До скорой смерти

2026 год

Манхэттен скалит пасть, хлюпает ливнем под берцами и воет клаксонами запоздалых такси, которые разгоняют зазевавшихся пешеходов. В лужах отражаются черно-белые из-за ночи высотки, а вокруг пахнет бухлом, мусором и рвотой — ну точь-в-точь город Грехов из одноименного комикса, разве что в реальности, оттого и мерзотнее стократ. Тэхен кренится влево, когда его едва не сшибают два пьяных мужлана, и матерится грязно под нос, стряхивая вместе с каплями дождя присутствие чужаков с плеча. Он поглубже прячется от непогоды в капюшоне кожаного плаща и резко меняет направление в сторону подворотни, скрываясь в гостеприимных тенях. Преодолев еще три поворота, он застывает перед обшарпанной дверью с невзрачной, потрепанной временем и никак не подсвеченной вывеской «Адская гончая». Тэхен хмурится, не веря глазам — та цель, которую он пытался уничтожить веками, слишком уж любит пафос и вычурность, чтобы осесть в подобном месте. Он копается в кармане кожаных брюк, достает красную карту с черными надписями и, подсветив экраном телефона, сверяется с адресом. Его брови сильнее сдвигаются к переносице, когда буквы на странице с теми, что впечатаны в угол здания серым, полностью совпадают. — Блядство, неужто кто-то другой, — бубнит он под нос и, рассовав по карманам лишнее, лезет под плащ. Вытащив из кобуры, закрепленной на торсе сбоку, крупнокалиберный ствол, он на всякий случай проверяет обойму на наличие серебряных пуль — во всем, что связано с ведьмами красного класса опасности, лучше перестраховаться. Тэхен передергивает затвор, снимает пистолет с предохранителя и только тогда позволяет себе открыть дверь и ступить внутрь — врученный ему три дня назад заказ пришел под грифом риска высшего уровня, и черта с два он сунется на «свидание» невооруженным. Вдруг наткнется на чужака. Увы, но в этом перерождении чутье его адски подводит. За последние пять лет, в которые безостановочно роет землю носом, Тэхен думал, что отыскал нужного, целых восемь раз — ровно на количество прожитых жизней. Не угадал ни единого. За дверью оказываются темное узкое помещение и кажущаяся очень страшной крутая лестница. Ни души. Даже звуков никаких нет — ни музыки, ни гула посетителей, ни скрипа половиц, ни писка случайно забравшейся в тепло крысы. Тэхен снимает капюшон, мешающий полноценному обзору, зачесывает намокшие вопреки тряпке черные пряди назад и перехватывает пистолет обеими руками, чтобы при необходимости не вышло заминки — ведьмы красного уровня столь сильны, что хватит секунды на бесславно помереть. Он на ощупь ступает по лестнице, опускаясь, и вострит уши, прислушиваясь к каждому шороху — увы, кроме скрипа его одежды, ничего. Заведение будто вымерло еще лет эдак двести назад, вокруг лишь пыль и ощущение полной безнадеги. Ступени уходят глубоко в подвал, и Тэхену приходится потратить с пару минут на медленный шаг, чтобы оказаться у второй двери. Толкнув ту плечом, он сразу же вздрагивает, ведь тишина испаряется — ее сменяют тягучая музыка и приторный смех нескольких посетителей, что сразу же открываются взору, стоит очутиться внутри. Бар не такой уж большой, он вмещает всего с десяток столиков, окруженных комфортными по виду диванами, да массивную дубовую стойку, за которой ютится лишь один посетитель, с улыбкой болтающий с молодым мужчиной в черной форме с эмблемой заведения — вышитого красными нитками цербера, скалящего пасть. Тэхен облегченно выдыхает. Он слышит трель знакомого смеха, видит родное миловидное лицо, и напряжение последних пяти лет неизвестности отпускает: плечи расслабляются, мышцы теряют натянутость, сердце лихорадит громким тудум, а на губы просится улыбка. Наконец-то. Тэхен и не думает прятать ствол, ведь в последний раз с его ведьмой они расстались слишком уж непонятно. Он двигается к барной стойке, топая массивными берцами на шнуровке, и половицы скрипят так громко, будто на