Мелкосексуал

Джеймс Бьюкенен Барнс был очень нетрадиционной ориентации — его привлекали исключительно мелкие. Не по возрасту, упаси Господь, а по форм-фактору — невысокие, тонкокостные, не обязательно худые, но обязательно компактные и желательно волевые. Осознать подобное ему было не так-то просто — довольно долго Баки считал себя просто неразборчивым: учёба давалась ему легко, но интереса не вызывала, поэтому влюбляться он начал очень рано и сразу как-то странно. То его переклинило на учителе истории, который нет-нет да и проходился своими изящными пальцами по лохматой голове не самого прилежного ученика и поворачивал ту самую покорную голову Баки к нужной дате в учебнике; то вдруг улыбчивая студентка-ассистентка школьного библиотекаря с её маленькой пухлой фигуркой, напоминающей ангелочка, начинала казаться ему идеалом земной красоты. Его симпатии сменяли одна другую, и каждое помешательство разительно отличалось от предыдущего всем: возрастом, полом, весом, цветом кожи и страной происхождения, социальным классом и темпераментом. Перевлюблявшись раз пятьдесят, Баки уже не мог отрицать того факта, что при абсолютной всеядности по всем параметрам была одна вещь, которая оставалась неизменной. Он западал только на мелких — где-то на росте в метр шестьдесят пять интерес Баки отрезало напрочь, да так, что он и представить не мог никакого романтического, а тем более сексуального взаимодействия с подобным или подобной верзилой. К своим семнадцати годам Баки Барнс был вынужден принять тот факт, что он был самым настоящим мелкосексуалом — и всё потому, что он окончательно и бесповоротно влюбился. Его друг детства Стив Роджерс всегда был занозой в заднице — начиная с того, что он абсолютно во всём был смышлёнее не такого уж глупого Баки, и заканчивая тем, что он лез на рожон с упорством ниагарского водопада — остановить Стива, если он считал, что он прав, или кто-то другой не прав, или с кем-то неправильно поступают, или… В общем, остановить Стива не представлялось возможным, но и предоставить Стиву самому разгребать последствия своих порывов Баки тоже не мог — друг с детства был тощим, нескладным и болезненным, и Баки, который тогда был не сильно больше, но всё же чувствовал за Стива ответственность на правах того, что был на год старше, не мог не вступаться за него, так что колотили их частенько вместе. Годы шли, Баки пошёл в рост, раздался в плечах, отрастил себе внушительные руки, внушительные кулаки и внушительные ноги — и быстро заметил, что поколачивать их со Стивом резко перестали. Что он заметил не так быстро, так это то, что Стив не вырос вместе с ним — так и остался мелким, задиристым воробьём с характером ебанутого медоеда и таким острым языком, что бывшие обидчики теперь обходили эту ядовитую пташку по широкой дуге. Джеймс Бьюкенен Барнс на всю жизнь запомнил восемнадцатое марта тысяча девятьсот тридцать четвёртого года — день, когда он вдруг увидел в своём друге не просто мелкого, а мелкого. День, когда его прежняя беспутная жизнь, полная временных влюблённостей в мелких разных мастей, кончилась и началась одна мучительная и настоящая любовь. Была суббота, весеннее нью-йоркское солнце уже осмелело настолько, что начало припекать, — и Баки со Стивом по своему обыкновению просиживали штаны в доках с видом на Манхэттен. Вокруг горланили чайки, до них доносились обрывки ругани портовых, рядом носилась стайка чумазых детей, которые, как и они со Стивом когда-то, играли в «абордаж». Стив по своему обыкновению рисовал в блокноте, Баки сидел, вытянув ноги и облокотившись на локти, жевал молодую травинку и щурился