Оленёнок. Адская юность.

Pov. Женя Знаете, что самое смешное? Я даже не помню свою мать, вообще. Ни лица, ни голоса, ни запаха духов, ничего. Будто её никогда не существовало. Отец говорил, что она сбежала, когда мне было три года. Соседи утверждали, что умерла. Бабка с пятого этажа однажды шепнула, что её убил сам отец во время очередной пьянки. Кому верить — не знаю, да и плевать уже. Для меня она всегда была просто пустым местом, дырой в памяти. Я рос в старой двухкомнатной квартире на окраине города, точнее, существовал. Жизнью это назвать сложно. Отец пил, пил постоянно, всё, что горит. Когда денег не было на водку, пил одеколон, когда не было одеколона — аптечные настойки. Когда не было ничего — становился особенно злым. Тогда начинались побои. Сначала ремень, потом кулаки, потом всё, что попадалось под руку. Тарелки, бутылки, стулья. Однажды он сломал мне нос дверцей шкафа, совершенно случайно, да, хотя какая уже разница. Мне было восемь лет. Я тогда сидел в ванной и долго рассматривал своё отражение. Кровь текла по губам, лицо опухло, а я думал только об одном: "Интересно, если я исчезну, он вообще заметит?" Ответ пришёл быстро. Нет, не заметил бы. Я рано научился зарабатывать: собирал металл, разгружал машины, мыл подъезды, выгуливал собак, иногда воровал еду, иногда голодал. Школа существовала где-то на заднем плане, учителя пытались со мной разговаривать, социальные службы приходили домой. Отец становился трезвым ровно на один день, потом всё начиналось заново. Мне было двенадцать, когда я впервые сбежал из дома, хватило меня на трое суток, потом полиция нашла на вокзале и меня вернули обратно. Отец избил меня так сильно, что неделю не мог нормально ходить, после этого я больше не убегал, не потому что испугался, просто понял одну простую вещь: бежать некуда. На улице таких, как я, были сотни, может, тысячи, никому мы не нужны. К пятнадцати годам я уже выглядел старше своего возраста, высокий, худой, злой, очень злой. Я дрался постоянно, в школе, во дворе, на остановках. Мне казалось, если перестану бить первым — меня сожрут, наверное, именно тогда родился тот Женя, которого потом узнает весь Ад, только тогда он ещё был никем, обычным пацаном из нищей квартиры, слишком упрямым, чтобы сломаться, слишком глупым, чтобы сдаться. Тот вечер я помню до мелочей, так, как будто это было вчера. Отец неожиданно пришёл домой трезвым и это само по себе уже было странно. Ещё страннее оказалось то, что он принёс продукты, колбасу, хлеб, даже какие-то конфеты. Я тогда обрадовался. Представляете? Идиот, решил, что у него совесть проснулась, что-то изменилось, что он наконец вспомнил, что у него есть сын. Мы даже поужинали вместе, первый раз за много лет. Он улыбался, шутил, спрашивал, как дела в школе. Я чувствовал себя настолько счастливым, что самому противно вспоминать, а потом раздался звонок в дверь, пришёл какой-то мужчина лет сорока, хорошо одетый с дорогими часами. От него пахло сигарами и деньгами. Они ушли на кухню, говорили минут двадцать, тихо, я почти ничего не слышал, только отдельные слова. "Договорились." "Заплатишь сразу." "Без проблем." Потом отец позвал меня, он улыбался так широко, как никогда раньше. -- Собирайся, Женька, -- сказал он. -- Куда? -- На работу. Сейчас смешно вспоминать, насколько я был наивным. Я действительно поверил. Думал, может грузчиком устроили, курьером. Да хоть кем-нибудь, лишь бы деньги платили, лишь бы выбраться. Мы ехали почти час, потом остановились возле большого здания, красивого, с подсветкой, музыкой. Только когда за мной закрылась дверь, я начал понимать, но было уже слишком поздно. Отец даже не посмотрел назад: получил деньги, развернулся и ушёл -- вот и всё. Вся цена моей жизни -- это несколько купюр, надеюсь, хотя бы на пару бутылок ему хватило. Я кричал, пытался вырваться, дрался. Меня избили, заперли, а потом была ночь, самая длинная ночь моей жизни. О ней я говорить не люблю, некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Скажем так, тот клиент... оказался психом. Настоящим. Когда всё закончилось, он решил, что я слишком много видел, и достал нож. Помню удивление, очень странное чувство, будто всё происходит не со мной, будто я смотрю фильм, плохой, дешёвый, с предсказуемым финалом. Ещё помню кровь, холод, темноту. А потом... Потом я открыл глаза среди раскалённых камней и почувствовал запах серы. Передо мной сидел бес с обгоревшей мордой и жевал что-то подозрительно похожее на человеческий палец. -- Новенький? -- спросил он. -- Пошёл нахуй, -- только и сумел ответить я. -- Ага. Значит точно новенький. После этого он забрал мои ботинки. Так началась моя жизнь в Аду. Если честно, первое время я был уверен, что Ад — это какая-то ошибка, ну не могло же быть так, не могло. Я прожил пятнадцать лет в настоящем кошмаре. Меня били, продавали, унижали, а потом ещё и убили до кучи, и после всего этого я попадаю... сюда? Серьёзно? Даже обидно