самом деле хлипкие. Будто все заведение — не результат талантливой иллюзии. Он подходит к единственному настоящему гостю и садится на высокий стул рядом, шумно лязгая пистолетом о лакированную столешницу стойки, но его будто бы не замечают — парень, выглядящий на двадцать при своих реальных тысячах лет, продолжает веселиться, рассказывая миражу бармена какую-то дикую историю из прошлого. Тэхен не прислушивается, он лишь таращится на красивый профиль, вспоминая. И гулко сглатывает, замечая на шее красивого, как сам Сатана, парня массивный ошейник-чокер, место которому точно где-то в подвалах самых грязных на кинки сексшопов. Как всегда. Чонгук каждую жизнь обожает все экстравагантное. — Добрый вечер, — приветствует Тэхена бармен, замечая боковым зрением, но не поворачивается — продолжает смотреть перед собой, слушая рассказы, а тот, чье внимание тут активно пытаются привлечь, лыбится фальшивке-иллюзии во все тридцать два миленько, будто судьбу свою встретил. Тэхен во все свои тридцать два скрежещет. У него ангельское терпение, честное слово. За восемь жизней он успел поднатореть в выдержке и примириться с фактом, что с его ведьмой нужно вести себя аккуратно и вежливо, если не хочешь в очередной раз получить ядовитое зелье в бокал, зачарованный на муки кинжал под ребра или кошмары, пугающие до усрачки. Но этот гаденыш мотает ему нервы слишком уж долго, чтобы Тэхен мог до сих пор оставаться в себе. Так и не дождавшись хотя бы косого взгляда, он без лишних слов — тоже — хватает пистолет; ему даже целиться не надо, а палец жмет на спусковой крючок почти играючи. Звук выстрела тонет в магическом гуле, но мозги бармена стекают по бутылкам с алкоголем вполне реально. Тэхену даже приходится прищурится, чтобы ущерб оценить. Неужто не иллюзия? Не то чтобы ему жаль, даже если так. Впрочем, сомнение проходит быстро, ведь остальные посетители на беспредел никак не реагируют — продолжают пить, веселиться, отыгрывать навязанные чарами роли. Все мираж. Все, кроме Чонгука. — Фу, какой ты в этой жизни нетерпеливый, — тянет тот самый Чонгук, сморщив нос. Он небрежно стирает большим пальцем кровавую морось, брызнувшую на белую щеку, и поворачивается к помешавшему развлекаться человеку, кривя губы в невинной улыбке. А Тэхена аж передергивает от алого отблеска на дне черных глаз, сны о которых посещают каждую ночь — как по расписанию. Вот только если в первые пять жизней эту аномалию можно было списать на проклятие, то последние три… Увы, чары ведьмы ни при чем. Чонгук поправляет иссиня-черную прядь у виска, тоже немного намокшую, и, черт возьми, как же он в этом перерождении красив. Нет, он всегда отличался особым шармом: в каждом из веков, где они неминуемо встречались, он всегда легко отыскивался в толпе именно потому, что взор упирался в потрясающе миловидную внешность и задерживался нечеловеческой харизмой. Но двадцать первый век Чонгуку особенно к лицу. Как и свободная нравами Америка, впрочем. Ему идут множественные серьги в виде колец и цепочек, которые путаются в отросших до плеч, лежащих аккуратными крупными локонами прядях. На нем потрясающе смотрится неброский, но темный макияж, придающий выражению хищности. Его худощавое, но хорошо физически сложенное тело отлично подчеркивают феминно-свободная белая рубашка из шелка и черные узкие брюки с высокой посадкой, ну а достойная подиума обувь — она что-то про повышенное слюноотделение и желание скулить. Чонгуку идеально подходит блядский чокер, обнимающий туго изящную шею — за него хочется потянуть, придушить до легкого дискомфорта, сцеловывая хрипы с пересушенных губ. Лучше всего, собранного в целостный образ, ему подошел бы… разве что Тэхен. Чонгук окидывает своего визави пристальным взглядом, приподнимая четко очерченные брови от вида кожаных брюк. — Ты прям как из дешевой порнухи вылез, — резюмирует. Чонгук уже вроде как хочет что-то еще спошлить, но внезапно