на солнце, предаваясь беспечной неге редкого неторопливого дня. Порыв свежего ветра прилетел ему в лицо, Баки беззвучно усмехнулся, повернулся к Стиву, увидел, как этот же бесстыжий ветер играет в его тонких волосах, отливающих золотом в лучах полуденного солнца, — и пропал. Он вдруг увидел всё разом: и гибкое худощавое тело, и тонкие пальцы, уверенно держащие карандаш, и тонкую соблазнительную шею, и аккуратное ухо, и светлые, почти перламутровые ресницы на впалых щеках, и узкие упрямые губы… У Баки перехватило дыхание. Он знал Стива так давно, что уже и не помнил времени, когда он его не знал, но в тот судьбоносный день он впервые увидел в нём мелкого и развидеть уже не смог. По правде говоря, это было ужасно. Вот так осознать, что не просто влюбился, а любишь. И не просто любишь, а до дна, до кончиков пальцев, до россыпи веснушек на узкой спине; что не просто любишь, а хочешь — касаться, гладить, прижимать к себе, хочешь укусить небольшое ухо, всосать крошечный сосок и опуститься ниже… В общем-то Баки знал, что и ниже у Стива всё было очень… невыдающимся, в отличие от него самого — они столько раз видели друг друга голыми, и в тот день, когда Баки перемкнуло, он разом вспомнил всё, о чём никогда не думал специально, вспомнил так ясно, что, умей он рисовать, как Стив, он бы по памяти воспроизвёл всё его тело с любой стороны, — и эти знания не помогали. При мысли о маленьких поджарых ягодицах, каждая из которых уместилась бы в его ладони, Баки зарделся и поёрзал — в штанах было тесно, дыхания не хватало. — Ты чего? — тут же встрепенулся Стив, вскинул голову, посмотрел на Баки своими пронзительно-голубыми глазами, знакомо нахмурил по-девичьи изящные брови. Нервный, гибкий, весь из ломаных линий, он смотрел так же пытливо, как и всегда, улыбался уголком капризно изогнутого рта, а Баки думал, что никогда не видел никого прекраснее. — Ничего, — выдавил он, не помня себя от внезапно нахлынувшего страха быть разоблачённым за свои порочные, запретные мысли — мысли, которые Стиву, его правильному, справедливому, чистому Стиву, и в голову бы не пришли, — и поторопился тут же исправить ещё не случившееся. — Пару девчонок бы сюда, да? Стив вредно скривился и неопределённо дёрнул хрупкими плечами — девчонки не любили его, а он сторонился их в ответ — и этот простой, до боли знакомый жест показался Баки таким сексуальным, что сидеть рядом и не выдать себя стало совершенно невозможно. Он вскочил на ноги, прикрывая пах тёплой кофтой, которую успел удачно снять и которая теперь спасала его от позора. — Пройдусь, наверное, — бросил небрежно, так, чтобы Стив понял, что Баки хочет побыть один или, как это часто бывало, не один. Стив понял. Прищурился недовольным котёнком и вернулся к своему рисунку. Острые позвонки на шее так и манили оставить на них отпечатки зубов, узкие лодыжки, торчащие из-под слишком коротких брюк — у мамы Стива не было денег на новые, и он носил одни и те же уже второй год — просились в руки. Баки не мог перестать думать о том, что он мог бы обхватить лодыжку Стива ладонью… А как его можно было бы обнять, поднять, а если бы он при этом обвил Баки своими стройными ногами… Джеймс Бьюкенен Барнс тогда позорно бежал с поля боя и бродил по Бруклину до позднего вечера, борясь с наваждением, но втайне зная, что прошлая его жизнь кончилась, а новая была полна неизвестности и не сулила ему ничего хорошего, потому что Стив был не таким и не для него. С того дня в их дружбе что-то надломилось. Баки разрывался между желанием быть ближе к Стиву и желанием целовать его, трогать, сорвать наконец его ношеные шмотки, заглотить