было, хотелось хотя бы один день отдыха получить, но нет. Судя по всему, кто-то наверху решил, что я слишком много жалуюсь, и отправил меня в место, где всё ещё хуже. Впрочем, долго философствовать мне не дали, уже в первый вечер меня попытались ограбить, во второй — зарезать. На третий день я научился спать вполглаза и прятать найденную еду под рубашкой, через неделю меня впервые избили до потери сознания, через две я начал бить в ответ, ну, а через месяц я понял, что постепенно привыкаю. Человек -- вообще удивительно живучая тварь, привыкает ко всему, даже к Аду, особенно к Аду. Тот район, в котором я оказался назывался Пепельные Кварталы, самое дно. Нищие бесы, мелкие демоны, контрабандисты, убийцы, проститутки, бандиты -- в общем самая что ни на есть элита общества, ага. Там никто никого не спрашивал, за что ты сюда попал, всем было плевать. Зато очень интересовались, что у тебя можно отобрать. У меня обычно отбирать было нечего, поэтому били просто для профилактики. Я быстро понял одну вещь. Если хочешь жить — становись полезным, поэтому хватался за любую работу. Таскал уголь, чистил сточные каналы, разгружал лавовые баржи, даже адских гончих выгуливал. Последнее оказалось самым опасным: одна такая тварь однажды откусила мне половину уха. Хозяин потом долго возмущался, жалел не меня, собаку. Сказал, что теперь у неё проблемы с пищеварением из-за моего чертова уха. Вот тогда я впервые по-настоящему рассмеялся в Аду.Стоял весь в крови, с половиной уха и ржал как ненормальный. Наверное, именно тогда со мной что-то произошло, что-то окончательно сломалось внутри или, наоборот, собралось заново. Через некоторое время я понял, что перестал бояться. Не стал смелее, нет, просто устал. Слишком устал, чтобы продолжать бояться. Смерть уже случилась, хуже не будет, так я думал. Как же я ошибался. Однажды вечером меня наняли чистить кислотный канал возле общежития молодых демонов. Работа мерзкая, опасная, но платили неплохо. Я уже заканчивал, когда сверху послышались голоса. Какие-то парни сидели на перилах и болтали, смеялись, жили. Нормально жили. Меня это почему-то разозлило, наверное, потому что я им завидовал. Я поднял голову и тогда впервые увидел его, Димку. Он сидел на самом краю ограждения, болтал ногами над кислотой и совершенно не боялся сорваться вниз. Черные волосы, смуглая кожа, большие карие глаза и улыбка. О, Сатана, эта улыбка. Я потом ещё много лет пытался найти такую же, не нашёл, наверное, потому что второй такой не существовало. Он что-то рассказывал друзьям, размахивал руками, смеялся, а потом заметил меня, прямо там, внизу. Грязного, перемазанного кислотой и неожиданно помахал рукой. Мне. Я, естественно, показал ему средний палец. Он рассмеялся ещё громче, а я внезапно почувствовал себя полным идиотом. На следующий день встретил его снова, потом ещё раз и ещё. Будто весь Ад решил надо мной поиздеваться. Оказалось, он жил в том самом общежитии, работал неподалёку, вообще постоянно оказывался рядом, будто в Аду тоже были Купидоны и они решили подтолкнуть нас друг к другу. Через неделю он уже здоровался со мной, через две пытался разговаривать, через месяц притащил мне булочку. Самую обычную булочку с корицей, но для меня она была ценнее золота. Я смотрел на неё минут пять, а потом спросил: -- Чего тебе надо? -- Ничего, -- просто ответил он. -- Тогда зачем ты мне булки суешь? -- Ты голодный. -- С чего ты решил? --Ты на еду смотришь как на любовь всей жизни. Я чуть не подавился от негодования, тоже мне, знаток нашелся, но булочку взял и съел ее полностью, даже крошек не осталось. Он сделал вид, что ничего не заметил, наверное, именно тогда всё началось. Не любовь, нет, до неё было ещё как до Китая пешком, просто впервые за много лет кто-то проявил ко мне доброту и ничего не попросил взамен. Я не понимал этого, подозревал подвох, ждал удара, но его всё не было и постепенно я перестал ждать. А Димка продолжал появляться рядом, приносил еду, помогал находить работу, лечил мои раны, ругался, когда я ввязывался в драки и улыбался, постоянно улыбался, будто видел во мне кого-то другого, кого-то лучше. Иногда мне хотелось встряхнуть его и заорать: "Ты вообще слепой? Какого ты ко мне привязался, найди кого нибудь получше, блядь!" Но почему-то не получалось, потому что рядом с ним я сам начинал верить, что, возможно, ещё не окончательно превратился в чудовище. В тот год мне исполнилось шестнадцать. Первый день рождения в Аду, я сам о нём забыл, естественно. Кому вообще приходит в голову отмечать такие вещи? Но Димка помнил. Откуда узнал — до сих пор не понимаю. Вечером он вытащил меня на крышу общежития, ту самую, с которой потом началась вся наша история. Там стоял маленький торт, кривой, подгорелый, явно приготовленный собственноручно, и одна свечка, всего одна. -- Что это? -- День рождения. -- У меня нет дня рождения, -- сухо ответил я, -- здесь лишь дни смерти бывают, и то их отмечать