мрачнеет, уставившись Тэхену в середину груди; тот прослеживает путь чужого взора и мысленно чертыхается — из-под ткани черного лонгслива выбился медальон клана охотников на нечисть, а он не заметил и так глупо с порога настроения переменил. Когда их взгляды вновь встречаются, радужки Чонгука вновь полыхают красными оттенками злости. — Здравствуй, охотник, — его тон становится ядовито-холодным из-за того, что Тэхен не растрачивает из жизни в жизнь дурные привычки. — Какими судьбами? Восемьдесят лет ведь не виделись. Вполне достаточно, чтобы понять — визиты вежливости больше не актуальны. — Восемьдесят два, — уточняет Тэхен. — О, ты считал, — Чонгук весь светится, но широкая улыбка, отбивающая в сердце охотника бешеный бит, совсем не затрагивает самых красивых в мире глаз, остающихся злобно-холодными. Бармену обидчивый демон сиял куда искреннее. — Хочешь сказать, что ты нет, — Тэхен бровь вскидывает. — Нет, знаешь ли, мир не крутится вокруг тебя, — фыркает Чонгук и приподнимается. Он упирается ладонями в стойку, смотрит за нее туда, куда свалилось тело бармена, и громко языком цокает. — Ну и срач ты учинил, — бубнит он под нос. — Как всегда, никакого хладнокровия, одна сплошная эмоция. Он недовольно морщит нос и щелкает пальцами — кроваво-мозговое месиво тут же испаряется. — Ты будешь рассказывать мне про хладнокровие? — не может сдержаться от шпильки Тэхен. Он следит за чужими — с виду невозмутимыми — действиями, ни капли не веря ужимкам. Он нутром чует, что в этой жизни для них обоих все изменилось. Наверное, изменилось уже в прошлой, но Вторая мировая война помешала им хоть что-то обсудить. С кишками наружу Тэхену было малость не до разговоров. — Я никогда не кичился тем, какой я профи в холодном разуме и верных решениях, — огрызается Чонгук, припоминая их самую первую жизнь, и Тэхен осекается. Он задумчиво хватает пистолет, пытаясь куда-то деть руки, пока мозг остервенело ищет новые слова, но инстинктивный жест делает лишь хуже. С губ Чонгука срывается едкий смешок, и, стоит ему поймать настороженный взгляд охотника, он тут же руки поднимает, звеня драгоценными браслетами на изящных запястьях. — Я арестован, офицер? — издевается он. Указательный палец его левой руки идет чуть вбок, вокруг него закручиваются белые искры, которые быстро принимают форму обычных полицейских наручников. Чонгук ими покачивает, улыбаясь невинно, а потом выдает раздраженно: — Или предпочитаешь по старинке? Веревками и на кострище? Биполярка ведьмовских настроений тоже давно не удивляет. Тэхен не ведется, он лишь демонстративно закатывает глаза. Ну в самом деле, семьсот лет прошло. Но комментариев никаких на грубый выпад он давать и не думает, а просто прячет нагревшийся от выстрела пистолет обратно в кобуру, чтобы лишний раз обиженную ведьму не бесить. Как пить дать выебывается только из-за обиды. Уж кому, как не Тэхену, знать, на что способна его ведьма, задетая до глубины души. — Я рад тебя видеть, Чонгук, — выдает он мягче. Чонгук хмыкает с отчетливым налетом горечи, которую быстро прячет, и, вновь улыбнувшись так счастливо, будто с пару лотерей выиграл, проезжается рукой по стойке вбок, чтобы ближе к Тэхену лицом оказаться. Он касается лба охотника тыльной стороной прохладной ладони, вынуждая дыхание задержать, и наигранно брови заламывает, приподнимая верхние кончики выше, будто жалобно. — Ты не заболел, охотник? — спрашивает он фальшиво участливо. — Глупости какие-то говоришь. — Ты прекрасно помнишь, как меня зовут, — Тэхен вновь подначивания игнорирует, упорно пытаясь вывести ведьму на честный диалог. Но зря он решил, что будет просто. С Чонгуком за семьсот с лишним лет знакомства просто не было ни разу. — Прости, запамятовал, — жмет вредная ведьма плечами, глазки свои потрясающе красивые строит и одним махом запрыгивает на барную стойку. Взор Тэхена сам по себе ползет к его стройным ногам, обтянутым черными