До скорой смерти

XIII век

Быть сильной и вечной ведьмой, которой из века в век после смерти даровано право продолжать путь в новом воплощении, не так уж и здорово, как может показаться на первый взгляд. Чонгук давно потерял счет количествам своих существований, потому прекрасно об этом осведомлен. Конечно, есть некое очарование в том, чтобы наблюдать за историей человечества, отслеживать прогресс и знакомиться с чем-то новым, но, как и во всем другом, и здесь кроется весомое «но». Тут их, на самом деле, целые сотни. Во-первых, Чонгук все помнит. В каждой жизни, стоит ему выбраться из утробы очередной смертной женщины, он оповещает мир о своем явлении криком не только из-за раскрывшихся легких, но и потому, что снова. Снова предстоят тягомотные годы детства, когда взрослый ум вечного существа заключен в оболочке ребенка и вынужден слушаться взрослых, рандомно подкинутых ему природой. Родители — это во-вторых. Они всегда разные, случайные, порой довольно сносные, а иногда такие отвратные, что хочется побыстрее вскрыть себе глотку, чтобы увидеть новых. В свои первые воплощения Чонгук даже пытался от самых мерзких убегать, но скоро понял, что идея дурацкая — когда ростом достаешь кому-то до коленки, сложно случайно не умереть, будь ты хоть сколько могущественен. И это в-третьих, Чонгук очень силен — всегда был таковым. Но каждое чертово перерождение в самом начале ему приходится как-то барахтаться и выгрызать существование у мира, пользуясь лишь крохами своей магии, ведь она все еще завязана на организме, а когда тебе пять, ты совершенно не живуч. Тебя может сожрать стая волков, потому что неповоротливый ребенок успеет оглушить разве что троих, прежде чем на его горле сомкнутся клыки и впрыснут под кожу вспененную дикую слюну. Тебя может утащить в рабство какой-то жирдяй и посадить на цепь, на которой придется куковать до тех пор, пока не хватит мощи хоть что-то противопоставить, и не дай Сатана показать ублюдку свою суть заранее — выставит народу на потеху или сразу же прирежет от греха. Ты можешь элементарно помереть с голода. За десятки лет, пока душа копит силы на новое перерождение, мир хорошенько так меняется, и на то, чтобы его снова освоить, приходится тратить какое-то время. Каким бы сообразительным Чонгук ни был, все же после камней начать бросаться топориками — ну это нехеровый такой скачок, а ты его провел в блаженном небытие. Быть сильной и вечной ведьмой здорово, но не в первые пятнадцать лет. Да и в последующие, если честно, тоже так себе, ведь, проживая столетие за столетием, становишься чертовски одинок. Дело не только в том, что не можешь полюбить родителей, повидал их уже десятки и не очень-то от них зависишь — пусть сил у ребенка на самостоятельность нет, мозги-то у Чонгука всегда с рождения сразу нормальные. И не в том, что постепенно начинаешь избегать привязанностей, потому что все друзья, даже если находишь их среди себе подобных, однажды умирают и вслед за тобой не воскресают или все же перерождаются, но узнать их тебе не дано. Стремная суть в том, что, когда живешь тысячу лет, неизбежно в человечестве разочаровываешься. Чонгук повидал много веков, стран, национальностей и исторических эпох и может утверждать, что смертные всегда одинаковы: алчные, злобные, настоящие твари, которые рушат целые города и уничтожают династии ради пары золотых, бахнувшихся наградой в карман. Они развязывают войны из-за мелочи, убивают друг друга с особой жестокостью, а потом придумывают охотников и нарекают нечистью не себя. Чонгук посчитал бы эту закономерность ироничной, если бы обоняние не начало слишком уж часто раздражаться вонью костров. О первых охотниках на нечисть он узнал в девятом веке и с тех пор окончательно отстранился от людей, решив, что лучше уж грустить в одиночестве, чем обугленные кости в кучке пепла. Авось не так уж и скучно болтать с одушевленными иллюзиями, которые каждую жизнь он осиливает к тринадцати, а к двадцати создает полностью сознательными — они принимают нужный ему вид, слушают, уместно шутят. С ними можно коротать годы до старости, да и поменьше становилось возможностей однажды от тоски свихнуться. Такая жизнь Чонгука прельщает много столетий подряд. Родившись в тринадцатом