не принято. -- Есть. -- Да нету, блядь, у меня никакой днюхи, ясно? -- заорал я как бешеный бизон. -- Заткнись и задувай свечу. Я тогда впервые за много лет не смог подобрать слов, просто сидел, смотрел на этот дурацкий торт и почему-то чувствовал, как внутри становится больно, очень больно, потому что никто, никогда за всю мою жизнь не делал для меня ничего подобного. Никто, кроме него. И именно тогда я понял, что пропал окончательно, безнадёжно, влип по уши, потому что если с этим мальчишкой что-нибудь случится... Я сожгу весь Ад. Свечка на торте догорела, оставив после себя тонкую струйку сизого дыма, пахнущего дешёвым сахаром и гарью. Димка тогда рассмеялся, перемазал мне нос кремом, и я впервые подумал, что Ад — это не место. Ад — это когда у тебя забирают то единственное, ради чего ты согласился дышать этой чертовой серой. Прошёл год. Мне исполнилось семнадцать, я стал крепче, научился искусно орудовать заточкой, заимел авторитет среди местной швали в Пепельных Кварталах и даже выбил нам с Димкой отдельную комнату в полуразрушенном бараке. Без крыс, с относительным замком на двери. Почти роскошь. Я думал, что мы прорвёмся. Что я смогу его защитить. Каким же я был придурком. Тот день начался как обычно, но в воздухе висело странное затишье. Я возвращался с погрузки лавовых барж, в кармане приятно звякали честно заработанные медные монеты — хотел купить Димке те яблоки, которые привозили из Верхних Кругов. Около нашего барака стояла тишина, от которой волоски на затылке встали дыбом. Ни пьяных криков, ни привычной ругани соседей. Дверь нашей комнаты была выбита с петлями. Внутри — разгром. Опрокинутый стол, разорванный матрас и... перья. На полу лежали три белоснежных, светящихся изнутри пера, испачканных в чёрной адской грязи. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что заболели рёбра. -- Эй, Женька... -- из тени высунулся одноглазый бес-сосед, испуганно озираясь. --Не ходи туда. Его Ищейки забрали. Сами каратели из Третьего Круга прилетали. -- За что? -- я схватил беса за грудки так, что у того хрустнули ключицы. -- За что его забрали, сука?! -- Так он это... крылатый! — запричитал бес, пытаясь вырваться. -- Шпион небесный! Он же крылья свои прятал, иллюзию держал, а сегодня сорвалось что-то. Соседи увидели, донесли. Говорят, он информацию туда, наверх, скидывал! Его на Второй Круг, в Цитадель Суда повезли. Оттуда не возвращаются, Женька! Его же там на ремни порежут! Я отпустил беса, и тот мешком свалился на пол. Крылатый. Ангел. Шпион. В голове не укладывалось. Мой Димка, который плакал над раненой адской гончей, который пёк этот дурацкий подгоревший торт, который согревал мои вечно холодные, изуродованные побоями руки своими ладонями... он был оттуда? Из места, где свет и благодать? Что он забыл здесь, на самом дне? Но в следующую секунду мне стало абсолютно плевать. Ангел он, демон, шпион или сам Сатана в миниатюре — мне было насрать. Он был моим. Единственным человеком — нет, единственным существом во всей грёбаной Вселенной, которому я был нужен. Второй Круг. Цитадель. Место, куда обычным грешникам вроде меня ход заказан. Там стража, там чистокровные демоны, там пыточные мастера, которые веками оттачивали своё искусство. Я посмотрел на свои руки — мозолистые, грязные, в шрамах от ножевых ранений. Посмотрел на три светящихся пера на полу. Поднял одно, спрятал под куртку, ближе к сердцу. Оно приятно грело кожу, прогоняя вечный адский холод. -- Ну уж нет, -- тихо выдохнул я, и в груди поднялась такая волна ярости, что, казалось, лава в жилах закипела. -- Вы его не получите. Я развернулся и пошёл к выходу. Бес в углу что-то кричал мне вслед, говорил, что я самоубийца, что меня сотрут в порошок ещё на подходе к границе кругов. Я не слушал. Мне нужно было оружие. Много оружия. И мне нужны были те твари, которые задолжали мне услуги в Пепельных Кварталах. Я собирал этот сброд по кускам, заставлял уважать себя кулаками и зубами. Пришло время платить по счетам. Если ради того, чтобы вытащить Димку из лап карателей, мне придётся поднять бунт, перебить половину адской стражи и бросить вызов местным лордам — я это сделаю. Я обещал себе тогда на крыше, что сожгу весь Ад, если с ним что-то случится. Время пришло. И я иду за дровами для этого костра. Я никогда не думал, что Пепельные Кварталы умеют быть такими громкими. В обычные дни здесь стоял трупный, придавленный страхом гул, но сегодня шваль со всего нижнего Ада выла, как одна сплошная голодная глотка. Мне понадобилось три часа, чтобы поднять это болото. Три часа, две сломанные челюсти местных авторитетов и одно простое, понятное каждому отребью обещание: «Сегодня мы возьмем Цитадель, и всё золото карателей достанется вам. А если не пойдёте за мной — я лично вскрою каждого прямо здесь». Демоны, бесы, беглые грешники — они не были преданной армией. Они были стаей бешеных псов, которым я указал на самого жирного врага. И они