Вне сценария.

Самолет плавно снижался, закладывая глубокий вираж над плотным слоем серых облаков. У иллюминатора первого класса сидел юноша-омега. Закрывшись от всего мира и скрестив руки на груди, он напряженно наблюдал за проступающими сквозь дымку очертаниями подмосковных лесов и тянущимися нитями шоссе. В кресле по левую руку сидел его отец. Тяжелая, властная аура истинного Альфы ощущалась даже в закрытом салоне. Статный, до невозможности спокойный мужчина с безупречной осанкой не обращая внимания на чужую закрытость. Казалось, он сохранит это ледяное спокойствие, даже если откажут оба двигателя. Невозмутимым жестом он перебирал бумаги, изредка делая пометки дорогой ручкой. Он возвращался в родной город, привыкший держать под жестким контролем всё: от бизнеса до шага собственного сына. Из динамиков раздался размеренный голос бортпроводницы, объявившей о посадке. Альфа аккуратно застегнул кожаную папку с документами и, не оборачиваясь в сторону сына, произнес: — В Москве нас ждет запуск флагманского сериала. Сценарий утвержден, кастинг почти завершен, но одну роль я придержал. Ты будешь сниматься, Эмануэль. Пора вводить тебя в дела империи. Эмми сильнее скрестил руки на груди, упрямо не отводя взгляда от иллюминатора. В свои семнадцать он уже был первоклассным художником, жил холстами, красками и визуальными образами. Манипуляции отца, пытающегося затащить его под софиты и превратить в медийное лицо ради пиара компании, душили сильнее, чем тяжелая отцовская аура Альфы. — Я художник, отец. Не актер, — глухо отозвался омега, даже не пытаясь скрыть сквозящее в голосе сопротивление. — Мое место за мольбертом, а не на съемочной площадке. Отец наконец повернул голову, и его ледяной, сканирующий взгляд опустился на хрупкую фигуру сына. Над креслами со щелчком загорелось табло: «Пристегните ремни». Сэм Дельфор остался абсолютно невозмутим. Он не терпел возражений — ни в бизнесе, ни дома. Медленно убрав ручку во внутренний карман дорогого пиджака, он спокойно застегнул свой ремень, даже не взглянув на сына. Его тяжелая, давящая аура Альфы заполнила салон, требуя беспрекословного подчинения. Эмануэль в ответ лишь резче дернул плечом. Внутри него кипела глухая ярость. Демонстративно, со звонким металлическим щелчком, он расстегнул свой ремень безопасности и отбросил плотную ленту в сторону. Это был мелкий, ребяческий, но единственный доступный ему сейчас бунт. Самолет ощутимо тряхнуло — колеса коснулись посадочной полосы Внуково. От резкого толчка Эмми едва не подался вперед, вынужденно ухватившись пальцами за подлокотник, но упрямо остался сидеть непристегнутым, бросив на отца первый за весь полет вызывающий взгляд. Сэм даже не повернул головы. Он лишь едва заметно нахмурился, и эта мимолетная гримаса неудовольствия на его лице пугала сильнее любого крика. Салон бизнес-джета мгновенно пропитался удушающим запахом разозленного доминантного Альфы. — Ты пристегнешься, Эмануэль, — тихо, почти шепотом произнес Сэм, и в его голосе прозвучал металл. — Прямо сейчас. Или этот сериал станет меньшей из твоих проблем. Эмануэль упрямо проигнорировал приказ. Он лишь сильнее сцепил пальцы на подлокотниках, пока бизнес-джет тормозил на взлетно-посадочной полосе. Удушливая аура Сэма давила на плечи, заставляя инстинкты омеги сжиматься от страха, но Эмми выдержал. Он не пристегнулся. И когда самолет наконец замер, на губах юноши заиграла слабая, победная улыбка. Он выстоял. Сэм Дельфор никак не прокомментировал этот жест. Его лицо оставалось каменным. Альфа лишь поднялся, безупречно поправил пиджак и направился к выходу. Снаружи, прямо у трапа, их уже ждала заготовленная медиаотделом встреча. Как только тяжелая дверь самолета открылась, в салон ворвался шум аэропорта и слепящие вспышки фотокамер. На огороженную VIP-площадку пустили толпу журналистов, репортеров светской хроники и блогеров. Возвращение медиамагната и его скрытого сына-омеги в Москву было главной информацией дня. Сэм начал спускаться первым, уверенно и величественно, под прицелом десятков объективов. Эмми шел следом, и внутри него уже созрел план. Он не собирался покорно подыгрывать отцу и изображать идеального послушного наследника империи. На середине трапа юноша резко остановился. Нарочито