веке, когда охотники сильно поверили в себя и устроили настоящий беспредел, он четко с собой договаривается — тут мы вырастаем из-под ответственности родителей, сматываемся в лес и не кажем из него носа до тех пор, пока не одряхлеем. Тем более в этом столетии и предки ему попались из тех самых, кто предпочитает валить все проблемы на «нечисть» и восторженно улюлюкать, когда очередной ведьмой топят костер, так что дольше положенного Чонгук в деревне задерживаться не планирует. А потом на его голову приземляется десятилетний Тэхен и рушит к чертям все планы. До первого судьбоносного разговора Чонгук уже видел этого мальчика — самый младший из огромной семьи Ким был сыном отвратительного мужчины, возглавляющего охотников на их местности, и жил на окраине деревни в жутком-жутком доме. То двухэтажное монументальное здание взрослая «нечисть» в теле восьмилетнего ребенка всегда обходила кругом пошире, стараясь поменьше привлекать внимание живодеров. По той же причине Чонгук никогда не заводил разговоров с детьми охотника, коих было аж целых семь человек — ему таковые знакомства ни к чему. Тэхена он тоже пару раз игнорировал, когда тот пытался подружиться — в их деревне они младшие за исключением совсем уж малышки Лиен и по возрасту друг другу подходят, так что младший Ким хотел пообщаться, но Чонгук вздергивал нос и удалялся. Незачем. До сего дня он не планировал хоть с кем-то сближаться, потому, когда внезапно находит посреди глухого леса, где практиковался в простенькой магии, забившегося в вязь крупных корней и воющего в голос Тэхена, Чонгук очень хочет опять нацепить на себя привычное надменное выражение и прошагать мимо, ведь это не его дело. Он, честное слово, думает, что, если сын охотника напрочь заблудился и помрет, в будущем он к своре кровожадных гиен не присоединится, и это замечательно. Он почти уходит. Почти. Остановившись на месте и сжав пухлые кулачки, которые его своими микроскопическими размерами раздражают, Чонгук долго-долго пялится в травку, прислушиваясь к истерике за спиной. Он убеждает себя, что Тэхен не его проблема, пинает себя мысленно, чтобы свалить уже в дом нелюбимых родителей. Всего один крохотный шажок, за ним следующий, а там уже можно перейти на бег, чтобы побыстрее от мерзкого звука плача и еще более мерзкого чувства сострадания отдалиться. Ну же. Чонгук тяжело вздыхает и оборачивается. Тысячи лет хватило, чтобы людей возненавидеть, но увы, не на то, чтобы самому перестать быть человеком. Чонгук возвращается к ревущему Тэхену и трогает его за плечо, брезгливо сморщив нос. В него тут же швыряют обезумевший от страха взгляд, а потом на шею швыряется тело, которое насквозь продрогло, потому что десятилетний придурок вырядился в легкую рубаху посреди осени. Жертва внезапных обнимашек закатывает глаза, пытаясь оторвать от себя хрупкие мальчишечьи ручки, и в то же время старается сам под чужим напором не свалиться, ибо его туловищу вообще-то всего восемь и оно тоже довольно слабо. Чонгуку стоит огромных усилий отстранить Тэхена от себя, но совсем ничего не приходится «тратить», чтобы потащить за собой — мальчишка, который успел надраматизировать себе голодную смерть в чаще леса, сговорчивее теленка. Какое-то время они идут в молчании, нарушаемом лишь редкими всхлипами перепугавшегося мальца, а потом отпрыск охотников по фамилии Ким отходит от стресса и открывает рот. С того момента начинается персональный чонгуков ад. Тэхен не затыкается. Вообще. Ни на секунду. — Я случайно потерялся, — говорит он, когда они уже почти выбираются из зарослей, и убежденно кивает под скептическим взглядом, когда Чонгук к нему поворачивается. — Никому не рассказывай, пожалуйста, — просит он, когда за деревьями мелькают первые знакомые заборы. — Засмеют же. — Я тоже тебе обязательно помогу, — обещает он, когда Чонгук подводит его к дому. Ему не отвечают, лишь передают в руки обезумевшей от потери сына матери, но Тэхен не сдается и кричит вдогонку так и не проронившему и слова мальчишке: — Точно-точно. А Чонгук дует губы и сомневается в том, верно ли поступил. Чует ведьмовская задница — не к добру. Ведьмовская задница оказывается права. Как и тысячу предыдущих лет, падла, ни разу не обманула. Если считать охотников на