сорвались с цепи. Мы шли на Второй Круг, сметая заставы, как лавина. Ворота Цитадели Суда, отлитые из чёрного железа, встретили нас шквалом огня и стрел. Нас жгли, нас резали на куски, адские гончие рвали мясо с моих рёбер, но я не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал. Внутри меня горел один-единственный холодный, яростный приказ: Дойти. Я не помню, как мы пробили ворота. Помню только хруст костей под моими тяжёлыми сапогами, чужую кровь, брызнувшую в лицо, и тяжёлую железную арматуру в моих руках, которая гнулась от ударов о черепа высших демонов. Я рубил, бил и рвал зубами, пробивая дорогу сквозь строй закованных в броню карателей. Они были сильнее, они были обучены, но у них не было того, что было у меня. Им было что терять. А мне терять было уже нечего, кроме мальчишки, который ждал меня где-то в глубине этих проклятых коридоров. Когда я выбил дубовую дверь допросной на нижнем ярусе, в комнате было душно от запаха палёной плоти и свежей крови. Димка висел на цепях посреди зала. Кандалы въелись в его запястья до самой кости. Его смуглая кожа была серой от боли, покрытая глубокими рубцами, а за спиной… За спиной у него рваными, окровавленными лоскутами висели остатки огромных белоснежных крыльев. Каратели вырывали их с мясом, перышко за перышком. Палач — огромный рогатый ублюдок с раскалёнными щипцами — как раз замахивался для нового удара. В этот момент во мне окончательно сгорело всё человеческое. То, что родилось в ту секунду внутри, не было ни Женей из нищей квартиры на окраине, ни пацаном с Пепельных Кварталов. Это было чудовище, готовое сожрать саму преисподнюю. Я не закричал. Я рванулся вперёд молча, на одной лишь звериной скорости. Палач даже не успел повернуться — моя арматура с глухим, жутким треском вошла ему прямо в горло, ломая шейные позвонки и пригвоздив его огромную тушу к каменной стене. Он дернулся и затих. Остальные конвоиры бросились на меня, но толпа бунтовщиков, ворвавшаяся следом, смяла их, разрывая на части в слепом экстазе мародёрства. Нам было плевать на них. Вокруг рушились стены, Цитадель горела, Пепельные Кварталы крушили вековые колонны, а я стоял перед Димкой. Руки тряслись так, что я никак не мог попасть ключом, снятым с пояса палача, в скважину кандалов. -- Сука, сука, давай же… -- хрипел я, захлебываясь собственными слезами, смешанными с копотью и кровью. Замки наконец поддались. Тяжёлые цепи с грохотом упали на каменный пол. Димка бессильно рухнул вперёд, прямо мне на грудь. Он был такой лёгкий, почти невесомый, словно из него вместе с крыльями выкачали всю жизнь. Я едва успел подхватить его, прижал к себе так крепко, как только мог, плевать, что моя куртка была насквозь мокрой от его крови. -- Женя… -- его голос был едва слышным шёпотом, сухим, надтреснутым. Он попытался поднять голову, его карие глаза, подёрнутые дымкой боли, с трудом сфокусировались на моём лице. -- Ты… пришёл. Зачем? Дурак… Они же убьют тебя… -- Заткнись, -- выдохнул я, утыкаясь носом в его испачканные сажей волосы. От него больше не пахло корицей. От него пахло железом и гарью, но это всё ещё был он, мой Димка. -- Просто заткнись, слышишь? Я сказал, что сожгу этот чертов Ад, если они тронут тебя. Я его жгу. Смотри. Вокруг нас бушевало пламя. Свод Цитадели трещал, сверху сыпались искры и обломки камней. Бесы выли, празднуя победу и анархию, тащили золото, а за стенами занимался такой пожар, какого эти Круги не видели с начала времён. Горело всё: их законы, их суды, их неприступные стены. Я аккуратно подхватил его на руки, поднимая с окровавленного пола. Димка судорожно вздохнул, уцепившись слабыми, дрожащими пальцами за ворот моей куртки, и спрятал лицо у меня на шее. Его разорванные крылья волочились по земле, оставляя за нами светящийся, призрачный след, но мне было плевать. Пусть он трижды шпион, пусть он ангел, пусть его ищет всё Небо и весь Ад — теперь, чтобы добраться до него, им придётся сначала убить меня. А умирать во второй раз я не собираюсь. Я шёл сквозь огонь, сквозь рушащиеся стены Цитадели, крепко прижимая к себе своё единственное сокровище. Вокруг нас рушился старый мир, горела преисподняя, и в этом багровом, ревущем пламени я наконец-то чувствовал себя абсолютно, пугающе живым. Мы выбрались на обрыв, откуда открывался вид на горящие Круги. Я посмотрел вниз на это безумие, потом на Димку, который тихо дышал, уткнувшись в моё плечо. -- Ну что, птица, -- тихо сказал я, и на моих губах впервые за всё время появилась злая, сумасшедшая улыбка. -- Крылья тебе подрезали, но ничего. Ходить со мной по земле ты ещё сможешь. Мы им устроим такую жизнь, что они сами попросятся в рай, только, боюсь, их туда не пустят. Я развернулся спиной к пылающему замку и пошёл прочь, унося его туда, где нас никто не найдёт. Я ещё не знал тогда, что однажды сам разрушу нашу любовь. Пока, несмотря на весь ужас нашего положения, я был счастлив. Наша Адская юность продолжалась, и