, может, просто встать в нужном месте в нужный час и произнести загадочную фразу? Многоликий сказал, она поймёт. А Гарри что‑то совсем не хотелось играть в угадайку, когда на кону стояла её жизнь. «То же мне массовик‑затейник, — пробормотала она себе под нос». Ещё больше сбивало с толку то, что Многоликий упомянул: это не тот Вестерос, где она жила. Он сказал, у миров есть свои отражения — параллельные версии, искажённые копии, вроде того, — где события могут идти по другому пути. Понимайте как хотите, называется. К тому же, как она выяснила ещё в прошлый раз, её магия в Вестеросе не ослабевала — она будто и не существовала вовсе. Словно сама ткань того мира отторгала её силу, не признавая. И как вишенка на торте — Джоффри. Тот самый. Или не тот? Если это отражение мира, значит, и люди могут быть другими. Может, тот другой Вестерос либо сильно отстаёт по времени от её Вестероса, либо там всё устроено кардинально иначе: другие союзы, войны, судьбы. Под конец всей клоунады в уме крутилось только одно: «Мы не знаем, что это такое. Если бы мы знали, что это такое, мы не знаем, что это такое». После бурных событий, перевернувших мир с ног на голову, дни Гарри неожиданно приобрели обыденный ритм — что, как ни странно, казалось почти нереальным. Девочка с некой неуверенностью погрузилась в простые, земные заботы. Она несколько раз выбиралась в магловские магазины — это оказалось как нельзя освежающим. В отделах с повседневной одеждой она с облегчением отметила, что мода пока не дошла до повсеместного торжества низкой посадки — это точно не её стиль. Помимо одежды она прикупила кое‑что по мелочи и даже первую в этой жизни собственную кружку с надписью «Мир спасёт кофе». Она занималась, тренировалась, не изменяя свой распорядок, пока… Пока у неё вновь не случился маленький, но всё же нервный срыв. Гарри сидела на диване, укутавшись в плед, и читала книгу по магической психологии, найденную в хранилище Поттеров. Страницы плавно сменяли друг друга, пока она не добралась до главы с названием «Легилименция и Окклюменция». В этот момент её словно окатило ледяной водой. Она вдруг с пугающей ясностью осознала, что напрочь забыла об этих двух фундаментальных понятиях, когда в памяти всплывали отрывки из фильма. "..Легилименция — искусство проникать в чужое сознание, читать мысли, выуживать воспоминания. Окклюменция — непроницаемая стена, возводимая вокруг разума, защита от чужого вторжения." О, как бы ей сейчас пригодилось второе умение! Если, не дай Мерлин, кто‑то с достаточной силой и опытом решит покопаться в её воспоминаниях, изучить потаённые уголки разума… Её могут без суда и следствия отправить на какие‑нибудь секретные опыты в недрах Министерства, к невыразимым, где пропадают без следа, даже не посмотрев на статус местного героя. Далее в памяти начали появляться тревожные детали, такие как зельевар и директор школы — оба являются легилиментами. И почему‑то ей всё больше казалось, что хитрый старый лис, любитель лимонных долек, уже использовал свою способность на ней в прошлом. А Снейп? Залезал ли он в её голову при последней встрече? Вероятно, нет — его реакция была бы мгновенной, даже с учётом его легендарной выдержки. Но осознание самой возможности такого вторжения заставляло кровь стынуть в жилах. Как быть дальше? Даже если она начнёт тренироваться в окклюменции прямо сейчас, это не убережёт её от опытного легилимента. Как она вычитала, самый простой способ защититься — не смотреть оппоненту в глаза. Но всё ли так просто? Наверняка есть лазейки, способы обойти это. Тревожные вопросы роились в голове, сплетаясь в клубок сомнений. Гарри глубоко вздохнула, закрыла книгу и отложила её