аккуратный член, уткнуться носом в светлые кудряшки в паху и вдыхать его запах до конца своих дней. Он чувствовал себя чёртовым извращенцем, когда наклонялся посмотреть, что там Стив рисует, чтобы коснуться узкого плеча, нежной кожи щеки или уха, почувствовать тепло его тела и так же невзначай отойти, чтобы не вызвать ненужных подозрений. Стив был из католической семьи, верил во всевозможные идеалы, и Баки до дрожи в коленях боялся, что, узнав о его порочных мыслях, друг оттолкнёт его навсегда — и что тогда? Страшно было подумать, как он будет жить без Стива рядом, не слышать его голоса, скрипа его карандаша на бумаге, не спасать его из бесконечных драк… Да его же просто убьют однажды! Баки не мог так рисковать. Но и быть тем же, что и раньше, он тоже не мог — его штормило: то он пытался найти себе кого-то ещё, то решался общаться со Стивом чуть меньше, но наступал прилив, и он снова оказывался у ног своего мелкого, как и всегда. Если Стив и чувствовал, что что-то происходит, то вида не подавал, наверное, списывал всё это на очередной роман Баки, или его блажь, или жизненные обстоятельства — у Стива была куча комплексов, но вот мнительным он не был, всегда оправдывал поведение Баки и оставался ему отличным другом. От этого на душе было горько — ведь ответить тем же Баки ему уже не мог. Иногда ему казалось, что надежда есть — слишком часто, заглядывая Стиву в альбом, он видел своё лицо или фигуру. «Опять меня рисуешь?» — спросил он как-то, деланно-небрежно, а сердце билось где-то в горле. Стив только пожал плечами, не отрываясь от процесса, не глядя на него: «У тебя правильные черты лица и хорошая симметрия. Удобно практиковаться». Вот и всё. Хорошая симметрия и никакой романтики. С горя Баки шёл гулять с очередной мелкой девчонкой из бойких, тех, что сами проявляли к нему знаки внимания. Одна из них, Грета-Ли, задержалась рядом с ним дольше, чем другие. Она уже училась в университете, и Баки нравились её весёлый нрав, маленький рост, узкая талия, широкие бёдра, крепкая попка и аккуратные пухлые пальчики. Она стала у него первой — секс был откровением. Он был оглушительно хорош: Грета-Ли, как выяснилось, имела кое-какой опыт и с радостью демонстрировала его Баки, а Баки был в восторге от её неприкрытой чувственности, и, когда она сжимала свои пухлые пальчики на его члене, он даже почти не фантазировал о тех, других, любимых и недоступных, более длинных и тонких пальцах с мозолью от карандаша на среднем и тонким шрамом от осколка стекла на мизинчике. Баки прикрывал глаза, представлял, как он всасывает в рот этот маленький мизинчик, и кончал в руках Греты-Ли. Рот её был и вовсе вратами рая, и Баки вообще не успевал ни о чём подумать в те моменты, когда она одаривала его настолько непристойными ласками, — мог только благодарно мычать и пытаться ответить тем же, и, судя по звукам, которые она издавала, справлялся он неплохо. И только потом, один в ночи, он думал, что вот если бы Стив когда-нибудь… Баки бы, наверное, умер. Ещё Грета-Ли раскатывала по его члену презерватив и либо затаскивала Баки на себя, либо устраивалась сверху — и вот это был вообще улёт: можно было одновременно целоваться и сливаться в одно, глотать свои и чужие стоны, чувствовать Грету-Ли везде, слизывать пот с её кожи и жалеть, что со Стивом так никогда не получится. Во-первых, потому что он не такой извращенец, как Баки, а во-вторых, потому что он не девчонка. А потом Грета-Ли засунула свой аккуратный пухлый пальчик Баки в задницу. Нет, он, конечно, слышал о том, как парни делают это — об этом шептались в самом уничижительном смысле, — и ему всегда казалось, что, в общем-то, секс и задница, мягко говоря, несовместимы, но в тот момент, когда нежный пальчик Греты-Ли аккуратно вошёл в него, Баки прошило таким запретным удовольствием, что он вздрогнул всем телом и даже укусил кулак, чтобы не застонать — стонать в постели полагалось девушке, рот которой был в данный момент занят его членом. Грета-Ли тогда выпустила его из плена пухлых губок и усмехнулась. «Прости, — сказала она, — тебе точно понравится, потерпи». Баки уже очень нравилось, и он не понял, что он должен терпеть, но тут маленький пальчик нажал на что-то у него внутри, и Баки уже не смог удержать восторженного стона. «Не больно?» — спрашивала она с ухмылкой и массировала его там, внутри, а Баки не знал, куда деться от удовольствия, и кончил, как только она взяла его обратно в тесноту своего жаркого рта. — Что это? — спросил Баки, отдышавшись. Перед глазами плыли цветные всполохи, ноги подрагивали. Грета-Ли подтянулась на руках, улеглась рядом с ним, подлезла к Баки под мышку. — Это то, почему мужчины делают это. Ну, ты понимаешь. — Членом? — удивлённо переспросил Баки. — Но он же не влезет. — У Джемаймы со швейной фабрики влез, она так хвасталась… Сказала, там надо сначала, ну… хорошо промыться, а потом вот так пальцами, а потом можно и… — Членом? — повторил Баки с недоверием. — Ну… Хочешь, попробуем? — с сомнением спросила Грета-Ли и скосила глаза на Бакин уже опавший член. — У тебя правда такой большой, а Джемайма сказала, у того парня был тоненький, как стручок… Даже не знаю… Тоненький, как стручок, был у Стива, и внезапно это было всё, о чём Баки мог думать. Он взял руку Греты-Ли в свою — пальчики у неё были не длинные, и она легко ими достала до той точки удовольствия, а это значило, что… — …за мной этот Булава опять таскается, — говорила она тем временем, — ну тот регбист, зовёт на свидание. — Так сходи, — Баки поцеловал её в плечо, — ну, если он тебе нравится. — Дурак ты, Баки Барнс! Грета-Ли вскочила и принялась одеваться. Баки прикрылся одеялом и нахмурился — она всегда говорила ему, что всё несерьёзно и что «мы просто развлекаемся, Баки Барнс, не надумывай себе». Он и не надумывал. Он поэтому с ней и встречался — разбить чьё-то сердце было последним, что он хотел, учитывая, как трепетало его собственное при виде Стива Гранта Роджерса, его мелкого проклятия. — Мог бы сказать мне, что ты против! — наконец разразилась Грета-Ли. — Тебе что, вообще всё равно? Её каштановые кудри спутались, и в гневе она выглядела очень милой. Баки поспешил вскочить и обнять её — она была такой миниатюрной, что ему пришлось нагнуться и уткнуться ей в растрёпанную макушку. — От меня мало пользы, и ты это знаешь. Я в армию пойду, не хочу бояться повестки или сидеть за учебниками, как Роджерс, надеясь поступить в университет. На базе хоть какая-то стабильность, жильё, может, смогу семье немного помочь. Бекка второй год в одних туфлях ходит… А там, сама знаешь, — в Европе чёрти что творится… Сходи на свидание с регбистом. — Он меня бесит! — Зато не оставляет равнодушной! — рассмеялся Баки, за что тут же получил подушкой. На этом они расстались — как выяснилось, насовсем. Потому что Грета-Ли пошла на свидание с регбистом, а Баки не хотел больше целовать её в губы, плечо и другие части тела. Теперь он хотел одного — чтобы Стив Роджерс засунул в него свой маленький член. Осуществить эту заветную мечту всё ещё не представлялось возможным, но тогда, за пару месяцев до его отправки на добровольную службу в Кэмп-Аптон, он не мог не попытать счастья — в конце концов Роджерс считал его лицо симметричным, и это было уже что-то.