это было прекрасно.Pov. Женя Знаете, что самое смешное? Я даже не помню свою мать, вообще. Ни лица, ни голоса, ни запаха духов, ничего. Будто её никогда не существовало. Отец говорил, что она сбежала, когда мне было три года. Соседи утверждали, что умерла. Бабка с пятого этажа однажды шепнула, что её убил сам отец во время очередной пьянки. Кому верить — не знаю, да и плевать уже. Для меня она всегда была просто пустым местом, дырой в памяти. Я рос в старой двухкомнатной квартире на окраине города, точнее, существовал. Жизнью это назвать сложно. Отец пил, пил постоянно, всё, что горит. Когда денег не было на водку, пил одеколон, когда не было одеколона — аптечные настойки. Когда не было ничего — становился особенно злым. Тогда начинались побои. Сначала ремень, потом кулаки, потом всё, что попадалось под руку. Тарелки, бутылки, стулья. Однажды он сломал мне нос дверцей шкафа, совершенно случайно, да, хотя какая уже разница. Мне было восемь лет. Я тогда сидел в ванной и долго рассматривал своё отражение. Кровь текла по губам, лицо опухло, а я думал только об одном: "Интересно, если я исчезну, он вообще заметит?" Ответ пришёл быстро. Нет, не заметил бы. Я рано научился зарабатывать: собирал металл, разгружал машины, мыл подъезды, выгуливал собак, иногда воровал еду, иногда голодал. Школа существовала где-то на заднем плане, учителя пытались со мной разговаривать, социальные службы приходили домой. Отец становился трезвым ровно на один день, потом всё начиналось заново. Мне было двенадцать, когда я впервые сбежал из дома, хватило меня на трое суток, потом полиция нашла на вокзале и меня вернули обратно. Отец избил меня так сильно, что неделю не мог нормально ходить, после этого я больше не убегал, не потому что испугался, просто понял одну простую вещь: бежать некуда. На улице таких, как я, были сотни, может, тысячи, никому мы не нужны. К пятнадцати годам я уже выглядел старше своего возраста, высокий, худой, злой, очень злой. Я дрался постоянно, в школе, во дворе, на остановках. Мне казалось, если перестану бить первым — меня сожрут, наверное, именно тогда родился тот Женя, которого потом узнает весь Ад, только тогда он ещё был никем, обычным пацаном из нищей квартиры, слишком упрямым, чтобы сломаться, слишком глупым, чтобы сдаться. Тот вечер я помню до мелочей, так, как будто это было вчера. Отец неожиданно пришёл домой трезвым и это само по себе уже было странно. Ещё страннее оказалось то, что он принёс продукты, колбасу, хлеб, даже какие-то конфеты. Я тогда обрадовался. Представляете? Идиот, решил, что у него совесть проснулась, что-то изменилось, что он наконец вспомнил, что у него есть сын. Мы даже поужинали вместе, первый раз за много лет. Он улыбался, шутил, спрашивал, как дела в школе. Я чувствовал себя настолько счастливым, что самому противно вспоминать, а потом раздался звонок в дверь, пришёл какой-то мужчина лет сорока, хорошо одетый с дорогими часами. От него пахло сигарами и деньгами. Они ушли на кухню, говорили минут двадцать, тихо, я почти ничего не слышал, только отдельные слова. "Договорились." "Заплатишь сразу." "Без проблем." Потом отец позвал меня, он улыбался так широко, как никогда раньше. -- Собирайся, Женька, -- сказал он. -- Куда? -- На работу. Сейчас смешно вспоминать, насколько я был наивным. Я действительно поверил. Думал, может грузчиком устроили, курьером. Да хоть кем-нибудь, лишь бы деньги платили, лишь бы выбраться. Мы ехали почти час, потом остановились возле большого здания, красивого, с подсветкой, музыкой. Только когда за мной закрылась дверь, я начал понимать, но было уже слишком поздно. Отец даже не посмотрел назад: получил деньги, развернулся и ушёл -- вот и всё. Вся цена моей жизни -- это несколько купюр, надеюсь, хотя бы на пару бутылок ему хватило. Я кричал, пытался вырваться, дрался. Меня избили, заперли, а потом была ночь, самая длинная ночь моей жизни. О ней я говорить не люблю, некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Скажем так, тот клиент... оказался психом. Настоящим. Когда всё закончилось, он решил, что я слишком много видел, и достал нож. Помню удивление, очень странное чувство, будто всё происходит не со мной, будто я смотрю фильм, плохой, дешёвый, с предсказуемым финалом. Ещё помню кровь, холод, темноту. А потом... Потом я открыл глаза среди раскалённых камней и почувствовал запах серы. Передо мной сидел бес с обгоревшей мордой и жевал что-то подозрительно похожее на человеческий палец. -- Новенький? -- спросил он. -- Пошёл нахуй, -- только и сумел ответить я. -- Ага. Значит точно новенький. После этого он забрал мои ботинки. Так началась моя жизнь в Аду. Если честно, первое время я был уверен, что Ад — это какая-то ошибка, ну не могло же быть так, не могло. Я прожил пятнадцать лет в настоящем кошмаре. Меня били, продавали, унижали, а потом ещё и убили до кучи, и после всего этого я попадаю... сюда? Серьёзно? Даже обидно было, хотелось хотя бы один день отдыха получить, но нет. Судя по всему, кто-то наверху решил, что я слишком много жалуюсь, и отправил меня в место, где всё ещё хуже. Впрочем, долго философствовать мне не дали, уже в первый вечер меня попытались ограбить, во второй — зарезать. На третий день я научился спать вполглаза и прятать найденную еду под рубашкой, через неделю меня впервые избили до потери сознания, через две я начал бить в ответ, ну, а через месяц я понял, что постепенно привыкаю. Человек -- вообще удивительно живучая тварь, привыкает ко всему, даже к Аду, особенно к Аду. Тот район, в котором я оказался назывался Пепельные Кварталы, самое дно. Нищие бесы, мелкие демоны, контрабандисты, убийцы, проститутки, бандиты -- в общем самая что ни на есть элита общества, ага. Там никто никого не спрашивал, за что ты сюда попал, всем было плевать. Зато очень интересовались, что у тебя можно отобрать. У меня обычно отбирать было нечего, поэтому били просто для профилактики. Я быстро понял одну вещь. Если хочешь жить — становись полезным, поэтому хватался за любую работу. Таскал уголь, чистил сточные каналы, разгружал лавовые баржи, даже адских гончих выгуливал. Последнее оказалось самым опасным: одна такая тварь однажды откусила мне половину уха. Хозяин потом долго возмущался, жалел не меня, собаку. Сказал, что теперь у неё проблемы с пищеварением из-за моего чертова уха. Вот тогда я впервые по-настоящему рассмеялся в Аду.Стоял весь в крови, с половиной уха и ржал как ненормальный. Наверное, именно тогда со мной что-то произошло, что-то окончательно сломалось внутри или, наоборот, собралось заново. Через некоторое время я понял, что перестал бояться. Не стал смелее, нет, просто устал. Слишком устал, чтобы продолжать бояться. Смерть уже случилась, хуже не будет, так я думал. Как же я ошибался. Однажды вечером меня наняли чистить кислотный канал возле общежития молодых демонов. Работа мерзкая, опасная, но платили неплохо. Я уже заканчивал, когда сверху послышались голоса. Какие-то парни сидели на перилах и болтали, смеялись, жили. Нормально жили. Меня это почему-то разозлило, наверное, потому что я им завидовал. Я поднял голову и тогда впервые увидел его, Димку. Он сидел на самом краю ограждения, болтал ногами над кислотой и совершенно не боялся сорваться вниз. Черные волосы, смуглая кожа, большие карие глаза и улыбка. О, Сатана, эта улыбка. Я потом ещё много лет пытался найти такую же, не нашёл, наверное, потому что второй такой не существовало. Он что-то рассказывал друзьям, размахивал руками, смеялся, а потом заметил меня, прямо там, внизу. Грязного, перемазанного кислотой и неожиданно помахал рукой. Мне. Я, естественно, показал ему средний палец. Он рассмеялся ещё громче, а я внезапно почувствовал себя полным идиотом. На следующий день встретил его снова, потом ещё раз и ещё. Будто весь Ад решил надо мной поиздеваться. Оказалось, он жил в том самом общежитии, работал неподалёку, вообще постоянно оказывался рядом, будто в Аду тоже были Купидоны и они решили подтолкнуть нас друг к другу. Через неделю он уже здоровался со мной, через две пытался разговаривать, через месяц притащил мне булочку. Самую обычную булочку с корицей, но для меня она была ценнее золота. Я смотрел на неё минут пять, а потом спросил: -- Чего тебе надо? -- Ничего, -- просто ответил он. -- Тогда зачем ты мне булки суешь? -- Ты голодный. -- С чего ты решил? --Ты на еду смотришь как на любовь всей жизни. Я чуть не подавился от негодования, тоже мне, знаток нашелся, но булочку взял и съел ее полностью, даже крошек не осталось. Он сделал вид, что ничего не заметил, наверное, именно тогда всё началось. Не любовь, нет, до неё было ещё как до Китая пешком, просто впервые за много лет кто-то проявил ко мне доброту и ничего не попросил взамен. Я не понимал этого, подозревал подвох, ждал удара, но его всё не было и постепенно я перестал ждать. А Димка продолжал появляться рядом, приносил еду, помогал находить работу, лечил мои раны, ругался, когда я ввязывался в драки и улыбался, постоянно улыбался, будто видел во мне кого-то другого, кого-то лучше. Иногда мне хотелось встряхнуть его и заорать: "Ты вообще слепой? Какого ты ко мне привязался, найди кого нибудь получше, блядь!" Но почему-то не получалось, потому что рядом с ним я сам начинал верить, что, возможно, ещё не окончательно превратился в чудовище. В тот год мне исполнилось шестнадцать. Первый день рождения в Аду, я сам о нём забыл, естественно. Кому вообще приходит в голову отмечать такие вещи? Но Димка помнил. Откуда узнал — до сих пор не понимаю. Вечером он вытащил меня на крышу общежития, ту самую, с которой потом началась вся наша история. Там стоял маленький торт, кривой, подгорелый, явно приготовленный собственноручно, и одна свечка, всего одна. -- Что это? -- День рождения. -- У меня нет дня рождения, -- сухо ответил я, -- здесь лишь дни смерти бывают, и то их отмечать не принято. -- Есть. -- Да нету, блядь, у меня никакой днюхи, ясно? -- заорал я как бешеный бизон. -- Заткнись и задувай свечу. Я тогда впервые за много лет не смог подобрать слов, просто сидел, смотрел на этот дурацкий торт и почему-то чувствовал, как внутри становится больно, очень больно, потому что никто, никогда за всю мою жизнь не делал для меня ничего подобного. Никто, кроме него. И именно тогда я понял, что пропал окончательно, безнадёжно, влип по уши, потому что если с этим мальчишкой что-нибудь случится... Я сожгу весь Ад. Свечка на торте догорела, оставив после себя тонкую струйку сизого дыма, пахнущего дешёвым сахаром и гарью. Димка тогда рассмеялся, перемазал мне нос кремом, и я впервые подумал, что Ад — это не место. Ад — это когда у тебя забирают то единственное, ради чего ты согласился дышать этой чертовой серой. Прошёл год. Мне исполнилось семнадцать, я стал крепче, научился искусно орудовать заточкой, заимел авторитет среди местной швали в Пепельных Кварталах и даже выбил нам с Димкой отдельную комнату в полуразрушенном бараке. Без крыс, с относительным замком на двери. Почти роскошь. Я думал, что мы прорвёмся. Что я смогу его защитить. Каким же я был придурком. Тот день начался как обычно, но в воздухе висело странное затишье. Я возвращался с погрузки лавовых барж, в кармане приятно звякали честно заработанные медные монеты — хотел купить Димке те яблоки, которые привозили из Верхних Кругов. Около нашего барака стояла тишина, от которой волоски на затылке встали дыбом. Ни пьяных криков, ни привычной ругани соседей. Дверь нашей комнаты была выбита с петлями. Внутри — разгром. Опрокинутый стол, разорванный матрас и... перья. На полу лежали три белоснежных, светящихся изнутри пера, испачканных в чёрной адской грязи. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что заболели рёбра. -- Эй, Женька... -- из тени высунулся одноглазый бес-сосед, испуганно озираясь. --Не ходи туда. Его Ищейки забрали. Сами каратели из Третьего Круга прилетали. -- За что? -- я схватил беса за грудки так, что у того хрустнули ключицы. -- За что его забрали, сука?! -- Так он это... крылатый! — запричитал бес, пытаясь вырваться. -- Шпион небесный! Он же крылья свои прятал, иллюзию держал, а сегодня сорвалось что-то. Соседи увидели, донесли. Говорят, он информацию туда, наверх, скидывал! Его на Второй Круг, в Цитадель Суда повезли. Оттуда не возвращаются, Женька! Его же там на ремни порежут! Я отпустил беса, и тот мешком свалился на пол. Крылатый. Ангел. Шпион. В голове не укладывалось. Мой Димка, который плакал над раненой адской гончей, который пёк этот дурацкий подгоревший торт, который согревал мои вечно холодные, изуродованные побоями руки своими ладонями... он был оттуда? Из места, где свет и благодать? Что он забыл здесь, на самом дне? Но в следующую секунду мне стало абсолютно плевать. Ангел он, демон, шпион или сам Сатана в миниатюре — мне было насрать. Он был моим. Единственным человеком — нет, единственным существом во всей грёбаной Вселенной, которому я был нужен. Второй Круг. Цитадель. Место, куда обычным грешникам вроде меня ход заказан. Там стража, там чистокровные демоны, там пыточные мастера, которые веками оттачивали своё искусство. Я посмотрел на свои руки — мозолистые, грязные, в шрамах от ножевых ранений. Посмотрел на три светящихся пера на полу. Поднял одно, спрятал под куртку, ближе к сердцу. Оно приятно грело кожу, прогоняя вечный адский холод. -- Ну уж нет, -- тихо выдохнул я, и в груди поднялась такая волна ярости, что, казалось, лава в жилах закипела. -- Вы его не получите. Я развернулся и пошёл к выходу. Бес в углу что-то кричал мне вслед, говорил, что я самоубийца, что меня сотрут в порошок ещё на подходе к границе кругов. Я не слушал. Мне нужно было оружие. Много оружия. И мне нужны были те твари, которые задолжали мне услуги в Пепельных Кварталах. Я собирал этот сброд по кускам, заставлял уважать себя кулаками и зубами. Пришло время платить по счетам. Если ради того, чтобы вытащить Димку из лап карателей, мне придётся поднять бунт, перебить половину адской стражи и бросить вызов местным лордам — я это сделаю. Я обещал себе тогда на крыше, что сожгу весь Ад, если с ним что-то случится. Время пришло. И я иду за дровами для этого костра. Я никогда не думал, что Пепельные Кварталы умеют быть такими громкими. В обычные дни здесь стоял трупный, придавленный страхом гул, но сегодня шваль со всего нижнего Ада выла, как одна сплошная голодная глотка. Мне понадобилось три часа, чтобы поднять это болото. Три часа, две сломанные челюсти местных авторитетов и одно простое, понятное каждому отребью обещание: «Сегодня мы возьмем Цитадель, и всё золото карателей достанется вам. А если не пойдёте за мной — я лично вскрою каждого прямо здесь». Демоны, бесы, беглые грешники — они не были преданной армией. Они были стаей бешеных псов, которым я указал на самого жирного врага. И они сорвались с цепи. Мы шли на Второй Круг, сметая заставы, как лавина. Ворота Цитадели Суда, отлитые из чёрного железа, встретили нас шквалом огня и стрел. Нас жгли, нас резали на куски, адские гончие рвали мясо с моих рёбер, но я не чувствовал боли. Вообще ничего не чувствовал. Внутри меня горел один-единственный холодный, яростный приказ: Дойти. Я не помню, как мы пробили ворота. Помню только хруст костей под моими тяжёлыми сапогами, чужую кровь, брызнувшую в лицо, и тяжёлую железную арматуру в моих руках, которая гнулась от ударов о черепа высших демонов. Я рубил, бил и рвал зубами, пробивая дорогу сквозь строй закованных в броню карателей. Они были сильнее, они были обучены, но у них не было того, что было у меня. Им было что терять. А мне терять было уже нечего, кроме мальчишки, который ждал меня где-то в глубине этих проклятых коридоров. Когда я выбил дубовую дверь допросной на нижнем ярусе, в комнате было душно от запаха палёной плоти и свежей крови. Димка висел на цепях посреди зала. Кандалы въелись в его запястья до самой кости. Его смуглая кожа была серой от боли, покрытая глубокими рубцами, а за спиной… За спиной у него рваными, окровавленными лоскутами висели остатки огромных белоснежных крыльев. Каратели вырывали их с мясом, перышко за перышком. Палач — огромный рогатый ублюдок с раскалёнными щипцами — как раз замахивался для нового удара. В этот момент во мне окончательно сгорело всё человеческое. То, что родилось в ту секунду внутри, не было ни Женей из нищей квартиры на окраине, ни пацаном с Пепельных Кварталов. Это было чудовище, готовое сожрать саму преисподнюю. Я не закричал. Я рванулся вперёд молча, на одной лишь звериной скорости. Палач даже не успел повернуться — моя арматура с глухим, жутким треском вошла ему прямо в горло, ломая шейные позвонки и пригвоздив его огромную тушу к каменной стене. Он дернулся и затих. Остальные конвоиры бросились на меня, но толпа бунтовщиков, ворвавшаяся следом, смяла их, разрывая на части в слепом экстазе мародёрства. Нам было плевать на них. Вокруг рушились стены, Цитадель горела, Пепельные Кварталы крушили вековые колонны, а я стоял перед Димкой. Руки тряслись так, что я никак не мог попасть ключом, снятым с пояса палача, в скважину кандалов. -- Сука, сука, давай же… -- хрипел я, захлебываясь собственными слезами, смешанными с копотью и кровью. Замки наконец поддались. Тяжёлые цепи с грохотом упали на каменный пол. Димка бессильно рухнул вперёд, прямо мне на грудь. Он был такой лёгкий, почти невесомый, словно из него вместе с крыльями выкачали всю жизнь. Я едва успел подхватить его, прижал к себе так крепко, как только мог, плевать, что моя куртка была насквозь мокрой от его крови. -- Женя… -- его голос был едва слышным шёпотом, сухим, надтреснутым. Он попытался поднять голову, его карие глаза, подёрнутые дымкой боли, с трудом сфокусировались на моём лице. -- Ты… пришёл. Зачем? Дурак… Они же убьют тебя… -- Заткнись, -- выдохнул я, утыкаясь носом в его испачканные сажей волосы. От него больше не пахло корицей. От него пахло железом и гарью, но это всё ещё был он, мой Димка. -- Просто заткнись, слышишь? Я сказал, что сожгу этот чертов Ад, если они тронут тебя. Я его жгу. Смотри. Вокруг нас бушевало пламя. Свод Цитадели трещал, сверху сыпались искры и обломки камней. Бесы выли, празднуя победу и анархию, тащили золото, а за стенами занимался такой пожар, какого эти Круги не видели с начала времён. Горело всё: их законы, их суды, их неприступные стены. Я аккуратно подхватил его на руки, поднимая с окровавленного пола. Димка судорожно вздохнул, уцепившись слабыми, дрожащими пальцами за ворот моей куртки, и спрятал лицо у меня на шее. Его разорванные крылья волочились по земле, оставляя за нами светящийся, призрачный след, но мне было плевать. Пусть он трижды шпион, пусть он ангел, пусть его ищет всё Небо и весь Ад — теперь, чтобы добраться до него, им придётся сначала убить меня. А умирать во второй раз я не собираюсь. Я шёл сквозь огонь, сквозь рушащиеся стены Цитадели, крепко прижимая к себе своё единственное сокровище. Вокруг нас рушился старый мир, горела преисподняя, и в этом багровом, ревущем пламени я наконец-то чувствовал себя абсолютно, пугающе живым. Мы выбрались на обрыв, откуда открывался вид на горящие Круги. Я посмотрел вниз на это безумие, потом на Димку, который тихо дышал, уткнувшись в моё плечо. -- Ну что, птица, -- тихо сказал я, и на моих губах впервые за всё время появилась злая, сумасшедшая улыбка. -- Крылья тебе подрезали, но ничего. Ходить со мной по земле ты ещё сможешь. Мы им устроим такую жизнь, что они сами попросятся в рай, только, боюсь, их туда не пустят. Я развернулся спиной к пылающему замку и пошёл прочь, унося его туда, где нас никто не найдёт. Я ещё не знал тогда, что однажды сам разрушу нашу любовь. Пока, несмотря на весь ужас нашего положения, я был счастлив. Наша Адская юность продолжалась, и это было прекрасно.