на диван. Сейчас она не могла изменить ситуацию кардинально. Поэтому, усилием воли отогнав мрачные мысли, она решила отложить эти вопросы до лучших времён. После она, между тем, думала о своём новом фамильяре Блэке. Как обеспечить его безопасное содержание в Хогвартсе — и для самой змейки, и для окружающих? Сейчас Блэк вёл довольно вольготный образ жизни: время от времени он выбирался на улицу, ловко скользил между кустами, изучал окрестности, а потом заползал через приоткрытое окно обратно в дом. Но что будет, когда вернутся Дурсли из отпуска? Большая часть дома сразу станет для Блэка недоступной. А школа? С Хогвартсом всё ещё сложнее. Гарри внимательно наблюдала за повадками своего фамильяра и успела хорошо его изучить. Блэк обожал исследовать новые территории — его маленькие чёрные глазки с живым интересом смотрели на мир. Но ещё больше, чем исследования, он любил отдыхать. Гарри не назвала бы его ленивым — скорее, энергосберегательным. Он мог часами неподвижно лежать, свернувшись кольцами, и лишь изредка приподнимать голову, прислушиваясь к окружающим звукам. В такие моменты он напоминал ей древнего мудреца, погружённого в раздумья. Но стоило появиться чему‑то интересному (по его мнению) — шуршанию мыши в траве, блику солнца на стекле, — как он мгновенно преображался: глаза загорались любопытством, а язык быстро‑быстро начинал пробовать воздух на вкус. Это она всё к чему? А к тому, что он вполне незаметно может жить с ней в общежитии и вполне своевременно выходить на охоту за территорию замка. Предварительно Гарри провела с ним воспитательную беседу по поводу укусов жителей Хогвартса и вообще о непропорциональном использовании клыков. И Блэк её понял. В конце концов, речь шла не об обычной змее, а о фамильяре с магической родословной — он понимал гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. А чтобы подстраховаться, Гарри тщательно изучила книгу о фамильярах и выписала несколько заклинаний. Одно из самых полезных, которое она отыскала, было «Призыв животного» — оно позволяло мгновенно вызвать фамильяра, где бы тот ни находился. Но настоящим спасением оказалось заклинание «Ограничение яда». По сути, оно призвано ограничить степень опасности яда — настолько, чтобы животное не представляло угрозы для окружающих, но при этом не испытывало никакого дискомфорта и не теряло своих естественных свойств надолго. Эффект был кратким: фамильяр даже не замечал изменений. Так что его вполне можно использовать, когда Блэк будет находиться в стенах школы, и убирать, когда он пойдёт на охоту. Когда она объяснила Блэку свой план, тот сначала недовольно зашипел, считая, что его природные способности должны оставаться при нём (что, в общем‑то, справедливо). Но компромисс был найден быстро: за согласие Гарри пообещала ему личную грелку и тот самый свитер, что миссис Уизли связала ей (и который, по мнению Блэка, идеально подходил для обустройства гнезда). Могло ли это считаться какой‑то формой «живодёрства»? Ни в коем случае. Всё это напоминало вполне обычную ситуацию: например, когда на потенциально опасную собаку надевают намордник перед посещением улицы. Никакой жестокости, никакого вреда животному — лишь разумная мера предосторожности ради безопасности окружающих и собственно самого животного. В общем‑то они неплохо жили вдвоём — Гарри и Блэк. Тишина, спокойствие, возможность заниматься своими делами без постоянных упрёков и косых взглядов. Хэдвиг с начала лета появлялась всё реже, а в последнее время и вовсе пропала из виду, но Гарри не спешила волноваться. Её девочка более чем самостоятельная — в конце концов, она никогда не была домашней птицей в полном смысле слова. Но идиллия