До скорой смерти

XIV век

Ветер с моря дует холодный, бросает в лицо едкую смесь ароматов соли, водорослей и йода, свистит сквозь канаты и ерошит немного влажные волосы, заставляя узкую ленту льняного платка, обернутого вокруг головы, липнуть к коже. Полуденное солнце прячется за свинцовыми тучами, волны окрашены в оттенки стали — океан одновременно манит и предупреждает об опасности. Тэхен глубоко тянет горький воздух носом и скользит пальцами по мокрым перилам деревянного причала, не отрывая взгляда от набегающей на берег пены чуть поодаль. Его корабль темной тенью заслоняет горизонт, а шепот морских чудищ мерещится в каждом звуке, предостерегая. Сердце заходится в истерике от странного предчувствия. Тэхен хмурится, касаясь ткани на лбу, и жует нижнюю губу, поворачиваясь к друзьям и коллегам по службе, которые, закончив с грузом, смеются и перекрикивают друг друга, дожидаясь остальных, чтобы отправиться в ближайший бар — их давняя традиция перед отплытием, они пропускают по бокальчику рома в каждом новом городе, чтобы запомнить все посещенные ими точки на карте. Матросы заряжены предвкушением веселья, и обычно их штурман — такую должность выполняет Тэхен на борту — разделяет их настроение. Сегодня же ему не по себе. Тэхен моряк опытный, в неполные двадцать пять он может с гордостью сказать, что половину жизни провел в плавании. Он привык прислушиваться к внутреннему чутью, и сейчас то нашептывает — этот рейс запомнится ему навечно. Он сжимает перила крепче и тяжело вздыхает, стараясь отмахнуться от дрожи, щиплющей холодом вдоль позвоночника. Смех за спиной становится громче, друзья его окликают, напоминая, что стоит поторопиться, но оторвать взор от горизонта, на котором Тэхен ищет предвестники бури, сложно. — Охотник, — зовет его старый боцман настойчиво. — Рано топиться, солнце еще высоко. Позади раздается гогот, и Тэхен глаза закатывает, оборачиваясь к ждущим мужчинам. Он посылает боцмана грубым матом, стараясь не выдать, что привычное прозвище, данное ему за отличные навыки в «выслеживании» верного пути, в этот раз не взывает к гордости, а лишь оседает на ладонях вместе с солью липким потом. Какого Морского Дьявола сегодня не так? Из всех прибрежных баров они выбирают тот, который зовется странно — «Сирена», и против такого решения высказываются только двое: древний квартирмейстер, слишком уж озабоченный дурными приметами, да сам Тэхен, отчего-то чрезмерно обеспокоенный предстоящим плаванием. Но последний не так уж настаивает, списывая все странное на банальный недосып и первые признаки безумия ума, а ересь старины Ника — профи в провизии и уходе за судовым имуществом — у них не в привычке принимать всерьез. Старший помощник капитана — моложавый рыжий мужчина, чья улыбка озаряет им путь получше капризного солнца, — находит в «имени» бара занятную иронию, потому вся их компания из тринадцати человек шумно вваливается в темное просторное помещение, где стены насквозь пропитаны вонью рыбы, кислого пота и паров дешевого пойла. Здесь, как и во всех подобных местах, шумно, тесно и жарко. Несмотря на то, что город довольно густонаселен и кораблей в порт прибывает множество, основной контингент — нищие рыбаки, перекидывающиеся байками, скалящиеся дырявыми улыбками и то и дело валящиеся пьяными лицами в блюда с требухой. Тэхен довольно улыбается, осматриваясь по сторонам, и даже дрожь беспокойства отпускает, оставляя место простецкому восторгу. Такие бары всегда рассказывают о городе куда больше, чем выкрикиваемые мальчишками-посыльными новости, ведь умудренные возрастом старики, прожигающие «лучшие» годы с сетью в руках, знают все самое потрясное — их байки не только веселят под бокальчик крепкого рома, они по-настоящему бренчат на струнах души легендами о реальных людях. Тэхен не замечает его сразу: они с командой занимают два сдвинутых стола и успевают распить бутылку рома — штурман под насмешки друзей единственным заказывает себе паршивый виски, не признавая другого алкоголя, — прежде чем опять становится не по себе. Только теперь Тэхена смущает не липкий страх перед отплытием, похожий на тот, которой он испытывал, мальчишкой