медленно он стянул с плеча объемную дизайнерскую сумку с художественными набросками и спустил с одного плеча куртку, открывая шею — чистую, без единого намека на чужую метку, что для семнадцатилетнего омеги из высшего общества было почти вызовом. Журналисты тут же вззорвались криками, вытягивая микрофоны: — Эмануэль! Эмануэль, правда ли, что вы станете лицом нового проекта «Дельфор Медиа»? — Сэмюэль, прокомментируйте слухи об актерском дебюте вашего сына! Эмми поймал взгляд отца, который обернулся внизу трапа. В глазах Сэма на долю секунды вспыхнула опасная искра. Опережая пресс-секретаря, Эмми лучезарно улыбнулся прямо в объектив центрального телеканала и громко, отчетливо произнес: — Мой отец прекрасный бизнесмен, но ужасный режиссер. Я не умею играть по чужим сценариям. Ищите другую марионетку для вашего сериала. Толпа репортеров ахнула, вспышки защелкали с утроенной силой, а личная охрана Сэма бросилась оттеснять прессу. — Безусловно, у каждого первоклассного художника должен быть свой неповторимый драматичный перформанс, — Сэм Дельфор перехватил инициативу мгновенно, его голос прозвучал в микрофоны репортеров идеально ровно и снисходительно, будто все шло строго по плану. — Именно эту искру бунтарства и бескомпромиссный характер моего сына зрители увидят в главном герое нашего нового проекта. Оценить его дебют вы сможете уже этой осенью. Комментарии окончены, господа. — Что?! Да как ты… — выдохнул Эмми, но договорить не успел. — В машину, Эмануэль, — тихо, на самой грани слышимости скомандовал Альфа, и в этом шепоте не было и капли той мягкости, с которой он только что улыбался прессе. Толпа журналистов за спиной взорвалась восторженными криками и щелканьем затворов — медиамагнат виртуозно превратил публичную пощечину в гениальный пиар-ход. Охрана плотным кольцом отрезала репортеров, пока Сэм твердой рукой направлял ошеломленного, закипающего от злости омегу к ожидавшему у трапа представительскому лимузину. Как только тяжелая бронированная дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, салон автомобиля мгновенно заполнился удушающей, тяжелой атмосферой. Сэм не стал кричать или хватать сына за руки. Вместо этого он просто сел напротив, и в замкнутом пространстве машины на полную мощность развернулась его истинная аура. По дорогой кожаной обивке салона пополз густой, порочный и до безумия терпкий шлейф выдержанного виски и дорогого горького шоколада. Этот запах буквально физически прижимал к сиденью. Сэм тайно, на грани одержимости, был влюблен в своего не по годам талантливого омегу, и сейчас его скрытая, темная собственническая природа требовала полного подчинения. Эмми до боли сжал кулаки, чувствуя, как этот тяжелый, доминантный аромат окутывает его со всех сторон. Юношу отчаянно злил этот запах — он душил его, подчинял и заставлял тело предательски слабеть, выдавая истинную суть омеги. В ответ на эту ароматическую атаку Эмми неосознанно выпустил свой собственный аромат. Салон лимузина прорезал тонкий, резкий и пронзительный запах горной лаванды. Это была чистая, искрящаяся защита — бунт художника против подавляющей силы Альфы. Сэм едва заметно качнул головой, втягивая носом этот лавандовый шлейф, и в его глазах цвета грозового неба на секунду промелькнуло нечто темное, голодное и глубокое. Наказание за сегодняшнюю выходку обязательно будет. Но Сэм выберет для него совсем другое время и место, где прессы уже не будет. — Открой чертово окно, мне дышать нечем! — Эмми резко дернул воротник куртки, задыхаясь от густого, дурманящего аромата виски и горького шоколада. — Привыкай к этому воздуху, Эмануэль. Теперь это твоя рабочая атмосфера, — Сэм даже не шелохнулся, его голос оставался ровным, а взгляд — пугающе пристальным. — Ты выйдешь на съемочную площадку. Твой контракт уже подписан мной. А то представление, что ты устроил перед репортерами, лишь подогреет интерес к первой серии. Твой бунт уже монетизирован. Эмми до крови прикусил губу, отворачиваясь к тонированному стеклу. Лавандовый аромат его защиты вспыхнул с новой силой, но Альфа напротив лишь едва заметно и удовлетворенно усмехнулся. Лимузин плавно затормозил, и тяжелые автоматические ворота открылись, впуская машину на территорию огромного подмосковного