закончилась, когда вернулись Дурсли. О да, её «дорогие» родственники вернулись из отпуска — загорелые, раскрасневшиеся, с яркими пакетами из сувенирных лавок и довольными улыбками. Вернон громогласно рассказывал о чудесном отдыхе по телефону своей сестре Мардж, тётя Петуния щебетала о спа‑процедурах на заднем фоне, а Дадличек, ещё больше поправившийся за время отпуска, с гордостью хвастался новыми футболками с логотипами американских команд. Они ввалились в дом, наполнив его шумом, запахами лосьона для свежего дыхания и дешёвого парфюма, а также ощущением чужой, чуждой жизни, которая теперь снова пыталась поглотить пространство, только‑только ставшее её. И что самое примечательное — они даже не заметили перемен в Гарриет: ни нового спокойного взгляда, ни более аккуратной причёски вместо привычных растрёпанных прядей, ни покупок из магловского магазина — простой футболки и джинсов, которые она теперь носила вместо старых обносков Дадли. Она даже открыла чердак, достала свои вещи — но Дурсли либо действительно не видели этого, либо единогласно решили не замечать. Они вообще как будто вычеркнули её из своего мира: не смотрели в её сторону, не задавали вопросов, не требовали объяснений. Даже привычные колкие замечания сошли на нет. И поначалу это даже радовало. Но чем дольше длилось молчание, тем яснее она понимала, что вскоре всё вернётся на круги своя. Так будет ли она, как и раньше, исполнять роль домового эльфа, прикусив язык? Начнём с того, что она не видела ничего плохого в помощи по хозяйству (но не в выполнении всех дел разом в одиночку) — она вполне могла спокойно заниматься домашними обязанностями, если бы её не трогали. В идеале она бы вообще жила своей жизнью — её вполне устраивала роль невидимки в этой семье (раз уж Гарри пока не может окончательно уйти). Но она слишком хорошо знала Дурслей. Их молчание было не добротой и не равнодушием — просто пауза. Тогда как быть? Она отлично понимала, что такие люди, как Дурсли, не просто не способны к конструктивному разговору — они принципиально отказываются вступать в диалог с теми, кого считают «ниже и хуже» себя. А потому… Гарри даже не станет тратить время на поиски других вариантов. Припугнёт их — и дело с концом. Выместит ли она на них свою обиду в тот момент? Возможно. Гарри никогда не скрывала, что умеет быть мстительной — её жизнь Арьи тому пример. Но пока Дурсли ведут себя более‑менее прилично… Точнее, вели. И вот мы подходим к тому, как она оказалась запертой в собственной комнате, а на её окне появились тяжёлые металлические решётки. А вот здесь нужно сказать «спасибо» одному ушастому кренделю, который, действуя из самых лучших побуждений, наворотил дел почище опытного интригана. Не зря говорят: «Не делай добра — не получишь зла». И сейчас это высказывание обрело для девочки пугающую актуальность. Как же всё было? Гарри вошла в свою комнату, опустившись на край кровати, собираясь спать. И внезапно, словно чёрт из табакерки, перед ней возник Добби — маленький, с огромными, полными тревоги глазами. Гарри едва сдержалась, чтобы не отправить его в нокаут рефлекторным ударом. Добби нервно теребил край своей потрёпанной наволочки, то и дело норовя стукнуться головой о ближайший предмет — то о ножку стола, то о стену. Его голос дрожал, а слова лились потоком: — Мисс Поттер в опасности! Мисс Поттер в опасности! — повторял он, как заезженная пластинка. Гарри попыталась сохранять спокойствие (кто‑то же должен). Она мягко, но твёрдо объяснила, что такая помощь ей не нужна, и попыталась успокоить это горе луковое. Но Добби, как попугай, продолжал твердить одно и то же, игнорируя все доводы. А потом он выдал такое, от чего