ступив на свой первый корабль. Теперь его будто бы кто-то зовет приглушенным шепотом, и… Каждый моряк, окруженный шумом волн круглые сутки, знает, что пробивающиеся сквозь всплески воды призывы, которые есть только в голове, — дурной знак. Тэхен чувствует причину поганой настороженности буквально ожогами по коже, невидимыми канатами, стягивающими тело до сбившегося дыхания, и, когда отрывает взор от травящего истории боцмана, сразу же натыкается на изучающий взгляд, пригвождающий его к полу. Легкие жжет недостатком вдохов. В помещении, куда тусклый свет паршивой погоды едва добирается из-за заляпанных окон, темные радужки незнакомца кажутся Тэхену почти черными, а потом те странно играют в огнях керосиновых ламп, бликуя на миг красным, отчего дышать становится еще тяжелее — ровно так, как происходит, когда корабль проваливается в волну. Тэхен облизывает пересохшие губы и изучает худощавый силуэт, ловя себя на узнавании, которое игнорировать не приучен, потому что морские странники люди глубоко суеверные и видят в подобном знаки верно выбранного пути. Привлекший его внимание парень явно не местный, ведь одет совсем не как простолюдин. На нем шелковая бордовая рубашка, расстегнутая на несколько пуговиц, отчего легко рассмотреть изгиб изящных ключиц, на талии ткань стянута широким черным поясом, на котором навешана куча мешочков для хранения. Его брюки облачают стройные бедра и прячутся в высоких сапогах из мягкой кожи, кое-где потертых. На спинке барного стула комом висит длинный плащ с яркой подкладкой того же оттенка, что и богатая ткань на плечах, а на шее и запястьях мотаются тонкие переплетения украшений, вновь указывающих на крайне высокий статус. — Вот это цаца! — присвистывает младший матрос, сидящий рядом с Тэхеном, и тот заторможенно кивает, поднимаясь взглядом к лицу паренька. Он сухо сглатывает, пораженный чужой красотой. Парень за барной стойкой очень молод, ему лет двадцать от силы. Он и не менее мил: чуть крупноватый нос, растянутые в улыбке красивой формы губы, чрезвычайно большие для азиата глаза, ухоженная прическа, крупными черными локонами опускающаяся к плечам, — он будто собрал в себе тэхенов идеал. Смотрит еще так безотрывно и улыбается хитро-хитро, будто старому знакомому. И ощущение, что они уже когда-то встречались, кажется Тэхену совсем не странным. Отчего-то лишь родным. Тэхен плотно сжимает пальцы на своем стакане, когда немой собеседник, облизнув сладкие на вид губы, хватает с барной стойки бокал и, салютнув в молчаливом приветствии, делает глоток вина, оседающего на коже оттенком глубокого бордо. Парень продолжает пялиться на штурмана поверх стекла, даже когда пьет, и в горле Тэхена так першит мерзкой сухостью, будто наглотался морской воды. — Нравится? — склонившись к нему, интересуется младший матрос, и, не отдавая себе отчета, Тэхен шепчет хрипло: — Пиздец как. Он вздрагивает, заслышав грохнувший сбоку смех. Лишь тогда он понимает, что и кому ляпнул, и слава попутному ветру, что в его команде отношение к его предпочтениям — а именно любовь к мужским телам — принимают довольно лояльно, в отличие от общества на суше. Удивительно, но в тюрьмах и на кораблях, где месяцами и годами не встретишь ни единого намека на женскую ласку, и самые злобные мужики становятся терпимыми к члену в заднице. Тэхен заворожен. Он не может оторвать взгляда от чужой красоты и, когда поднимается, прихватив бокал, опять за себя не вполне отвечает — его будто манит пением та самая персона, которая отпечатана в пошарпаных буквах на вывеске заведения, а он сам, как корабль без навигации, прет напролом, в упор не видя перед носом скалы. Бог весть какой штурман получается. Незнакомец наблюдает за ним безотрывно, пока Тэхен походкой вразвалочку идет к стойке, и улыбается ему лучезарно, стоит занять стул по другую грань угла от парнишки — они оказываются почти лицом к лицу, если правильно повернуться. — Привет, — голос Тэхена трещит, как старый борт, протискивающийся меж узостью скал. Прежде чем ответить, парень опять глотает из бокала, и его проскользнувший на миг по нижней губе язык так и влечет внимание; Тэхен вздрагивает плечами оттого, что ему кажется — тот раздвоен, как у змеи. — Здравствуй, — незнакомец склоняет голову к плечу и щурит глазищи — темные настолько, что легко обставят море в безлунную ночь глубиной оттенка. Он касается своего лица, поглаживает пальцами впалую щеку, и взор Тэхена цепляется за его заостренные, выкрашенные в черный оттенок ногти — еще одна странность облика, ведь в этой европейской стране подобное не приветствуется, считается чем-то низменным, посредственным. Но Тэхен, принадлежащий происхождением азиатской части мира, уже встречал похожее ранее, потому факт просто отмечает, не задумываясь слишком. — Как тебя зовут? — затаив дыхание, спрашивает он. Парень подается вперед, упирается локтем в барную стойку, подпирает кулаком подбородок и улыбается сладко-сладко. — Предпочту остаться инкогнито, — разочаровывает он хриплым шепотом. — И прошу у тебя того же. Пока. Эта игра Тэхену, который всегда тащится по определенности, внезапно нравится. Он отражает позу незнакомца, оказываясь лицом к лицу так близко, что носом улавливает ароматы тела, тяжелого парфюма и тонких нот красного сухого вина. Становится жарко, ладони покрываются влагой, а на языке густеет слюна, заставляя вязко сглотнуть. — Ты не местный, — произносит он уверенно, бегая взглядом по чертам парня, при таком ракурсе еще больше пораженный миловидной красотой. Проскальзывает мысль о том, что он никогда не встречал настолько потрясающих внешне людей, и эта уверенность почему-то тут же в разуме разражается адским противоречием. Тэхен чуть хмурится, обдумывая первое сомнение, колющее остро прямиком под ребра. Потому что, кажется… встречал? — И с чего ты так решил? — интересуется незнакомец, свободной рукой проводя по нижней губе и следом проскальзывая указательным пальцем по грани стакана Тэхена, что тот прослеживает цепко, будто загипнотизированный. Стекло от малейшего касания поет. Он вновь смотрит в глаза, которые странно бликуют красным на долю секунды; уголки губ парнишки приподнимаются, он хватает собственный бокал, чтобы сделать жадный глоток бордо. Тэхен повторяет за ним, совсем не брезгуя тронуть ртом место чужого отпечатка. Он морщит нос от крепости напитка и хмурит брови, распознав в выученном вкусе тонкие ноты сладости. Мысль-подозрение напрягает, но она тут же исчезает, становится чужеродной, будто по волшебству. Отставив стакан, Тэхен потирает шею сзади, дивясь рассыпавшимся по коже мурашкам. Он закусывает нижнюю губу, ловя себя на том, что сквозь восхищение в отношении нового «знакомого» пробивается то самое тревожное чувство, которое всегда предсказывает подступающий с горизонта шторм. Но интерес все еще преобладает над остальным, потому он отвечает, продолжая изучать точеные черты парня напротив: — Слишком хорошо выглядишь для этого клоповника. Тэхен кристально честен как словом, так и делом — его взор сползает к изящной шее, очерчивает изгиб ключиц, так и просящих обвести их языком и царапнуть зубами. Но стоит различить чуть ниже, меж тканями немного распахнутой рубахи, медальон с рисунком в форме незнакомой руны, и все внутри подбирается — опять ровно тем чувством, что предупреждает о ненастьях, только более острым, резким. Об опасности кричащем. — Ты тоже не местный, — говорит новый «знакомый», и Тэхен бровь изгибает в немом вопросе. — Вас, моряков, очень легко различить в толпе. Парень тихо смеется и взглядом указывает выше лица штурмана, где волосы подвязаны так, как привычно тем, кто многие недели и месяцы проводит на солнце посреди необъятных водных просторов. Пальцы Тэхена инстинктивно тянутся поправить немного съехавшую ленту. — Тебе совсем не идет профессия моряка, знаешь, — парень сладко улыбается и хлопает длинными ресницами кокетливо. — Да? — наигранно удивляется Тэхен. — А какая идет? Вопреки сильнее разгоняющемуся предчувствию угрозы, он тоже не таит флирта в тоне, пусть смысла особо и нет никакого, ведь уединиться им не судьба — отлив поблажек в расписании не терпит. Безымянный красавец манит пальцем, сверкая бликами на черных ногтях, и Тэхен поддается, словно цепью кованой его тащит. Видя растянутые в хитрой улыбке губы очень близко, Тэхен чует, как за ребрами ударяется громким тудум, и, блядский Морской Дьявол, как же жаль, что капитан велел покинуть порт именно сегодня. — Думаю… — тягуче мурчит парень, касаясь кончиками пальцев впалой щеки моряка, — тебе пришлась бы к лицу роль охотника. — Любишь охоту? — завороженный, будто бы пал жертвой пения сирен, Тэхен опять хрипит тоном, наслаждаясь лаской чужих пальцев, которые, впрочем, тут же испаряются с его кожи. Парень отодвигается, поджимает блестящие от вина губы и говорит куда грубее: — Ненавижу. Тэхен улыбается довольно. — Тогда хорошо, что я не охотник, — говорит он и тут же мрачнеет, потому что реплика, с языка сорвавшаяся, ощущается до одури чужеродной. Сказанной кем-то другим. Незнакомец щурится, смотрит как-то испытующе, прежде чем разразиться переливчатым смехом — на слух тот слаще пения сирен. Тэхен наблюдает за широкой улыбкой, дивясь белизне зубов, тоже простому люду совсем не свойственной, и делает очередной глоток из бокала, остро нуждаясь в увлажнении горла. Страх прошибает его так сильно и резко, что немного проливается мимо рта. Чертыхаясь, Тэхен стирает беспорядок изгвазданным в работе рукавом потрепанной рубахи и натыкается на взгляд притихшего незнакомца: довольный и масляный. — Скоро отплываете? — любопытствует парень. — Сегодня, — сожаление, проскользнувшее в тоне Тэхена, совсем не наигранное. Он ждет, что его собеседник расстроится, ведь взаимные интерес — он на поверхности. Однако тот сверкает приторной улыбкой и искрит черными радужками весело, будто внезапно обогатился на пару состояний несметных сокровищ. Парень наклоняется вперед, вновь оказываясь к Тэхену нос к носу. Смотрит из-под пушистых ресниц, опускает взгляд на чужие губы и облизывает свои, вскидывая взор снова. — Тогда хорошего плавания, Охотник, — шепчет он, заставляя покрываться мурашками от обращения, которое из уст этого человека звучит совсем иначе, чем от сокомандников. — До скорой встречи, Тэхен. Названный именем ненадолго застывает, пойманный врасплох чужой осведомленностью. В ворохе мыслей и нарастающей тревоги он пропускает, как парень встает и лишает его своего общества, а когда Тэхен оборачивается, чтобы затребовать ответов, нужного человека в толпе не находит. Ему не по себе, многообещающее «до скорой встречи» отзывается той же ностальгией, что срубила его с ног при первом зрительном контакте, и, грозный Морской Дьявол, Тэхен без понятия, что думать. В голове месиво из дум, он рыскает взглядом по темному помещению и крупно вздрагивает от идеи того, что короткий разговор очень уж похож на мираж. Будто ему тупо все померещилось. Бар продолжает веселиться, заходиться в пьяном угаре и тонуть в вони спирта и рыбы, и безмятежная радость вокруг в состояние Тэхена не вписывается. Потому что, обернувшись к стойке, он не видит чужого бокала из-под вина, и мысль о галлюцинации в нем укореняется. Поднимающийся из живота страх разрастается, концентрируется в груди, скребет в глотке и срывается с губ судорожным выдохом. — Ты же тоже его видел? — спрашивает Тэхен у младшего матроса будто бы невзначай, когда они покидают заведение, ведь часы трубят о скором отплытии, и мальчишка смотрит на него непонимающе. Его неуверенное «Кого?» превращает разговор в сон наяву. Тэхен руководит рулевым в момент отплытия на чистых навыках, он раздает правильные команды, опираясь на ориентиры на берегу, лишь благодаря огромному опыту, потому что его мысли отсутствуют — остались в том баре, где, возможно, он и в самом деле встретил сирену и чудом ушел живым. До скорой встречи. Когда они берут курс по картам, ловят парусами ветер и радуются, что тучи разошлись, обнажив им вид на Солнце, Тэхен застывает на левой палубе, смотря на быстро сливающийся с горизонтом городок. Краем глаза он ловит движение и, резко метнув вправо взор, замечает тень, скрывшуюся в коридоре, ведущем к каютам капитана. Он поднимает руку, щупает грудную клетку, где бешено разгоняется сердце, и сглатывает песок переживаний вместе со слюной, сморщившись от жжения в глотке. Чем темнее становится, чем больше звезд зажигается на небе, тем хуже чувствует себя Тэхен. Ему все время мерещатся бесплотные фигуры, наступающие на него, пока он смотрит в другую сторону, и растущее беспокойство замечают сокомандники, сыпля каверзными вопросами. Сверившись с картой мерцающих точек на небе, скорректировав курс и получив разрешение капитана на отдых, Тэхен уходит на нижнюю палубу и долго качается в личном гамаке, не в силах отринуть поганые мысли о том, кто же был тот парень из бара и почему после встречи с ним страх отплытия вырос. Он проводит пальцами по губам, вспоминает сладость в горьком алкоголе и хмурится. Его сердце опять разгоняется, за ребрами острой вспышкой колет, словно меж ними спицу с размаху вставили. Тэхен глотает воздух открытым ртом, вжимает ладонь в солнечное сплетение и часто-часто моргает, прислушиваясь к себе. Странных ощущений в теле больше нет, зато усталость накрывает моментом, и штурман отрубается, унося гадкие мысли из реальности в забытье. Во сне ужас не отпускает, он лишь растет, ведь Тэхен и там оказывается на своем корабле, вот только сразу понимает, что тот не плывет — замер в черной воде, как если бы та резко замерзла. Открыв глаза, он оглядывается по сторонам, не слыша родного скрипа дерева и не ощущая качки волн. Он и ветра на щеках не чувствует, выбираясь на пустую палубу. Как и запаха — ни единого. Вокруг мертвая тишина, бескрайняя пустошь и полное отсутствие жизни. Любой. Тэхен не говорит о дурном сне никому, но все замечают, что наутро он задумчивее обычного. На вопросы он отмахивается, каждый час подходит к краю палубы и долго-долго смотрит на воду, вдыхая дорогие сердцу ароматы и просто слушая. На вторую ночь ему снятся звезды — перепутанные. Тэхен знает карту неба наизусть, лучше собственного имени, и смена привычных положений напрягает его куда сильнее застывшей воды, ведь теперь так легко потеряться навечно. Напуганный, он поднимает руки, отчаянно пытаясь перемешать ориентиры в правильный порядок, но звезды просто гаснут, стоит прикрыть их пальцами. Тэхен просыпается с криком; рубаха пропитана потом насквозь, как и волосы, что липнут ко лбу. — Опять дурной сон, Охотник? — спрашивает его расположившийся в гамаке по соседству боцман, как-то догадавшись, что случай с их штурманом не первый. Тэхен кивает, потирая саднящее от жажды горло. Он не говорит ни слова, ведь боится накликать беду из сна в реальность, и спать больше не ложится, отдохнув не дольше пары часов. Колени дрожат слабостью, голову кружит так, как после трехдневной качки в штормовые будни, а взгляд все время плывет, не фокусируясь. Днем становится хуже. Тэхен работает с картой, планируя дальнейший маршрут, но линии перед глазами рябят, а берег, который должен быть к востоку, вдруг оказывается почему-то на западе. Он проводит пальцами по пергаменту и резко отдергивает руку, обжигаясь. Положение объектов на карте вновь становится правильным. Тэхен допускает три ошибки, и слава всем Богам морским и на суше, что капитан его оплошность замечает, отчего-то решив проверить своего талантливого штурмана именно сегодня. Он выговаривает пристыженному Тэхену грубо, а тот кивает, обещая, что больше такого не повторится, но мыслями находится не в каюте главного человека на судне — он все еще там, в собственном сне, где до одури боялся никогда не найти путь на берег. В третью ночь Тэхен спать не ложится — страх заседает у него занозой в самое сердце, та все время болит, жжется противно, будто рана свежая загноилась и грозит запылать лихорадкой. Он качается в гамаке, прислушиваясь к скрипу дерева, в какой-то момент не выдерживает и выходит наружу. Ночная смена матросов вовсю трудится, крутит канаты, старпом следит за рулевым, море призывно шумит. Все кажется нормальным. Ровно до того момента, как Тэхен не оборачивается и не видит у мачты человека. Тот не движется, подражает каменному изваянию, а облик его до боли знаком — черные локоны до плеч, худощавый стан и изысканная одежда. Стоит выцепить силуэт на фоне сливающегося с небом горизонта, и парня целиком охватывает пламя, грозя вот-вот переброситься на судно и спалить их всех тут дотла. А в мыслях Тэхена громким — имя. Откуда-то из недр памяти.