брюками второй кожей. Слюна снова копится во рту от вида кожаных сапог на невысоком каблуке, которые доползают до костлявых коленок. Тэхен гулко сглатывает, морщась оттого, насколько горло сухое. — В этот раз ты припозднился, — он пытается раскрутить разговор в нужное ему русло и мысленно ликует, замечая, как хрупкие плечи Чонгука вздрагивают, стоит ему заслышать предательски охрипший голос. Не помнишь, говоришь? — Не понимаю, о чем ты, — но играется в равнодушного Чонгук вполне упорно. Он спрыгивает по другую сторону стойки и, обняв себя одной рукой, второй локтем упирается в предплечье, бегло изучая больше не запятнанные мозгами бутылки с выдержанным десятилетия вином. — Мне уже исполнилось тридцать, — пока Чонгук читает французские и испанские этикетки, Тэхен старается прочитать самого Чонгука. — Поздравляю? — тот же упрямится. Тэхен знает — бред. В двадцать пятый день рождения Чонгук проклял его на бесконечные перерождения и ни разу не пропустил памятную дату, за исключением двух последних жизней, он точно не мог запамятовать. Да и даже если так, в его толстом блокноте в кожаном переплете, который точно прячется где-то на теле, замаскированный под одно из блестящих украшений, хранится вся важная информация. Тэхену в этой записной книжке, где зафиксированы целые века, выделен целый раздел — он самолично видел. — Раньше ты всегда приходил на мое двадцатипятилетие, — Тэхен перестает ходить вокруг да около, тычет Чонгука носом в то, что зовется их историей. В свои первые двадцать пять Тэхен отправил Чонгука на костер. Во все последующие Чонгук появлялся рядом в ту же дату и изощренно мстил. — Случайное стечение обстоятельств, — хихикает Чонгук фальшиво и наконец определяется с пойлом на сегодня: сухое, красное, испанское — Тэхен предсказал выбор еще до того, как кое-кто успел задуматься. Чонгук цепляет заодно и емкость с алкоголем покрепче — точно попадая в предпочтения того, о ком якобы ничего не помнит. В молчании он разливает вино себе в высокий бокал и янтарный виски в граненый стакан пониже. Над последним он проводит рукой, и жидкость на миг мерцает розовыми вспышками. Растянув губы в ехидной улыбке, Чонгук толкает произведение своих чар в сторону Тэхена, провоцируя, но тот демонстративно осушает крепкую горечь залпом, смотря на ведьму поверх стакана. Что бы Чонгук ни учудил, Тэхен больше не боится. Чонгук поджимает губы на мгновение, ломая маску и позволяя увидеть тот образ из прошлого, который на протяжении восьмидесяти с лишним лет одиночества грел — совсем еще юного мальчишки, с кем Тэхен познакомился, когда ему исполнилось всего десять. В те славные времена, когда отец-охотник еще не успел натаскать его на ненависть к нечисти. Когда его ведьма еще была слишком с ним осторожна, чтобы дать понять лишнего. Когда оставалась прорва времени до проклятого костра. Впрочем, Чонгук быстро становится невозмутимым вновь. Он опять одним легким движением перемахивает через стойку, забирает бокал и идет к дальним диванчикам за низким столиком, что притаился в самом углу и еще не занят бубнящими всякое иллюзиями. Он не зовет с собой компанию, талантливо притворяется, что и одному ему зашибись. Не то чтобы Тэхену нужно приглашение. Он хватает оставленную бутылку вискаря и стакан, по пути к столику он избавляется от плаща, бросив его на первый попавшийся стул, закатывает рукава легкого лонгслива и поправляет массивные кожаные браслеты на запястьях, половина из которых служит защитными амулетами, а вторая — для эстетического удовольствия. Не интересуясь разрешением Чонгука, он бухается напротив него на очень удобный для созданного магией диван и подливает себе алкоголь, перехватывая чужой ало-черный взгляд. — Охотники в этом веке совсем опаршивели, — хмыкает тот, выразительно скосившись на бокал. — Вас не учат не пить из чужих рук? — продолжает он издеваться. — Так ты и сам вроде опытный. Зря я на