нечисть гончими псами, то с того дня, как Чонгук по доброте душевной спас Тэхена, с последнего напрочь слетел поводок. Или он цепь пополам порвал — хер поймешь. Но бедной одинокой ведьме, решившей провести жизнь наедине с собой, прохода зарвавшийся мальчишка не дает вовсе. Тэхен приносит еду и вручает четко в руки маме Чонгука, потому что сам Чонгук в предыдущие три раза ее демонстративно выкинул, прося отвалить. Он у той же ласковой женщины, будь она не ладна, восьмилетнего сына постоянно отпрашивает и уводит гулять, чтобы, пока они бесцельно шляются по улочкам деревни и ближайшему пролеску, насиловать ведьмовские уши бесконечными глупыми рассказами. Тэхен заставляет Чонгука познакомиться с его друзьями, и те балаболят почти круглосуточно. Он умудряется подкарауливать Чонгука постоянно, и практиковаться с магией у того совсем не выходит, ведь надоедающий ему мальчишка все еще сын охотника, а гореть заживо хочется не очень — в смерти нет ничего страшного, но все же скопытиться от старости как-то предпочтительнее. Тэхен сопровождает его на каждой прогулке, будто дел у него больше никаких не имеется, его не смущает отсутствие связных ответов на многочисленные вопросы, как и то, как от него шарахаются, когда он размахивает длинными ручищами, повествуя очередную идиотскую историю. Тэхен не-про-би-ва-е-мый. В судьбоносный день, когда ведьма нашла охотника на нечисть почти вросшим в прикорневую систему многовекового дуба, охотник на нечисть решил, что ведьма теперь его лучший друг. А потом случается страшное. Чонгук привыкает. Адаптируется к вниманию, начинает слушать чужие рассказы, больше комментировать и — о боже, нет! — улыбаться. Тэхен на его милой мордашке, являющейся миру при обнажении зуб в радости, постоянно подвисает, а потом еще больше хорохорится, довольный, что с ним контактируют взаимно. Чонгук сдается, потому что Тэхен хлеще заразной холеры. Он учится получать удовольствие от вынужденного общения, а в какой-то момент внезапно решает, что сможет помочь «лучшему другу» вырасти не кровожадным дебилом. Один Сатана знает, с чего он подумал, что способен вынести подобную ношу, но Тэхен так искренне заглядывает ему в рот, стоит хоть что-то о себе рассказать, что перспектива кажется… реальной. Чонгук сеет сомнения. С каждым годом все упорнее. Когда Тэхену исполняется тринадцать, отец привлекает его к охотничьей подготовке, и на прогулках лучших друзей все чаще завязываются диалоги, посвященные нечисти. — Ведьмы привораживают путников, — как-то выдает беспросветный бред Тэхен. Чонгук едва сдерживается, чтобы не закатить глаза и не пояснить, что любовь, и то кратковременную, может вызвать разве что специальное зелье, на приготовление которого придется потратить три полных лунных цикла, и для того, чтобы путника приворожить, ему сей сладкий состав необходимо влить прямо в глотку. Так что вместо того, чтобы гнать на ведьм и почем зря сжигать их на кострищах, куда проще просто не разевать рот и не принимать ничего от незнакомцев. Верно? Верно! Но Чонгук молчит, лишь слушает друга внимательно, ведь сообщить Тэхену о своей нечистоте никак не может — все еще не хочет, чтобы жар пламени содрал с костей плоть. — Так что будь осторожен, Чонгук, — предупреждает его Тэхен, искренне чужой безопасностью озабоченный, и подмигивает «младшему», когда тот на него, снизу вверх посмотрев, хмурится. — Не разговаривай с незнакомцами. И если тебе покажется, что кто-то опасен, смело обращайся ко мне, — он сладко улыбается и вскидывает кулак вверх по-ребячески. — Я тебя от всего спасу! — Да ну? — Чонгук тупит взор, но не прячет улыбку. Пусть Тэхен хочет защитить его от его же самого, такая забота… за три года общения он научился ценить. — Но ведь не факт, что каждый незнакомец на пути окажется ведьмой, — говорит Чонгук с сомнением, заводя ежедневную рутину промывания охотничьих мозгов. — И даже если да… ведьма ведь может оказаться неплохой. — Не может! — радикально бросает Тэхен, всплескивая руками. — Вся нечисть злобная! От них люди только страдают! — Но ведь… — Чонгук ежится плечами и выдерживает паузу, стараясь разжечь любопытство. — Так ведь можно тогда сказать и о людях? — предполагает он будто бы робко и позволяет их взглядам встретиться; он притормаживает вслед за Тэхеном, который сбивается с шага, будто очевидные слова ему показались чудесами. — В мире много злых людей, — поясняет Чонгук на вопросительно вскинутую бровь. — Но не все же вы злые, верно? Чонгук оговаривается, что замечает не сразу, но, к счастью, Тэхен не обращает внимания вовсе, уцепившись за смысл. Он задумчиво смотрит вперед, спотыкается о корягу, выросшую посреди леса, и, чертыхнувшись, теребит темный браслет на запястье, который ведьма старается даже случайно не трогать, ибо серебряная крошка поверх широкого кожаного амулета жжется. Чонгук молчит, позволяя мальчишке столь простую истину обдумать. В конце концов Тэхен мямлит что-то, отдаленно напоминающее «наверное», и Чонгук празднует маленькую победу, пусть и понимает прекрасно, что для подрастающего охотника его матерый отец куда больший авторитет. Но Чонгук надеется. Они с Тэхеном окончательно сближаются, разбегаясь по углам только в те моменты, когда ученику охотника нужно постигать поганое ремесло. Чонгук находит в этом возможность отлучиться из деревни, чтобы попрактиковаться в магии, в которой он в этой жизни безбожно отстал. Он начинает надеяться сильнее, когда Тэхен в него влюбляется. Чонгук не замечает этого сразу, ведь близкие отношения с людьми не строил несколько веков и оттого отвык. Он не придает значения тому, что ставший с годами резким и грубым Тэхен в его присутствии смягчается, ласково улыбается и не сводит с объекта интереса взгляда. Он принимает за дружеское участие открытые перед собой двери, поддержку за талию и участившиеся подарки в виде еды или красивых безделушек, привезенных из соседних городов. Целый год Чонгук упорно косит под дурака и начинает подозревать неладное лишь в тот день, когда Тэхен снабжает его вкуснейшими пирожными его матери, а потом стирает каплю крема с губ и облизывает палец, безотрывно смотря в глаза. Чонгук тут же давится, кашляет и быстренько сбегает, потому что ему надо подумать. Размышляет он долго, потому что внезапные чувства Тэхена для него как восстание всех бесов ада, которых он, вопреки байкам охотников на нечисть, сам до ужаса боится. Пусть его лучший друг не по годам смышленый, ему все еще семнадцать против тысячелетия Чонгука, и это как минимум странно, как максимум… пиздец. А еще Тэхен в свои семнадцать почти полноправный охотник, а Чонгук все еще много веков как ведьма, и их союз по всем правилам… грандиозный пиздец. Решив, что «с глаз долой, из сердца вон», Чонгук от Тэхена отстраняется — пропадает в лесу, притворяется больным, придумывает кучу пустых дел, только бы пореже пересекаться. Ему бы сесть и со все еще лучшим другом поговорить, вот только он тот, кто с адекватным общением знаком постольку-поскольку и похвастаться может лишь одним успешным контактом — как раз тем самым, от которого теперь бегает. Но Тэхен для своих семнадцати все еще на редкость сообразительный, а еще в придачу и смелый чрезмерно, потому у Чонгука не выходит долго водить его за нос. Спустя два месяца они сидят на крохотной кухне в доме родителей ведьмы и смущаются воцарившейся между ними неловкости, с коей обоим никогда ранее сталкиваться в обществе друг друга не приходилось. Чонгук партизанит, он не знает, как свое поведение объяснить, и на Тэхена смотреть откровенно боится, ведь тот выглядит измотанным и очень-очень грустным. Как и предсказано Судьбой, видимо, тяжелый диалог начинает именно тот, кто все своими чувствами испортил, не дожидаясь, пока визави окажется к нему хоть немного готов. Тэхен опускается коленями на деревянный пол, перехватывает ладони Чонгука, суетливо теребящие простецкие хлопковые брюки, и пытается поймать потупленный взгляд, чтобы тут же, добившись успеха, мягко улыбнуться. — Я тебя чем-то обидел? — интересуется Тэхен и сглатывает гулко, выдавая сильную нервозность. Чонгук мотает головой, не зная, как выразить причины, ведь они в человеческую логику совсем не вписываются. — Почему тогда ты меня избегаешь? Чонгук вновь не находит слов, закусывает нижнюю губу и пожимает плечами, не находя оправданий. Что он должен сказать? Правду? Он все еще совсем не хочет гореть. А за спиной Тэхена уже три собственноручно сожженные ведьмы. — Я тебя напугал настойчивостью, да? — Тэхен справляется с причинами куда лучше, подбирая малость подходящие. Чонгуку хочется облегченно выдохнуть, ведь ему для людей всего пятнадцать, от него такие метания ожидаемы. Он робко кивает и жмурится, надеясь, что Тэхену этого хватит, и тут же вздрагивает, стоит ощутить на щеке мягкое прикосновение. Чонгук широко распахивает веки и напарывается на лучащийся довольством темный взгляд. И как он умудрился так долго ничего не замечать? Тэхен ведь смотрит одновременно как послушный щенок и матерая псина, готовая вот-вот сожрать — совершенно невозможно для далеко не юного ведьмовского сердца. — Я никогда тебе не наврежу, — обещает Тэхен, и они оба еще не догадываются, как грубо он лжет. — Не переступлю твоих границ, если ты не захочешь. Не буду требовать и обвинять, — он щедро сыплет клятвами, поглаживая щеку Чонгука, который даже дышать забывает, ведь ему никогда ничего такого не говорили. — Ты только не бросай меня больше, ладно? Тэхен заламывает брови жалобно, и сердечко ведьмовское опять сбоит с ровного ритма. А когда охотник голову опускает и слегка ею покачивает, пялясь в пол, то и вовсе начинает за ребрами кровоточить. — Я думал, что сойду с ума, если тебя не увижу, — шепчет Тэхен отрывисто. — Пожалуйста, не пропадай так больше. Чонгук робко выпутывает одну руку из дружеской хватки, отчего Тэхен заметно плечами напрягается, но тут же вновь расслабляется, стоит хрупким пальцам коснуться его растрепанных волос. Он укладывается щекой ведьме на колени, ластится пережравшим мяты котом и почти что мурлычет, а наблюдающий за этим сверху мальчишка, что мальчишка только лишь по годам физиологическим, слабо улыбается. И выдыхает тихое «не пропаду» обещанием. Их отношения после напряженного разговора меняются не так уж и слишком. Тэхен все так же сверкает наивной, детской влюбленностью на дне мягкого взгляда, но слово свое держит — чтит личные границы, эмоции не навязывает. Однако не сбавляет и градуса ухаживаний, продолжая таскать свертки с едой, отворять перед Чонгуком двери, будто тот немощный, и вытягивать по свободным вечерам на прогулки под звездами, чтобы прохладой после жаркого дня насладиться. А Чонгук постепенно убеждается, что первоначальный план о побеге в глушь леса после взросления ему больше не нужен. Он даже какой-то частью своей души примиряется с тем, что его лучший друг! в восемнадцать становится полноправным охотником и теперь куда чаще отлучается на миссии, чтобы обратно привезти с собой ведьмовские трофеи и вести об очередной сожженной нечисти. Чонгук лишь кривится в такие моменты украдкой, после плачет ночью в подушку от несправедливости, но Тэхену неизменно улыбается и поддерживает как может. В какой-то момент, когда лучший друг? вновь приходит попрощаться, чтобы отправиться в дальнее путешествие с двумя старшими братьями, Чонгуку морщиться уже не хочется — в нем остается место только для беспокойства о дорогом человеке. В этот день, когда Тэхен, на прощание одарив его безобразно радостной улыбкой, скрывается за дверью, Чонгук понимает, что тоже влюблен. Совершенно по-глупому в такого же глупого юнца, который древней ведьме совсем не подходит. Но Тэхен такой замечательный, обходительный и, несмотря на дурной нрав, который со всеми другими практикует, с Чонгуком всегда омерзительно мягок. Кто бы устоял? Чонгук хочет Тэхену признаться сразу же, как тот вернется, однако, когда это происходит, среди очередных трофеев, провонявших смрадом горелой плоти, находит амулет ведьмы, судя по рунам практикующей целительство, и… его так сильно задевает смерть близкой по духу «нечисти», что он решает промолчать. Чонгук еще два полных года скрывает то, что сердце в присутствии никакого больше не лучшего друга стучит с перебоями. Все это время он, никогда не отчаиваясь, пытается Тэхена переубедить в том, что все ведьмы одинаково злобные, и к нему вроде как даже прислушиваются. Но потом Тэхен вновь и вновь уходит, запрятав в карман брюк коробок длинных спичек. Оттого и лежащее на ведьмовской душе грозится навечно остаться тайной. Чонгук по ночам долго смотрит в глубины звездного неба, стирает с щек хрусталики соленых слез и под тихие всхлипы, которые давит в кулаке, вновь и вновь обвиняет себя в мазохизме. Но пожалеть о том, что много лет назад, обнаружив в клетке корней дрожащего от страха парня, у него так и не выходит. Чонгук не признается Тэхену словесно, но о чувствах его сокровенных все равно узнают, и увы, происходит это вовсе не так, как пишут в романтических книжках, чтобы сердечко читателей ублажить. Когда Тэхену исполняется двадцать, а Чонгуку — восемнадцать, охотники из семьи Ким вновь отправляются на грязное дело, и в этот раз они сталкиваются с противником по-настоящему опасным. Они отсутствуют несколько месяцев, в которые оставшаяся один на один с переживаниями ведьма вся изводится и устает молиться известным ей Богам, чтобы получить хоть какую-то весточку. А потом Тэхен приходит к Чонгуку на порог — весь в крови и слезах, разбитый на осколки и сожженный в тот же пепел, с кем смешал кости десятков существ из «нечисти», раздражая карму. Увидев ошарашенного его видом друга, Тэхен падает на колени и уже через секунду в голос рыдает Чонгуку в плечо, пока тот его обнимает и сам не различает мир за влагой, застилающей взор. Задыхаясь в истерике, Тэхен рассказывает, что нарвались они на целую группу темных ведьм, и Чонгук плечами передергивает, ведь куда лучше охотников знает, что помимо похожих на него — кто балуется иллюзиями, практикует целительство и не жаждет навредить, не видя в этом ни смысла, ни пользы, — существуют и другие. Те, кого он мысленно кличет другими, существа и правда отвратные: обожающие сглазы, привороты, жертвоприношения. Они выбрали свой путь еще с рождения и, увы, действительно несут за собой лишь зло и смерть. К счастью, таковых среди остальных считаные единицы, и Тэхену и его семье крайне не повезло с ними столкнуться. Они ввязались в настоящую бойню и, как следствие, потеряли двух старших охотников. Сквозь слезы Тэхен повествует о том, как его отца превратили в пепел, а старшего брата замучили до смерти, содрав с живой плоти всю кожу. Он цепляется за Чонгука, бороздит обгрызенными когтями траншеи ран на его плечах и клятвенно обещает, что уничтожит всех ведьм до единой. Чонгук ему верит. Он плачет и верит. Скорбит об утрате Тэхена и не может злорадствовать над чужим горем, пусть охотники кару и заслужили. Он часто-часто кивает на все слова Тэхена, целует его первым, слизывая соль с потрескавшихся губ, а после отдается прямо на деревянном полу, рискуя быть застигнутым за развратом родителями. Для обоих секс случается впервые, он неловкий, грязный и отчаянный, но безвозвратно их мир меняющий. Следующие пять лет проходят для Чонгука под эгидой «лучшие» и остаются таковыми еще на несколько жизней вперед. Даже несмотря на то, что Тэхен после причинит ему самую худшую боль, он все равно эти годы запоминает и хранит под замочком в сердце, доставая лишь тогда, когда хочется плакать. Ведь они с Тэхеном эти пять лет вместе. Они встречаются, скрываясь от родителей Чонгука и семьи самого Тэхена, ведь не по статусу быстро становящемуся матерым охотнику и доучившемуся до основ лекарю трепаться всем вокруг о романтике. Они не так уж и часто видятся, потому что один вечно пропадает в поисках и казнях ведьм, а второй сидит смирно в деревне, выхаживая стариков травками и магией — под покровом ночи, когда никто не может стать свидетелем. Они встречаются по паре дней в месяц, когда Тэхен возвращается с очередной охоты, и Чонгук тщательно копит воспоминания о редких минутах, когда тот, кто постепенно обретает жуткую славу самого жестокого охотника в истории, возвращается домой и вновь превращается в ласкового кота-переростка, жадного до поцелуев и мягких поглаживаний по волосам. Чонгук счастлив. Наверное, впервые за тысячу прожитых лет истинно. Но не зря люди глаголют, что все проходит: и хорошее, и плохое. Проходят и радостные деньки Чонгука. С самого утра, увенчавшего страшную дату, ведьмовская задница вновь чует неладное — все внутри скукоживается тревогой, руки подрагивают, все из них валится, и Чонгук никак не может собрать себя в кучу. Он списывает ощущения на отсутствие Тэхена — тот умотал на очередную охоту и так и не вернулся до своего дня рождения. Это первый год, когда им не удастся отметить праздник друг друга, нежась в кровати и деля сладкие поцелуи, оттого настроение у Чонгука прескверное. Его не радует даже то, что глубокие сугробы переливаются искрами света Солнца, сияющего так ярко, что, кажется, небесное тело занимает собой половину небосвода. Позавтракав пирогами матери, деревенский лекарь обходит всех хворающих стариков, чтобы справиться о здоровье, а потом, поглубже закутавшись в подаренный Тэхеном полушубок из овчины, направляется в лес, чтобы слиться с природой и хоть немного поправить настроение. Он тонет в сугробах по самую задницу, но упрямо тащится меж полысевших к зиме деревьев, находя блаженство даже в столь странном досуге. Ему становится хорошо, но вплоть до того момента, как он не слышит надрывный животный крик неподалеку от себя вместе с металлическим лязгом капкана. Пару раз плашмя падая в снег, Чонгук добирается до охотничьей тропки и всхлипывает, замечая скалящегося лисенка, чья лапа напополам срублена массивными железными клыками. Животное дергается, пытаясь оторвать куски уцелевший плоти, чтобы унестись в чащу на трех конечностях, и Чонгук пускает в него голубоватую пыльцу, усыпляя. Обученный по всем правилам, Чонгук легко раскрывает капкан, оставленный кем-то из мужчин его деревни, и, сняв полушубок, укладывает на него отключившегося лисенка. Удобнее расположившись на коленях и не замечая, как утепленные брюки промокают от подтаявшего под жаром тела снега, он выравнивает пострадавшую лапу так, чтобы правильно срастить магией кость, прежде чем восстановить подранное мясо. Во всех реинкарнациях целительство становилось тем видом колдовства, которое Чонгук ценил сильнее всего. Он родился на свет с умениями высшего класса и мог освоить все, за что бы ни взялся, но растрачивать время он предпочитал на лечение и иллюзии — то, что помогало ему выжить и не сойти от одиночества с ума. И пусть в этом веке он многое развивал халатно, будучи отвлекаемый тем, кто мог отправить его на костер, все же Чонгук умудрился повысить навык до той степени, чтобы бедное животное от скорейшей смерти от голода или потери крови спасти. Жаль, что за тушу лисенка ему придется отдать собственную огню. Правда, Чонгук пока об этом не догадывается. Он усердно растирает подмерзшие ладони, согревая, а потом зависает ими над раненой плотью, прикрывая глаза. Магия клубится внизу живота, поднимается по телу жидким огнем и, сконцентрировавшись в пальцах, вырывается из кончиков золотыми всполохами жизни. Ведьмовское сердце замедляется, мир глохнет, в ушах звенит мелодия спасения, и за всем этим он не слышит скрипа снега, сопровождающего Тэхена, вернувшегося в деревню лишь час назад и отыскавшего любимого человека по следам. Чонгук не слышит, как охотник замирает. Он не улавливает, как за ребрами самого близкого крошится в очередной раз, только теперь уже наверняка. Он не видит, как Тэхен достает серебряный нож и прячет его за спиной, крепко стискивая рукоять онемевшими пальцами. Чонгук лечит. Чонгук благими намерениями вымащивает дорогу в ад. Мир возвращается вместе с шорохом, когда выздоровевший лисенок очухивается и тут же улепетывает от «страшного человека», до чертиков напуганный. Открыв глаза, Чонгук пялится ему вслед и посмеивается, покачивая головой. Он поднимается, отряхивает промокшие насквозь колени от налипших комьев снега, поднимает полушубок, поворачивается и… застывает вкопанным, напоровшись на суженный, потемневший от злости взгляд. — Тэхен, — выдыхает он едва ли слышно и судорожно облизывает губы, вмиг пересохшие. Пальцы стискиваются на овчине до боли, сердечко гулко стучит в груди, а в черепушке целый ворох мыслей и слов, которые стоит сказать, чтобы не напугать. — Это не то, что… — пробует Чонгук, делает шаг вперед, но тут же замолкает и останавливается, когда от него отступают. Он переводит дыхание, смотрит в любимые глаза пристально и пытается снова: — Я могу все объяснить. — Да ну, — Тэхен скрещивает руки на груди, и у Чонгука дыхание обрывается, когда в солнечных лучах, освещающих хожую тропку, переливается серебряный клинок. — Давай, объясняй. — Я… — голос Чонгука срывается, звучит визгливо. Он не знает, как рассказать. Что рассказать. — Ты меня обманывал, — продолжает за него Тэхен. — Нет, я… — заполошно частит Чонгук и тяжело вздыхает, когда Тэхен издевательски вздергивает бровь. — Да, я тебя обманывал. — Всю жизнь, — звучит от охотника резкое, грубое, заставляющее дрожать. Ведь Тэхен — он никогда так с Чонгуком не разговаривал. Так он изъяснялся с другими — теми, кто был его напарниками по работе или соседями-надоедами. Но не с тем, кого пять лет по ночам нежно называл любимым, кутая в надежные объятия и лаская жарким дыханием на шее. Чонгук мямлит оправдания, выпаливает как на духу все подноготную: почему не рассказал сначала и почему воздерживался после. Он старается донести до Тэхена суть, но тот лишь сильнее с каждым словом мрачнеет, и в итоге, когда звучит: — Я никогда никому не… Тэхен срывается: — Заткнись! — обрывает он криком; притаившееся воронье подрывается с ором с веток, ссыпая на две заблудшие в горечи души снег. — Ты пятнадцать лет дурил мне голову! — злится Тэхен совсем уж явно, стирает выступивший на лбу пот тыльной стороной той ладони, в которой зажат клинок, и цедит сквозь зубы: — Ты меня приворожил! Чонгук возмущенно рот открывает. Он тупо хлопает ресницами, надеясь, что ему показалось. Что Тэхен не ляпал задевающую за живое чушь, что он не изгваздал все, что их когда-либо связывало, в мерзком. Но увы. Сказанное не воротишь, и беспросветный бред, в который Тэхен поверил еще в детстве, злит. Впервые за все проведенные вместе годы Чонгук на любимого человека бесится так сильно, что кончики пальцев жгутся искрами защитной магии, призванной сделать больно нападающему. Тэхен это замечает. И не теряет и секунды, мастерски замахивается и броском вонзает клинок прямо ведьме в бедро. Чонгук рвет голосовые связки от боли, свалившись в снег и марая первозданную белизну собственной кровью, он пытается нож вытащить, но рукоять тоже серебряная, так что невозможно даже коснуться. Все тело жжется поганым металлом, магия тухнет из-за утраты концентрации, Чонгук тонет в адских мучениях, не сразу понимая, что происходит. А потом его накрывает тень, под нос суют вонь белладонны, и сознание ведьму покидает, а хрупкое тело распластывается по земле на волю охотника. Очухивается Чонгук привязанным к столбу. Ноги его не держат, ведь, похоже, его накачали соком вредоносного растения, запястья жгутся тугими веревками, тоже пропитанными той же субстанцией. Он висит, зафиксированный путами, и оглядывается по сторонам на знакомые лица, что застыли чуть ниже, ведь ведьму водрузили на высокий помост. Чтобы сжечь. На улице уже темно, потому черты людей смазываются пятном, но Чонгук все равно легко обнаруживает среди жителей деревни родителей — те смотрят на него с отвращением, но их отношение мало задевает, ведь он так и не успел к ним истинно привязаться. Он видит тех, кого звал друзьями, и те теперь отводят взоры, стоит наткнуться на них в толпе. Чонгук находит Тэхена, и глотка жжется от сухости, потому что отвращение любимого человека — вот что ужаснее всего. Его сжигают не в первый раз, к несчастью, с костром он уже виделся в десятом веке, но тогда по ту сторону пламени стоял кто-то случайный — очередной наглый охотник без имени и с мерзким лицом. Когда это был не Тэхен, воспринималось все куда проще. Хотя нет. Чонгук передумал. Страшнее всего — факел в руках любимого человека. И шаг, сделанный к вязке хвороста вокруг сухих поленьев. — Тэхен, пожалуйста, — молит Чонгук хрипло, он гулко сглатывает и морщится от боли. — Я никогда никому не причинял вред. — Заткнись! — шипит Тэхен тихо, но из-за того, что он близко, его прекрасно слышно. — Предатель! — Я таким родился! — взвизгивает Чонгук, он дергает руками, и вымоченные в белладонне путы сильнее врезаются в кожу, выжигая магию в окровавленной плоти. — Я этого не выбирал! — Я верил тебе! — стоит на своем Тэхен. Факел в его руках бросает на него отсвет, углубляя тени, и из-за этого красивое лицо кажется жутким. Одержимым. Чонгук смазывает картинку, увлажняя ресницы моросью слез. — Ты обещал, — шепчет Чонгук, отчаявшись. — Ты обещал, что никогда мне не навредишь. — Я не знал, что ты мерзкая ведьма! — громче вскрикивает Тэхен, и толпа его слова подхватывает, скандируя на все лады: — Мерзкая ведьма! — Поганый ублюдок! — Сжечь ведьму! Чонгук с неверием смотрит на Тэхена, который все бормочет что-то о привороте, и смаргивает слезы, не веря ни глазам, ни ушам. