Мелкосексуал

Когда сто седьмой полк попал в окружение, они знали, что их не спасут. У Филлипса просто не было людей, армии не хватало ни добровольцев, ни денег, каждый человек и каждая единица техники были на счету. Это было самым страшным — сидеть в железной клетке без надежды на побег или эвакуацию, просто знать, что вот здесь, в этих стенах, под страшные механистические звуки завода кончится твоя не такая уж и длинная жизнь. Баки был в каком-то забытьи, всё думал о Стиве и прокручивал в голове то лето тридцать четвёртого, что изменило всю его жизнь. Стоила ли эта бессмысленная любовь, о которой Стив так и не узнал, хоть чего-то? Значила ли она что-то и будет ли значить, когда его не станет и некому будет о ней рассказать? Он вспоминал лицо Стива, освещённое солнцем, его губы на горлышке пивной бутылки десять лет спустя, его недовольную морщинку на лбу, его угловатую грацию и против воли улыбался. — Тоже думаешь о своей? — спрашивал Дум-Дум, и Баки кивал, нисколько не кривя душой. О своей, о своём — какая разница, если имелось в виду одно и то же? Он не знал, почему доктор Зола выбрал именно его, но знал, что погибнет первым — то, что в него вливали, просто не могло не убить его, ощущалось как жидкий огонь по венам и делало всё хуже и хуже. Баки впадал то в жар, то в озноб, бредил сутками и звал то маму, то отца и чаще всего — Стива, но никто не приходил, и в редкие моменты просветлений были лишь страх, и боль, и чужие голоса вокруг. Поэтому, когда спустя целую вечность над ним склонился кто-то с глазами Стива, Баки сначала не поверил. А потом его куда-то потащил огромный мужик, который пах как Стив, смотрел как Стив и при этом уверял Баки, что он — это и есть Стив. Но как этот громила мог быть его мелким, изящным Стивом? Баки не понимал, только и смог пробормотать, что Стив же был меньше, но нужно было снова бежать и драться, и только когда мужик решил самопожертвоваться, чтобы спасти Баки, он с ужасом осознал, что это и правда его Стив. Мозги не работали, тело не слушалось, но в итоге они каким-то чудом спаслись оба, да ещё и остатки сто седьмого вытащили. Позже Стив рассказал Баки обо всём, что с ним случилось: и об эксперименте Эрскина — стоило Баки уехать из города, как этот упёртый мелкий сдал себя на опыты! — и о том, как из него сделали Капитана Америку, и как звание было таким же поддельным, как и он сам, и как военные закидали его помидорами, и как он решил спасти Баки, и о тех, кто ему помог… Баки слушал, вертел во всё ещё подрагивающих руках стакан с виски и не мог перестать разглядывать этого нового Стива. Он держался совершенно иначе — уверенно, спокойно, поглядывал чуть лукаво, словно искал одобрения, и был явно весьма доволен собой. Баки не знал, что чувствовать — всё мешалось: и нежданное счастье спасения, и ярость на Стива за то, что вколол себе какую-то непроверенную хрень, и злость, что полез один на этот чёртов завод… И ещё жгучее разочарование и ужас, которые Баки изо всех сил пытался засунуть куда подальше — Стив больше не был мелким! Баки любил его всю жизнь, а теперь он сидел рядом, статный и незнакомый, с новыми руками, ногами, новым лицом с пухлыми губами и мощной челюстью, и куда бы Баки ни посмотрел — всё было не то и не так и не вызывало в нём ни малейшего чувства влечения. Находиться рядом со Стивом и не хотеть его — это было что-то новое, и он пытался сосредоточиться на деле, сказать какие-то нужные слова… Ничего не выходило. Стив спросил, пойдёт ли Баки за ним, как будто у него были какие-то варианты, как будто он был готов ещё раз предоставить этого безумца самому себе! Баки не мог врать ему и не мог сказать правды, поэтому выдал что-то про то, как он пойдёт за малышом из Бруклина, потом бессмысленно флиртовал с Картер, которая явно нацелилась на Стива, как орёл на мышь, и Баки не знал, ревновать ему или пожелать новому Стиву счастья… Той ночью он написал своему Стиву очередное письмо, в этот раз полное ругательств, отошёл подальше в лес и сжёг его там — о том, чтобы показывать его новому Стиву, и речи не шло. Там, в темноте и тишине леса, Баки окончательно осознал, что больше никогда не увидит своего Стива. По щекам потекли слёзы, а в голове всё повторялась мысль о том, что его мелкого больше нет. Что нет больше тех тонких пальцев, узких плеч, лодыжек, которые сводили его с ума, нет маленького уха, что он никогда не поцелует те тонкие губы, о которых столько мечтал, что у него в ладони не окажется маленькой ягодицы, а во рту или в заднице — аккуратного члена. Что Стив никогда не склонится над ним, изящный в своей худобе, и не притянет в поцелуй, пока он… Что эти и раньше-то несбыточные мечты теперь уж точно никогда не станут реальностью, а ведь Баки ещё там, на заводе, успел тайно пообещать себе, что, если выживет, то наберётся смелости и по окончании войны признается мелкому в чувствах. Опоздал. Стив, которого он так любил, так оберегал от самого себя, оказался, в конце концов, не нужен себе самому, и его просто… стёрли как неудачную версию, заменив новой, усовершенствованной моделью, — так что от него не осталось ни одной неизменённой клетки… Он так и не узнал, как Баки любил его, может, и не хотел знать, но теперь уж точно всё. Конец. Мелкий Стив просто исчез, и Баки осталась лишь память — все те моменты, которые он годами впитывал кожей. О, как бы он хотел уметь рисовать — так можно было передать всё, что комкали слова… Так можно было сохранить память хотя бы на бумаге… Но Баки не умел рисовать и спасти Стива от него самого тоже не сумел. И любил как-то неправильно, наверное… Он оплакивал своего мелкого почти до утра и всё никак не мог успокоиться, не мог смириться с этим «никогда». В лагере его ждал огромный, незнакомый, спокойный Стив. Баки был счастлив, что он выжил, что он всё ещё был с ним, даже если изменился до неузнаваемости. Но видеть его он пока не мог. Не мог простить ему того, что он сделал с его мелким, пока Баки не было рядом. И всё же он пошёл за ним. Потому что это был чёртов Стив, и он знал, что делал, а Баки шёл за ним всегда. Как бы Баки ни стыдно было это признавать, теперь ему было намного легче находиться рядом — он смотрел на сильные руки, крепкие бёдра и выдающуюся задницу нового символа Америки и не чувствовал ничего, кроме горького разочарования. Оказалось, что не хотеть Стива — очень удобно. Можно было привалиться к нему плечом, можно было касаться, не боясь выдать себя, можно было незаметно вдыхать его запах — единственное, что осталось неизменным, — и любить его всей душой, но не телом. Они были ближе, чем когда-либо — друзья, команда, напарники. Как Стив и мечтал. А мечты Баки — им не суждено было сбыться, и он со скрипом, но принял это, как принял и приступы невыносимой тоски по своему мелкому, которому он не мог перестать писать письма. «Ты бы видел себя Капитаном, Мелкий, такой важный, тебя все слушают, как ты всегда и хотел, никто не перебивает, не говорит, что глистам слово не давали. Мне иногда хочется дать ему по башке. Тебя бы он тоже бесил, я думаю, но в его шкуре тебе лучше, чем в твоей, выпороть бы тебя, Мелкий». «Теперь могу спать с твоим огромным воплощением в одной палатке, он идеальный такой, что даже не храпит и не пускает слюни на подушку, как ты делал. Пахнет, как ты, ночью проснулся, ничего не понял, прижался, а там не ты, а ты в кубе. Откатился обратно. Как же это мы так, а, Мелкий? Кошмар». «На тебя запала Картер. Красивая, тебе бы понравилась — и теперь нравится, наверное. Меня игнорирует, как недостойного её царственного внимания. Раньше ты бы ей высказал, но теперь ты у нас вежливый до неприличия, боишься шагу не так ступить, ну это понятно — с таким-то весом. И это я тебе ещё не рассказал, как они тебя уломали вместо того, чтобы ехать на войну, выступать на сцене как клоун. У тебя от этой сыворотки не только задница отросла, но и чувство ответственности, на котором оттоптались все, кому не лень. Ты бы, конечно, послал их всех далеко и надолго, как ты умеешь, Мелкий». «А помнишь, ты в шестом классе защищал от всех прыщавую Мэри? А потом она выросла, похорошела и стала дразнить тебя Дюймовочкой? Так вот знай, Мелкий, я с ней тогда специально встречаться начал и бросил. Такая вот месть была — а она ревела ещё несколько дней. Не сказал тебе, а теперь тебе, наверное, всё равно. Мы мало разговариваем — и больше по делу. Война.». «Невозможно скучаю по тебе, Мелкий». «Скучаю». «Люблю». — Кому ты всё время пишешь? — Стив подошёл, как всегда, неслышно, и Баки торопливо спрятал очередное недописанное не ему письмо. — Можешь не отвечать, просто ты их сжигаешь, и… Я волнуюсь. — Это так, привычка. Баки снова смотрел куда-то мимо Стива, но всё равно видел его всего — и не тем, — и хотел, чтобы он ушёл. Стив нахмурился, между уже не тонких бровей появилась знакомая морщинка, и у Баки потянуло в груди. — Я хотел поговорить с тобой… Вечером, — Стив смотрел чуть ли не с радостным ожиданием, и Баки захлестнуло плохое предчувствие. — В баре там, где мы тогда… — Ладно. — Ладно. В бар Баки шёл неохотно, а когда Стив нашёлся там один, за дальним столиком в углу, с нервным выражением на красивом лице, ему и вовсе стало не по себе. Диалог не клеился, они пили свой виски, а Стив всё поглядывал на него из-под густых, уже более тёмных, а не прозрачно-перламутровых ресниц. — Ты больше не называешь меня «Мелким», — наконец сказал он с довольной улыбкой, за которую Баки хотелось разбить ему лицо. — Ты больше не мелкий. Баки сжал стакан крепче, сделал большой глоток виски. Он ненавидел и себя, и Стива за этот разговор. — Да, немного вырос, — не замечая его состояния, усмехнулся Стив, — меня даже девушка поцеловала, представляешь. Сама. — Поздравляю. — Украла мой первый поцелуй, — прозвучало откровенно и уже не так весело. — Я, знаешь, мечтал о ком-то другом. — И о ком же? Баки говорил на автомате, пил свой чёртов виски и изо всех сил не смотрел на огромного Стива рядом. Стив пихнул его плечом, и Баки был вынужден повернуться к нему, уставиться в такие знакомые синие глаза, которые остались прежними. В глаза его Стива. — Да о тебе, в общем-то, — тихо сказал Стив, и сердце Баки пропустило удар. Стив опустил глаза и продолжил: — Скрывал это столько лет, рисовал тебя в блокнотах, думал, я дурак. Может, я дурак и есть, да, Баки? Прости, что сейчас… Я просто… Мы каждый день рискуем жизнью, особенно ты, я-то… — Вот не начинай только про свою мнимую неуязвимость! — ухватился Баки за привычную тему, которая порядком выводила его из себя. — Я говорил и говорю, что твоё безрассудство до ума не доведёт! — Больше ничего не хочешь сказать? — Стив улыбался так счастливо, что Баки стало нехорошо. — Я… — он осёкся, обвёл глазами бар, пытаясь собраться с мыслями. Когда тебе признаётся в чувствах тот, кого любишь, есть только один ответ, но Баки он был недоступен — он мог дать этому Стиву всё, он был готов умереть за него, был готов жить, чтобы быть рядом с ним и ограничивать его самоубийственные выходки, но он не мог переступить через себя и ответить ему взаимностью. Не мог целовать его, не мог… При одной мысли о сексе Баки передёрнуло. У нового Стива огромным было всё, он успел разглядеть, и всё это не просто не заводило — отбивало любые желания. Говорят, когда любишь — примешь любым, но Баки не мог. К тому же этот новый Стив был непохож на его мелкого не только внешне: там, где мелкий бы полез в драку, Стив теперь пытался обойтись разговорами, там, где мелкий пошёл бы на хитрость, этот Стив лез напролом, опьянённый своей силой. У них были одни устремления и одна душа, но… Всё же они были разными, словно Стивы из разных вселенных. Сама идея прикоснуться к Капитану в том самом смысле казалась изменой тому, мелкому Стиву, которого Баки боготворил. Предательством самого чистого толка — ласкать того, кто уничтожил его и выбросил, словно неудачный черновик. — Я просто не такой, — в конце концов выдавил он. — Я люблю тебя, но… — Но не так, — грустно кивнул Стив. — Я знал, наверное. Да, я точно знал, просто подумал, что вот таким… Ну, что если у меня и был какой-то шанс, то… — Ты так ругался тогда, — как в бреду сказал Баки, — после танцев, когда я… Ну, с курткой, помнишь? Стив кивнул. — Кричал, что ты не девчонка, — продолжал Баки, уже не имея сил остановиться и не задать вопрос, который столько мучил его. — Я никогда не думал о тебе как о девчонке. — Я знаю, Бак. Просто, знаешь, понял тогда, что ты никогда не посмотришь на меня иначе, чем на мелкого, которого надо защищать. — Ты поэтому отдалился? — Думал, поможет. Не помогло, как видишь. Но мне грех жаловаться — я и так получил больше, чем мог мечтать: возможность помогать людям, что-то изменить… — Ты и так много что изменил! Скольким помог в школе, да и потом, я бы без тебя, может, и не закончил даже, а прыщавую Мэри затюкали бы ещё в школе, и она не стала бы потом главной красоткой. — Не обзывала бы меня Дюймовочкой. — Кто знает… Они невесело, но всё же рассмеялись. — Того тебя было достаточно, Стив. — Кажется, недостаточно и этого. Ладно, главное, мы же… — Вместе до конца, — уверенно сказал Баки. Стив облегчённо выдохнул. — Нужно ложиться, — сказал он, — завтра с утра вылетаем в Аццано. Тебе нужно отдохнуть. — Только если ты тоже пойдёшь спать, а не будешь всю ночь сидеть над планами. Стив хитро посмотрел на него, совсем как раньше, и согласился, но Баки подозревал, что тот лишь дождётся, пока он заснёт, а потом выскользнет из палатки и займётся тем, чем считал нужным. Это у него осталось от Мелкого и вызывало у Баки острые приступы любви. Той ночью он заснул с ещё более мучительными мыслями, чем обычно, с бесконечными «что если» и «как же так», окутанный запахом своего Стива, который был тут рядом, только протяни руку. Но Баки не мог. Плохое предчувствие не отпускало, и он наконец забылся беспокойным сном. Ему снилась бесконечная зима.