тебя, что ли, свои запасы яда тратил? Тэхен вальяжно откидывается на спинку, прихватив с собой стакан и поставив его на колено. Он склоняет голову к плечу и долго смотрит Чонгуку в глаза, сохраняя молчание. Все же с первого раза не показалось — канувшую в Лету после всякого ведьму задело, что в новой жизни его вековой противник вновь подался в охотники на нечисть. За все восемь циклов Тэхен избегал этой участи всего дважды. Он мог бы съязвить что-нибудь о том, что, когда тебе нужно найти ведьму самого высокого класса опасности, которая шкерится от тебя почти сотню гребаных лет, приходится читерить. Тэхен мог бы объяснить и то, что к охотникам на сей раз присоединился только из-за их поисковых артефактов, ведь посчитал это самым простым решением. Вот только сучья ведьма с гордостью высоты Бардж-Халифа ему просто так не поверит. — Я. Тебе. Доверяю, — выдает совсем неуместное в контексте их многовековой истории Тэхен, чем снова — на свое счастье — вгоняет ведьму в ступор. Вот только опять, увы, ненадолго. — У вас там в охотничьих казармах лихорадка какая-то? — псевдоучастливо интересуется Чонгук. — Мне, может, маску надеть? А то мало ли, — он стучит пару раз по губам, которые манерно дует. — Еще идиотизм от тебя подхвачу. — Какими бы идиотами охотники, по твоему мнению, ни были, мозгов найти тебя им хватило, — Тэхен лезет в карман брюк и бросает на стол красную карточку заказа с четкими ориентирами местонахождения. — Скажи спасибо, что за тобой пришел я. Чонгук не выглядит удивленным. Напуганным, впрочем, тоже. Хотя чего еще ждать от того, кто без проблем переродится снова, если прямо сейчас его убить. Тэхен вот тоже давно перестал смерти бояться. Лет эдак пять сотен назад. — Вот как, — Чонгук закидывает ногу на ногу, касается губами бокала, чтобы вино пригубить, и улыбается гаденько. — Я разве когда-нибудь прятался? — Прятался, — не теряется Тэхен. — Ах да, точно. Прятался, — Чонгук в этот раз не таится за напускным, цедит сквозь зубы. — Казалось, что есть для чего. — Для кого, — поправляет Тэхен, стараясь сильнее разозлить. Через бешенство пробиваться куда проще, чем через равнодушие. — Все ошибаются, — Чонгук тоже бьет больно, но он всегда так делает, Тэхену не привыкать. Хотя… все же когда тебя лупят физически, отчего-то мучений это доставляет меньше. — Это не было ошибкой, — пробует Тэхен, но напарывается на ледяную стену, что заволакивает глаза ведьмы в секунду. — Скажи это моим обугленным костям, — тон тоже холодеет, когда Чонгук это говорит. Как и по стенам ползет иней, а иллюзии посетителей перестают смеяться, начиная стучать зубами. Тэхен трет предплечья, разогревая покрывшуюся мурашками кожу, и отпивает из бокала, стараясь подобрать правильные слова. Но не находит ничего, кроме жалкого: — Я ждал. Все эти годы. Чонгук на пару секунд опешивает. Он даже забывает о том, что пытается все вокруг превратить в ледышку — колючки перестают впиваться Тэхену в плоть. Но потом радужки ведьмы вновь становятся прохладными, даже зрачки сужаются, чтобы лишнего ничего о хозяине не поведать. — Было много дел, — отвечает Чонгук размыто, покачивая головой из стороны в сторону; его черный острый ноготь стучит по бокалу, выдавая тихое «цок». — Две жизни подряд? — Тэхен бровь вскидывает и дергает уголки губ вверх, когда Чонгук откровенно тушуется и взор уводит вбок, притворяясь, что серые стены его привлекают куда больше, чем собеседник. — Ты мне наскучил, охотник, — в конце концов выдает он, смотрит на Тэхена тем взглядом, каким оценивают разве что дурно пахнущую падаль, и улыбается фальшиво-фальшиво — так, что даже незнакомец на это не купится. Тэхен тем более не покупается, ведь он не просто преодолел статус «знакомца», он столько о своей ведьме успел за восемь жизней узнать, что хватит на сотню трактатов. — Я думаю, что маленькая трусливая ведьма просто испугалась, — елейно выдыхает Тэхен и языком ведет по нижней губе, кожу смачивая. Ну давай, гаденыш. Я знаю — ты злишься. Но Чонгук тоже на провокации не ведется — у него ведь срок знакомства с Тэхеном не меньший. — Считай так, если тебе хочется, — жмет плечами всего. — Мне фиолетово. Тэхен прыскает, запрокинув голову. Он от души веселится, настроение у него потрясающее, ведь пять лет поисков он похерил все же не впустую. Признаться, за эти шесть десятков месяцев он много раз успел отчаяться, даже начал думать ненароком, что Чонгук переродился где-то в другом времени или, быть может, даже на соседней планете. Так что вот эти вот отговорки его ведьмы и даже ледяные взгляды ему ласковым бархатом по коже, теплыми объятиями на талии и сладким «Доброе утро» на рассвете — приятны до дрожи. Господь-Сатана, как же сильно он скучал. — Я сказал что-то смешное? — цедит Чонгук, когда смех стихает. Тэхен нежно улыбается, смотрит на него мягко-мягко и покачивает головой. — Просто вспомнил, какая клевая у нас была первая жизнь, — ему до чертиков нравится видеть, как гордая ведьма плечами напрягается от многозначительного «нас». — Лучше бы ты вспомнил, как эта жизнь закончилась, — огрызается он в ответ. — Я прекрасно помню, — Тэхен подмигивает, зная, что сильнее взбесит. — Ты сказал, что любишь меня. Застигнутый врасплох, Чонгук хлопает ресницами, приоткрыв рот. А потом тащит из сапога тонкий короткий клинок и, перехватив за острие, мечет его в сидящего напротив мужчину, но тот и не думает шевелиться, ведь никто не целится. Чонгук расстроенно цокает на нож, воткнувшийся в сантиметре от плеча Тэхена, и осушает бокал залпом. А потом вновь переходит на шипение: — Я сказал: «До скорой смерти», — он палец занудно оставляет, и эта его менторская привычка вкупе со строгим тоном — они еще больше веселят. — Детали, — отмахивается Тэхен, всеми силами стараясь вновь не расхохотаться. — А если серьезно… — он обводит указательным пальцем по ободу бокала, извлекая певучий звук. — Помнишь, как это было? Чонгук то ли тоже проникается ностальгией. То ли просто устает извиваться ядовитой гадюкой. Итог один — перестает докапываться до мелочей. Кивая, он приподнимает ладонь над бокалом, чтобы вновь при помощи магии наполнить тот вином, и опять залпом осушает, как если бы хотел поскорее забыться. — Ты был тупым дебилом, — сморщив нос, выдыхает Чонгук сипло. А Тэхен так доволен, что ляпает просто: — Даже спорить не буду. И ловит сощуренный взгляд, с которым Чонгук опять наполняет свой бокал. У Тэхена щемит сердце, ему так потрясающе от сегодня и в то же время горько оттого, как много лет они — он сам — потратили напрасно. Будь у него возможность, он обязательно наведался бы к тому придурку, коим был в самой первой жизни, и доступно ему все объяснил — кулаками, вероятно, ибо понимал тот Тэхен слова слабовато. В тринадцатом веке Тэхен верил, что Дьявол кроется в деталях. С пеленок его учили тому, что каждая ведьма — отродье Сатаны и несет за собой лишь смерть обычным людям. Когда распознал нечисть в самом близком, конечно же, Тэхен не дал себе и секунды на сомнения. Высекая искры под Чонгуком, привязанным к столбу, он верил в ухмылки бесов, кои видел в слезящихся красных глазах. В отчаянных рыданиях-мольбах ему слышался смех преисподней.        В двадцать первом столетии Тэхен знает точно, что Дьявол сидит прямо напротив — улыбается ядовито, глушит третий бокал бордо и издевается, припоминая семь могильных плит, ставших для охотника проклятием за разожженные костры.        Вот только Ад больше не под ногами, он в сердце. А умирать от рук обидчивой ведьмы… больше не страшно. — Что ты вспоминаешь теперь? — с внезапной заинтересованностью спрашивает Чонгук, кажется, привлеченный мягкой улыбкой на губах Тэхена. Тот хмыкает, блаженно глаза прикрывая. Нужный момент поставить на карту все, припомнив их историю. Под перешептывания притихших иллюзий Тэхен выдыхает едва слышно: — Наше знакомство.