владения. Когда дверь автомобиля распахнулась, Эмми буквально выскочил наружу, пытаясь избавиться от преследующего его запаха отца. Огромный трехэтажный особняк Дельфоров внутри напоминал настоящий дворец, залитый теплым, золотистым светом. Повсюду сверкал полированный мрамор, в котором отражались каскады хрустальных люстр, а изогнутая винтовая лестница с прозрачными перилами уходила на верхние ярусы галереи. Белоснежная кожаная мебель в просторной гостиной выглядела безупречно, подчеркивая статус и колоссальное богатство хозяина дома. Здесь все было подчинено идеальному порядку Сэма. В просторном холле их уже встречала пожилая, аккуратно одетая женщина с мягкой, но строгой улыбкой. — С возвращением, Сэмюэль, Эмануэль, — Марфа Петровна слегка поклонилась, принимая у Сэма его неизменную кожаную папку с документами. — Ужин скоро будет готов. Я приказала подать ваши любимые блюда в столовой через двадцать минут. — Спасибо, Марфа Петровна, — Сэм коротко кивнул, снимая пиджак и оставаясь в белоснежной рубашке. — Эмануэль, иди переоденься. И не опаздывай. Нам нужно обсудить твою первую репетицию. Эмми даже не посмотрел на отца. Стремительно миновав экономку, он взлетел по мраморной лестнице на второй этаж, стремясь как можно скорее запереться в своей комнате. Громкий стук собственных шагов по мраморной лестнице до сих пор стоял в ушах Эмми, когда он наконец ворвался в свою мастерскую на самом верхнем этаже особняка. Здесь, под скошенным потолком и огромными панорамными окнами, пахло свободой — сухой пастелью, льняным маслом и свежим грунтом. Внезапно, словно от сильного разряда тока, его руку пробила дрожь, а перед глазами возник отчетливый, чужой образ. Мысли путались, но пальцы уже сами потянулись к угольному карандашу. На чистом холсте из хаоса линий начал проступать неосознанный, пророческий портрет незнакомого юноши. Пшеничные волосы мягкими волнами спадали до его плеч, пронзительно-голубые глаза смотрели с холста с недетской мудростью, а едва заметная ямочка на подбородке придавала лицу особое, магнетическое очарование. Эмми рисовал как в лихорадке, ведомый чистым омежьим предчувствием, но успел закончить лишь беглый набросок — в дверь мастерской негромко, но настойчиво постучали. — Эмми, голубчик, — послышался из-за двери мягкий голос Марфы Петровны. — Сэмюэль уже за столом. Не зли отца, спускайся к ужину, всё остынет. Тяжело вздохнув, юноша накрыл холст плотной тканью и послушно пошел вниз. В огромной столовой, залитой приглушенным светом, Сэм уже ждал его. К удивлению Эмми, за столом тяжелая аура Альфы вдруг заметно смягчилась. Густой аромат виски и горького шоколада больше не давил бетонной плитой и не заставлял подчиняться — теперь он окутывал комнату теплым, тягучим и глубоким шлейфом, в котором отчетливо читалось глухое, ревнивое собственничество. «Этот запах больше не пытается меня сломать, он... хочет спрятать меня от всего мира и оставить только себе», — испуганно подумал Эмми, пряча дрожащие от волнения пальцы под столом. Сэм медленно отрезал кусочек сочного стейка и, внимательно посмотрев на сына, произнес уже без прежнего металла в голосе: — Я вижу, ты все еще злишься, Эмануэль. Давай договоримся: ты снимешься в первой серии, а взамен я профинансирую твою персональную выставку в лучшей галерее Москвы. Что скажешь? — Выставка в «Гараже» или ММОМА, — буркнул Эмми, не прикасаясь к еде и демонстративно ковыряя вилкой в тарелке. — С полным финансированием, каталогами и без твоего цензурного контроля над моими картинами. И только одна серия, отец. Больше я на съемочную площадку не выйду. — Договорились, — Сэм едва заметно улыбнулся, удовлетворенный тем, как быстро его строптивый омега заглотил наживку. — Завтра утром тебе привезут сценарий. Ужин завершился в натянутом, но уже не таком удушающем молчании. Ближе к полуночи, когда дом погрузился в тишину, Эмми никак не мог уснуть: перед глазами все еще стоял образ пшеничных волос и пронзительных голубых глаз незнакомца с наброска. Решив заглянуть к отцу, чтобы пожелать спокойной ночи — а на самом деле проверить, не заперт ли он под домашний арест, — юноша тихо пошел по длинному коридору к отцовскому кабинету. Дверь из дорогого массивного дуба была слегка приоткрыта, и из щели