Гарри подавилась воздухом: — Добби перехватывал письма мисс Поттер! — пропищал он. — Мисс Поттер нельзя в Хогвартс! Гарри замерла. Она даже не задумывалась о том, что ей могут писать: события последних дней настолько захватили её, что мысли о корреспонденции просто не успевали сформироваться. А теперь ей в категоричной форме, без права на возражение, заявляли, что и в школу она не поедет. И только Гарри открыла рот, как Добби исчез с тихим хлопком, оставив после себя лишь лёгкий ветерок. Однако Гарри знала: на этом всё не закончится. И она не ошиблась. Вскоре начали происходить «странные» события с её вещами, купленными в магическом переулке. Сначала чемодан — её миниатюрная квартира — отказался открываться. Потом книги стали исчезать с полок: то одна, то другая, а однажды целая стопка попросту испарилась прямо у неё на глазах, стоило на секунду отвернуться. Эти мелкие пакости накапливались, как снежный ком, пока не достигли критической массы. Гарри чувствовала, как внутри неё закипает ярость. Она была готова схватить Добби за уши и хорошенько встряхнуть, чтобы вбить в его упрямую голову простую истину: его «помощь» приносит больше вреда, чем пользы. И только она подумала, что этим всё и ограничится, как произошла ситуация из ряда «полный звездец»… Гарри поручили приготовить ужин для гостей Дурслей — будто она не одиннадцатилетняя девочка, а личная прислуга на побегушках, специально обученная по команде «фас» бросаться драить полы и жарить яичницу. Насколько она поняла, Вернон должен был получить повышение (или уже получил заочно). В общем, к ним должны были прийти его коллеги — солидные дяди с их «идеальными» тётями, и все они — с идеально фальшивыми улыбками, которые, похоже, были частью корпоративного дресс‑кода семьи успешного сотрудника, — будут здесь. А Гарри, по всем канонам сказки про Золушку (только без феи‑крёстной, хрустальной туфельки и прекрасного принца), нужно убрать дом и приготовить этот самый ужин. «Класс, правда?» — фыркнула она, сжимая в руках влажную тряпку. Ей одной предстояло отмыть целый дом, а потом ещё и готовить на целую ораву взрослых людей. Ей, одиннадцатилетнему ребёнку! (Ничего нового, впрочем.) Но, конечно, её никто не спрашивал. Просто отдали приказ и прошли мимо, словно она была не человеком, а частью мебели. Гарри почувствовала, как в груди закипает гнев, и на мгновение ей безумно захотелось швырнуть половую тряпку прямо в самодовольное лицо Вернона. Но она лишь стиснула зубы и молча кивнула. Мужественно посмотрев на объём работы и мысленно проклиная всё и вся — таким образом познавая дзен, — Гарри ничего не оставалось, как приступить к задаче, надеясь, что после её оставят в покое на оставшуюся часть лета. И вот, наконец, закончив с уборкой (за «годы службы» у Дурслей она научилась делать это быстро и эффективно), Гарри перешла к готовке. В этой жизни у неё и правда прокачался навык домоводства — её учительница по труду точно бы гордилась. Она готовила, следуя выданным рецептам, стараясь сделать всё на отлично: первое, второе и даже десерт. Руки двигались привычно — нарезать, помешивать, пробовать на соль. Но, к гадалке не ходи, ничего из этого ей не достанется. Она даже не сядет за стол — максимум получит остатки, если повезёт. Когда девочка со вздохом облегчения поставила последнюю тарелку, всё и началось. Театр одного актёра. Добби в роли полтергейста. Её с таким трудом приготовленные блюда никто так и не попробовал — хотя они и дошли до адресатов. Тарелки вдруг взмыли в воздух, подхваченные невидимой силой, и с громким хлопком выплеснули содержимое прямо на гостей. Смачно так, со всей душой. Суп — на галстук важного начальника, жаркое — на юбку жены другого коллеги, а десерт — прямо на лакированные туфли самого Вернона. Гарри застыла на месте, монолитной статуей самой себя. Она так и осталась стоять с открытым ртом, хлопая глазами, как те самые куклы с заводным механизмом. Время растянулось, жевательной резинкой под подошвой: она видела капли соуса, стекающие по лицам гостей, как их улыбки сменяются гримасами испуга, как дядя Вернон багровеет от гнева. Можно представить, что было дальше. Крики, вопли, возмущённые возгласы. Гости в панике отряхивались, бормотали что‑то про «нечистую силу» и «проклятый дом», а кто‑то, особо религиозный, даже чётки с крестом достал. А в центре всего этого — Гарри, на которую обрушились угрозы и оскорбления. Всё по классике, по отработанной схеме: «Это ты виновата!», «Что ты натворила?!», «В этом доме одни неприятности с тех пор, как ты здесь появилась!». Её вновь заставили отдраить «место преступления» — оттирать пятна с ковра, вытирать лужи с пола, собирать осколки тарелок. А после Вернон, схватив её за руку, грубо выволок из гостиной и запер в комнате, бросив через плечо: — Я ещё вернусь! Дверь с грохотом захлопнулась, оставив Гарри в полумраке комнаты. От полного отсутствия сил и терпения она лишь закатила глаза, доплелась до кровати и упала на неё лицом вниз. Усталость навалилась, как тяжёлое одеяло, и она мгновенно отключилась, даже не успев подумать о том, что будет завтра. Проснувшись на следующий день, Гарри резко распахнула глаза, ещё не до конца осознавая, где находится. В комнате царила непривычная тишина — ни топота ног внизу, ни раздражающих окриков тёти Петунии, ни грохота посуды на кухне. Она с удивлением обнаружила, что её так никто и не побеспокоил — несмотря на вчерашнее грозное обещание Вернона «ещё вернуться». Второй тревожный момент подтвердился, когда она подошла к двери и дёрнула ручку: та по‑прежнему была заперта. Замок щёлкнул, но не поддался. Гарри прижалась ухом к дереву, вслушиваясь в звуки дома, — тишина. Постепенно, окончательно проснувшись, мозг начал обрабатывать события минувшего дня и их итог. А итог, товарищи, был, мягко говоря, неутешительный. Дурсли теперь выпускали её из комнаты только при крайней необходимости (не считая её биологических нужд) — например, чтобы почистить какую‑нибудь особенно грязную часть дома или выполнить очередное поручение. Вернон, видимо, решил перестраховаться: он оперативно заказал дополнение к её комнате — массивные металлические решётки на окно (теперь оно напоминало бойницу средневековой темницы) и нелепую кошачью дверцу в нижней части двери. «Хочешь не хочешь, будешь вспоминать: „Сижу за решёткой в темнице сырой“». Теперь она могла в полной мере прочувствовать смысл этих слов, рисуя на стене незамысловатые палочки и считая дни своей «отсидки». У Гарри даже не было возможности как‑то вставить своё «фи» или припугнуть Дурслей. Всё оборвалось фразой Вернона: «Ещё одно такое представление — и я сломаю твою палочку». Пам-пам-пам, что называется… Тут у неё возник один‑единственный вопрос: как? Как, чёрт побери, её палочка, которая хранилась в надёжном месте — в её чудо‑чемоданчике, — оказалась в руке этого моржа? Память очень быстро подкинула нужный образ: Добби. Ушастый шедевр эволюционной мысли с глазами размером с чайные блюдца, в которых плескалась фанатичная забота в концентрации, способной задушить слона. Он стоял перед ней, нервно теребил край своей наволочки и что‑то бормотал про «спасение мисс Поттер». И вот тут Гарри показалось, что она обзавелась нервным тиком в свои одиннадцать (скоро уже двенадцать) лет. Нет, вот правда. Как от такого небольшого существа может быть столько проблем, скажите, пожалуйста? Она правда не знала: может, он родился таким? Или семейство Малфоев, у которых он служит, отбило ему мозги? А он, в результате своих психологических загонов, вышиб себе даже зачатки разума? Он, помимо того, что применил магию на глазах у маглов — прямо в доме, полном свидетелей, — так ещё и удружил ей по полной. Теперь вместо нормальной жизни до начала учебного года Гарри получила что‑то вроде колонии для несовершеннолетних строгого режима. А сам Добби, разумеется, исчез. Взял и растворился в воздухе с выражением такой вселенской печали на лице, что он вмиг напомнил Гарри кота из «Шрека» — большие глаза, полные раскаяния, дрожащие уши и вихрь сбивчивых извинений: «Добби так виноват! Добби не хотел! Добби думал помочь!» Он увидел, где она по итогам оказалась, и, видимо, наконец‑то осознал, что сотворил абсолютную дичь. И ей должно стать лучше от этого? Или Гарри должна растаять, проникнуться, понять и простить? Она не Дева Мария, уж извините. Да, Добби действовал из лучших побуждений — но результат оказался катастрофическим. Но и мстить она не будет. Гарри просто мысленно записала его в категорию «душевно больных» и решила больше не тратить на него нервы. Возвращаясь к текущим событиям… Гарриет сидела на кровати, подтянув колени к груди, и смотрела в темноту ночи через решётку окна. Лунный свет серебрил металлические прутья, а листья шелестели из‑за порывов ветра. Она машинально почёсывала Блэка, оплетающего её шею. В отличие от милой совы Хэдвиг, Блэк легко проскальзывал в окно: с помощью её беспалочковой левитации он без проблем поднимался на второй этаж. Змей был чем‑то похож на кота: уходил гулять, а потом шипел под окном, требуя, чтобы его впустили внутрь. Размышляя о том, как она докатилась до жизни такой — запертая в комнате, последним преступником, лишённая палочки и оторванная от мира, — Гарри неожиданно услышала звук… двигателя? Он доносился откуда‑то издалека, но становился всё громче, перекрывая стрекотание сверчков в траве. Резко подняв голову, она увидела сюрреалистичную картину, про которую, впрочем, знала — или, по крайней мере, отчаянно надеялась. Всё‑таки пробыть оставшуюся часть лета в заточении — так себе перспектива. Над улицей завис старый летающий автомобиль, его фары мягко светились в темноте. Дверь распахнулась, и из салона высунулся Рон, бледный от волнения. — Гарри, Гарри! — полушёпотом позвал он, оглядывая решётку на окне, а потом переглянулся с близнецами, которые сидели на передних сиденьях и с любопытством разглядывали дом Дурслей. — Я же говорил, что это её комната! — повернулся он вновь к ней. — Как ты? С тобой всё в порядке? — Малыш Ронни, ты разве не видишь железные прутья на окне? Фред, высунувшись из окна машины, хлопнул младшего по плечу: — Да‑да, такие железные, прямо перед тобой, братец! И, похоже, их придётся как‑то убрать, если мы хотим вытащить нашу принцессу из башни. — Я в порядке, — поспешила ответить Гарри, пока не началась ссора: она уже видела, как брови Рона сошлись на переносице, а губы сжались в тонкую линию. — Гарри! — нетерпеливо воскликнул Фред. — Ты должна поспешить с вещами и запрыгнуть в машину до того, как мы разбудим всех маглов в районе, — подхватил Джордж, ставя точку в вопросе, где она будет находиться до начала учёбы. Вот! Вот за что она любила близнецов. Им не нужны долгие объяснения — они, можно сказать, чувствовали ситуацию, не нуждаясь в словах. Их глаза загорались одинаковым озорным огнём, движения были синхронны, будто они читали мысли друг друга. Честно говоря, с их интригами и хитростью им бы в Слизерин. Но, может, у них просто не хватило амбиций? Или они сами попросили Распределяющую шляпу отправить их в Гриффиндор — как и она в своё время? Но… Что ж, если бы эти рыжие демоны хаоса носили зелёное, то она боялась, что Снейп поседеет раньше времени, а весь «серпентарий» стоял бы на ушах. Так что, возможно, оно и к лучшему. Не говоря ни слова, Гарри быстро скользнула к кровати, нырнула под неё и вытащила свой чемодан. Она торопливо бросила внутрь домашнюю одежду, недочитанную книгу и расчёску. Замок щёлкнул, и она повернулась к окну, где маячили силуэты Уизли. — И это всё? — в недоумении спросил Рон, переводя взгляд с неё на чемодан в её руках. Брови мальчика взлетели вверх, а глаза округлились. — Так быстро? — Почти. Она знала, что они появятся — помнила эту сцену из фильма, но не знала когда. Единственное, чего сейчас не хватало в её вместительном чемоданчике, — это палочки, которая до сих пор была у Вернона. Гарри следила за дядей с помощью Блэка: змей, скользя по дому невидимой тенью, докладывал ей обо всём. Она знала, что Вернон держит её палочку как зеницу ока, не выпуская из рук даже ночью — не иначе для него это какой‑то драгоценный трофей. Но сейчас была глубокая ночь, а она собиралась уходить. Подойдя к двери, девочка тихонько разбудила Блэка, который уютно устроился у неё на шее, свернувшись кольцами. Змей, зная план, бесшумно выскользнул через кошачью дверцу, пока Уизли были увлечены очередным спором. — Нужно снять решётку, а иначе я не выйду, — сказала Гарри, оглядываясь на окно с тяжёлыми металлическими прутьями. — У нас есть крюк! — торжественно объявил Фред, доставая из бардачка инструмент с загнутым концом. «И откуда, спрашивается?» — мысленно удивилась Гарри, но вслух лишь сказала: — Хорошо. Прицепляйте его, и по моей команде резко летите вперёд, — проговорила она, неотрывно глядя на кошачью дверцу. Её фамильяр не заставил себя долго ждать. Блэк скользнул к ней с бесшумной грацией, обвивая предплечье и прячась под рукавом кофты. Не теряя больше времени, Гарри кинула палочку в чемодан, на мгновение ощутив знакомое тепло магического предмета, и защёлкнула замок. — Давайте! — громко и чётко скомандовала девочка. Летающий автомобиль резко рванул вверх и в сторону, с металлическим скрежетом вырывая решётку из оконной рамы. Прутья с грохотом полетели вниз, ударяясь о землю и оставляя на стене дома глубокие царапины. В тот же миг Гарри услышала сзади возмущённые ругательства Вернона и визги Петуньи. Они ещё не понимали, что происходит, спеша открыть дверь, — но Гарри уже преодолела небольшое расстояние до окна, ловко подтянулась и взобралась на подоконник. Машина развернулась и, плавно замедлившись, приблизилась к окну. Гарри передала Рону свой чемодан — тот едва удержал его, охнув от неожиданной тяжести. В последний момент она уцепилась за протянутую руку Рона и запрыгнула в распахнутую дверь автомобиля. Под громкие возгласы, подбадривания близнецов «Давай, Гарри, молодец!» и нервное «Быстрее, быстрее!» она плюхнулась на сиденье, тяжело дыша. Гарри обернулась. В окне дома Дурслей мелькнула тень Вернона: он с грохотом распахнул дверь её комнаты, застыл на пороге, увидев вырванную решётку, и издал такой яростный вопль, что, казалось, разбудил всю Тисовую улицу. Его лицо побагровело, кулаки сжались, а глаза метали молнии. Петунья, выглянувшая из‑за его плеча, прикрыла рот руками и запричитала что‑то невнятное. Уже удаляясь выше в небо, оставляя позади перепуганных соседей (которые, к счастью, не видели сей апофеоз) и разъярённого Вернона, Гарри услышала запинающийся вопрос от Рона: — Слушай… а что это было? Ты говорила, что с родственниками не ладишь, но я думал, ты имела в виду что‑то вроде «кто первый идёт в душ» или спор о том, кто съел последнее пирожное… Близнецы, хоть и молчали, время от времени переводили взгляды на неё — в глазах Фреда читалось любопытство, а Джордж слегка нахмурился, видимо, сложив какие‑то кусочки головоломки. Гарри, честно говоря, пока не горела желанием открывать душу. У неё в принципе сейчас такой бэкграунд из трёх жизней, что не каждый осилит… Но главный вопрос, который крутился у неё в голове, был другим: кому можно доверять? — Всё сложно, Рон, — наконец ответила она, глядя в окно на уменьшающиеся внизу дома. — Надеюсь, ваши родители не будут против гостьи? — Конечно нет! — с энтузиазмом ответил мальчик, тут же забывая о предыдущей теме. Его лицо озарилось улыбкой. — Малыш Ронни прав, — подмигнул Фред, оборачиваясь к ней. — Мама тебя просто обожает, а папа, как всегда, не станет ей возражать. — О, но кто тебя буквально боготворит, так это Джинни! — Верно, Фред. Она выросла на историях о знаменитом и непобедимом Гарри Поттере, втайне мечтая когда‑нибудь стать миссис Поттер ~ Тут Джордж повернулся к ней с переднего сиденья, поведя игриво бровью. Гарриет лишь наклонила голову, сохраняя невозмутимость, а вот Рон скривился, как от зубной боли, — видимо, перед глазами вновь всплыли бесконечные разговоры сестры о «великом Гарри». — Да‑да, Джордж прав, — продолжил Фред, чуть понизив голос. — Мы тогда и понятия не имели, что ты девочка. Но даже когда узнали… — Даже когда узнали, — подхватил другой близнец, — Джинни это ничуть не пошатнуло. Она всё так же верит в свою мечту. — Несмотря на безобидный вид, тебе стоит быть осторожной, — зловеще пропел Фред, нарочито нагнетая мрачности в старенький, но уютный салон летающей машины. — У нашей сестры мамин характер, а это сила нешуточная. — Пф, она может быть хуже пикси, — пробормотал Рон, насупившись и скрестив руки на груди. — Особенно когда что‑то задумала. — Это правда! — хором подтвердили близнецы. Гарриет улыбнулась мальчикам и, откинувшись на мягкие сиденья, посмотрела в окно. За стеклом мелькали маленькие домики с тёплыми жёлтыми огоньками в окнах, а над головой раскинулось ночное небо, усыпанное мерцающими звёздами. Они летели высоко, почти касаясь туманных облаков, и от этого зрелища на душе становилось спокойно. В самом деле, на удивление, почти никто не знал её настоящего пола — ну, кроме «избранных», то есть членов Ордена Феникса. Даже смешно, как так вышло. Все знали, что произошло тогда, знали о её родителях, вплоть до предков седьмого колена, и даже откуда‑то знали, что она носит очки и про её не самые послушные кудри (видимо, эти две особенности были исключительно рода Поттеров). Но все почему‑то искренне удивились, узнав, что она — девочка, а не мальчик, который выжил. Никто даже не предполагал, что сокращение «Гарри» на самом деле происходит от «Гарриет». Удивлён был даже сам Лорд. В голове Гарриет пронеслась последняя их встреча: он пафосно произносил свой злодейский монолог, при этом нелепо восседая на затылке Квиррелла. Она едва сдержала смешок, представив эту картину снова (хотя в тот момент ей было совсем не до шуток). «Знай он об этой детали, пришёл бы за мной вновь?» Не то чтобы среди волшебников существовал откровенный сексизм… Но и не то чтобы его там совсем не было. А учитывая, что маги в некоторых аспектах жизни сильно отстают от маглов в прогрессе, вывод напрашивался сам собой. Хотя, если подумать, и среди маглов подобного хватало — так что, пожалуй, счёт можно считать равным. Мысленно поставив ничью, Гарриет прикрыла глаза, чувствуя, как усталость мягко окутывает её. Летающая машина плавно покачивалась, убаюкивая, и она осознала, что вот‑вот заснёт. А ещё — что завтра у неё день рождения или уже сегодня? В любом случае… «С днём рождения меня».