Ч      О      Н      Г      У      К

Тэхен порывается броситься к нему, но ступни будто врастают в дерево прочными корнями — не сдвинуть. Он дергается, моргает, и на месте незнакомца из бара оказывается лишь пустота. А Тэхен — легко ступает вперед. На негнущихся ногах он подходит ближе и трогает дерево, но огня будто бы вблизи с ним и не было, оно привычной температуры — чуть прохладное, покрытое тонким слоем морской соли, выпаренной солнечными лучами из капель брызнувшей волны. — Тэхен? — заметив его, спрашивает помощник капитана и хмурится, когда штурман в его сторону смотрит бешеным взглядом. — С тобой все хорошо? — Здесь кто-то был, — хрипит Тэхен шепотом, заставляя рыжего мужчину напрячься. — Тебе бы поспать, — советует тот обеспокоенно. — Ты похож на мертвеца. Тэхен не спит. Он не может даже себе самому верить: ему все время мерещатся тени, плеск волн по звукам все больше похож на шипение змей, в котором различаются шесть букв имени, что знакомы точно, но один Морской Дьявол в курсе откуда. Команда беспокоится, за штурманом постоянно теперь кто-то ходит, а капитан перепроверяет за ним всякое решение по курсу. Тэхену кажется, что он сходит с ума. Спустя еще три ночи кошмаров в коротких снах и наяву, каждый из которых хуже предыдущего, Тэхен становится дерганым, отвечает грубостью на заботу сокомандников, трясется на любой звук, шарахается от прикосновений и не может задержаться взглядом ни на чем. Он постоянно проверяет карту и может поклясться, что расположение островов и материков периодически меняется — на сотые градуса. В какой-то момент капитан не выдерживает, хватает его за плечи, чтобы встряхнуть, но Тэхен бьет его в челюсть и вскрикивает: — Не трогай меня! Тэхена связывают. Он сопротивляется, бредит под нос и истерично смеется, укусив чью-то руку — он не понимает чью. — В трюм его, — велит капитан. — Вот и встретил день рождения, — бубнит слишком отчетливо во всем другом гуле квартирмейстер, и Тэхен затихает, внезапно вспомнив. Точно. Сегодня ему исполнилось двадцать пять. В трюме темно и сыро, воздух тяжелый, смердит гнилью и старым деревом. Тэхена бросают у переборки и закрепляют веревку так, чтобы он сидел на полу с завязанными за спиной руками и не мог сильно шевелиться. Он исподлобья смотрит на захлопнувшуюся за капитаном дверь. Грудь Тэхена тяжело вздымается. Шаги за стеной на ступенях, ведущих на палубу, затихают, и друзьями штурмана по несчастью остаются лишь бьющаяся о корпус вода да десяток крыс, наблюдающих глазами-бусинами из темных углов — они бы напали, быть может, на человека, чтобы задобрить монстра по имени «Голод», вот только на стене, тихо шебарша, дрожит огонек в масляной лампе, и свет грызунам совсем не приятель. Тэхен не знает, сколько проходит времени, прежде чем он успокаивается, выравнивает дыхание и обмозговывает происходящее. Его накрыло резко, неотвратимо, цикл повторяющихся наяву кошмаров подрезал канат выдержки изо дня в день, совсем не странно, что то с хлестким криком лопнуло. Безумие ума часто накатывает волной цунами — сначала медленным предвестником, а потом толщей воды прямо до проломленного весом черепа. Тэхен прикрывает глаза, вдыхает открытым ртом, он дергает ладонями и морщится от врезавшейся в запястья веревки. Разумом он понимает, что капитан принял верное решение, ведь штурман для команды стал небезопасен, однако скребущий за ребрами страх никуда от здравых выводов не девается. Он лишь разрастается, стоит услышать шепотом, похожим на шипение, то самое имя. Чонгук. Тэхен распахивает веки, озирается по сторонам и сучит ногами, поглубже забиваясь в угол, когда замечает в углах не просто крыс — тени. Те двигаются, ползут по доскам, стекают с потолка. Они извиваются, обретают ленточные формы, раздутые капюшоны на головах и ядовитые клыки, облизываемые длинными раздвоенными языками. Змеи наступают, трещат погремушками на хвостах и все вторят друг другу одно и то же имя хищной мелодией. Тэхен часто-часто моргает, стараясь сбросить влажную пелену, слезы щиплются на ресницах и стекают по щекам. В груди снова бухает ударами разошедшегося сердцебиения, меж ребер колет и колет, словно штурмана выбрали мишенью какое-то племя, вооруженное ядовитыми дротиками. Он бьется, натягивает веревки, пока змеи окружают его со всех сторон плотным строем и оглушительно шипят. В ожидании неизбежного удара клыками по коже Тэхен жмурится и тихо скулит, но проходит секунда, другая, и ничего не происходит. Звуки стихают. И раздается смешок. Тэхен широко распахивает глаза и сталкивается с другими — темнее ночи, которые, впрочем, вмиг становятся оттенка свежепущенной крови. Тот, кого зовут Чонгук — а Тэхен уверен, что имя принадлежит именно этому знакомому незнакомцу, — подходит ближе, покачивая бедрами, обтянутыми черной тканью плотных брюк. Его сапоги скрипят невысокими каблуками по дереву, а широкий рукав винного цвета рубашки задирается, когда он поправляет очерченный локон волос, заправляя тот за ухо. Тени, замершие вокруг Тэхена, перед Чонгуком расступаются, и он, подойдя к пленнику своей же команды, резко опускается на корточки, сверкая хищной улыбкой. Он прищуривается, бегающим взором изучает напуганное лицо штурмана и тянется ладонью, чтобы стереть дорожку слез с небритой щеки. Тэхен от него шарахается, чем тут же вызывает у Чонгука заливистый смех. Этот звук пот-ря-са-ю-щий, он ласка для ушей, но Тэхену нет никакого резона им упиваться, ведь теперь он знает точно — его разум не безумен, дело в этом парнишке, который явно не просто человек. — Ох, Тэ-тэ, — иронично говорит Чонгук. Он смотрит в напуганные глаза и склоняет голову набок, очевидно наслаждаясь шоком на чужом лице, ведь прозвище, которым Тэхена звали в детстве давно погибшие родители, никому постороннему неизвестно. — Охотником ты был посмелее. — Что… — Тэхен закашливается, ему требуется время, чтобы собраться, но, когда он продолжает, голос все равно безбожно хрипит: — Что ты… со мной… сделал?! — Что? — Чонгук обхватывает ладонью свой подбородок и проводит большим пальцем по нижней губе, сминая ее набок. — Не бойся, не приворожил. Всего лишь отравил? — последнее он будто бы спрашивает, хмуря брови; Тэхен отчетливо вспоминает сладкий привкус на гранях своего бокала. — Зелье навязчивых страхов. Кто бы мог подумать, что его так просто тебе подсунуть. Будучи охотником, ты никогда не пил из чужих рук, — он цыкает, покачивая головой. — В этой жизни ты куда доверчивее. Он наклоняется немного вперед. Тэхену уже некуда отодвигаться, потому уйти от притягательных ароматов парфюма не удается. Но он все еще способен затаить дыхание. — Хотя и тогда ты до определенного момента во всем мне доверял, — размышляет Чонгук вслух, и его спокойный тембр звучит адски неподходяще обстановке. — Может, это просто память тела? Как думаешь? Или ты настолько здесь падок на мужскую красоту, что безмозгло пал перед моей? — Я умру? — сухо сглотнув и проигнорировав чужие вопросы, спрашивает Тэхен. Из всего трепа парня он уловил лишь самое главное, все остальное посчитав ересью. — Конечно умрешь, дорогой, — Чонгук смещает ладонь уже на щеку Тэхена, и тот пытается отпрянуть, но его лицо крепко обхватывают узловатыми пальцами. — Но сначала ты должен вспомнить. Я рассчитывал, что это произойдет быстрее, но увы, — Чонгук прерывается, чтобы хмыкнуть, — у меня было мало времени на то, чтобы наградить тебя идеальным проклятием. Так что нам придется иногда сталкиваться с незапланированными последствиями. Тэхен шумно тянет воздух носом, когда к его сухим, треснувшим губам прижимаются чужие — теплые, мягкие, сладкие от растертого по ним второй дозой яда. Разум кричит, что пора бы снова вырываться, но тело — будто действительно ведомое чем-то посторонним — отзывается, а рот приоткрывается, впуская страсть. И вместе с тем, как по телу импульсами бежит огонь, а сердце лихорадочно бьется, просясь в руки Чонгука, она возвращается. Их первая одна на двоих жизнь. Тэхен вспоминает все последовательно. Нелюдимого мальчишку, к которому с детства влекло. Спасителя, что помог ему выбраться из леса и не стать добычей хищников. Судьбу охотника на нечисть. И ведьму — не страшную тварь, похожую на тех, кто убил его родных жутчайшими способами, а дорогого мужчину, греющего объятиями по ночам. Тэхен помнит любовь — всепоглощающую. Боль, сильнее которой некуда. Он вкушает первобытный страх. И победившую всех их ярость, затмившую голос разума. Смотря в глаза целующего его Чонгука, который тоже не спешит опустить веки, Тэхен чует жар и видит отражение пламени в алых глазах. Обоняние жжется вонью дыма и паленых волос, он глохнет от животных криков мучения, сменивших мольбы его любимого человека о пощаде. Тэхен вспоминает, как выл в подушку после казни Чонгука — день ото дня. Как жизнь потеряла какой-либо смысл, ведь он сам разрушил свою семью, а дом, который они вдвоем делили поровну, обветшал под тяжестью одиночества. Тэхен узнает и то, как погиб в той — первой для себя — жизни. Он протянул лишь пять лет без Чонгука, и каждый день превратился в невыносимый. Когда терпеть стало невмоготу, отправился на очередную охоту, где встретил ведьму самого низкого класса, на убийство которой ему не понадобилось бы и трех секунд. И поддался. Тэхен наложил на себя руки, вручив грех убийства той, что первой оказалась на пути. — Чонгук, — выдыхает он прямо в чужие губы, и слезы с его глаз хлещут водопадом. — Чонгук… — Ты вспомнил, — названный улыбается, немного отстраняется и гладит нежно Тэхена по щекам, а у самого в радужке огонь. — Время пришло. Тэхен широко распахивает веки, смотря на то, как вокруг них занимается пламя, пожирая провизию. Становится жарко, грязная одежда липнет к потной коже, а первые искры жгут, отлетая от вспыхнувшего дерева. Тэхен резко косится на бочки с порохом, которые хранятся в дальнем углу на случай встречи с пиратами. Он тут же возвращается взглядом к Чонгуку, чтобы напороться на ядовитую ухмылку. — Ты умрешь не от огня, — обещает тот и, поднявшись, отступает; его темная фигура в свете пламени завораживает ощущением заслуженной кары. — Но последней твоей мыслью будет то, что твои друзья погибли по твоей вине. — Нет, пожалуйста, нет, — сипит Тэхен и закашливается. Он хватает воздух носом, в горле першит, и он задыхается, ощутив резкий удар в грудине, будто ему переломали ребра, засунули внутрь руку и сжали сердце в кулак. Тэхен дергается и стонет, когда боль перекидывается на плечи и шею, точечно жалит в челюсти. Он открывает рот, не может вдохнуть и тонет в панике хлеще, чем в жаре. Ногти связанных за спиной рук впиваются в плоть, раздирают ее, а легкие скручивает невозможностью вдохнуть. В глазах мутнеет, по лицу течет пот, в ушах громко стучит, и Тэхену едва удается расслышать: — До скорой смерти, любимый. Тэхен валится на бок, обжигается щекой о нагревшийся пол и смотрит на силуэт отвернувшегося Чонгука, который медленно уходит, постепенно тая в огне. Последним, что он слышит, прежде чем наступает ничего, становится обещание: — Увидимся в следующей жизни.