лился мягкий свет настольной лампы. Эмми уже собирался постучать, как вдруг до него донесся негромкий, леденящий душу разговор Сэма по телефону. — Я прекрасно знаю, сколько ему лет, — цедил Сэм в трубку, и в его голосе снова звенел тот самый безжалостный металл. — По документам он мой сын, и биологическая правда останется в той могиле. Эмми замер, забыв как дышать, а лавандовый аромат его страха мгновенно заполнил коридор. Слова отца ударили наотмашь, разрушая всю его привычную реальность: человек, чей тяжелый запах виски и горького шоколада годами подчинял его жизнь, не имел на него никаких биологических прав. — Назови свою цену за молчание и исчезни, — жестко отчеканил в трубку Сэм. — Если Эмануэль хоть на секунду усомнится, что он мой сын, я… Договорить Альфа не успел. Поддавшись резкому импульсу, Эмми нажал на ручку и толкнул тяженую дубовую дверь, до предела заполняя кабинет паническим, звенящим ароматом горной лаванды. Сэм мгновенно замолчал и сбросил вызов, даже не попрощавшись с собеседником. Его грозовой взгляд скрестился с широко распахнутыми, блестящими от подступающих слез глазами юноши. В тишине кабинета отчетливо слышалось только прерывистое дыхание омеги. Сэм медленно положил телефон на стол, и его лицо вновь превратилось в непроницаемую маску, хотя по венам мужчины уже побежал чистый адреналин — доминантный Альфа судорожно пытался понять, как много Эмми успел услышать. — Ты не стучишь, Эмануэль, — ровно произнес Сэм, но его собственнический запах виски заметно стал гуще, словно пытаясь окутать и защитить напуганного подростка от суровой правды. — Что-то случилось? Эмми молчал, судорожно хватая ртом воздух. Лавандовый шлейф его паники буквально вибрировал в пространстве кабинета, выдавая его с головой. Он не мог произнести ни слова — к горлу подступил ком и подступающих слез. Сэм медленно поднялся из-за стола. На его лице не отразилось ни единой эмоции Альфа подошел к сыну ближе и протянул руку, намереваясь коснуться дрожащего плеча омеги. Его аура изменилась: удушающее давление полностью исчезло, уступив место убаюкивающему, почти гипнотическому теплу горького шоколада, призванному успокоить и усмирить чужой страх. — Тише, Эмми. Дыши, — тихо, завораживающе произнес Сэм, сокращая расстояние между ними до минимума. — Ты весь дрожишь. Тебе просто приснился кошмар, верно? Теплая, гипнотическая аура горького шоколада окутала Эмми, мягко призывая инстинкты омеги подчиниться, успокоиться и довериться этому сильному Альфе. На долю секунды юноше отчаянно захотелось сделать шаг вперед, уткнуться носом в чужую грудь и поверить, что все услышанное — лишь злая шутка его уставшего разума. Но взгляд Эмми упал на экран смартфона, все еще лежащего на столе. Экран погас, унося с собой имя того, кто знал цену биологической правды. Эмми резко отшатнулся, избегая прикосновения чужой ладони. В его глазах, секундный страх в которых сменился ледяной, расчетливой решимостью, Сэм впервые не смог прочесть ничего. Юноша заставил себя сделать глубокий вдох, силой подавляя лавандовую панику, и натянул на лицо безупречно фальшивую улыбку — ту самую, которой его годами учил этот человек. — Да, отец, — тихо, но удивительно твердо соврал Эмми, делая шаг назад к двери. — Просто дурной сон. Я пойду к себе. Завтра ведь первый день съемок, я должен выглядеть идеально. Не дожидаясь ответа, он резко повернулся и вышел в темный коридор. Уже в своей мастерской, закрывшись на все замки, Эмми подошел к мольберту и сорвал ткань. В полумраке ночи на него смотрели пронзительные голубые глаза незнакомца с пшеничными волосами. Эмми прижал дрожащие пальцы к холсту, понимая, что с этой минуты его игра началась. Он примет условия Сэма, он выйдет на съемочную площадку, но только ради одного — используя ресурсы медиаимперии, найти человека с портрета и узнать, чью кровь на самом деле скрывает этот роскошный особняк. А внизу, в тишине опустевшего кабинета, Сэм Дельфор медленно поднес к лицу пальцы, на которых все еще оставался едва уловимый, испуганный шлейф горной лаванды. Альфа тяжело задышал, чувствуя, как внутри него просыпается опасный, темный собственнический инстинкт. Он слишком хорошо знал своего омегу. И он точно знал, что Эмми не поверил ни единому его слову.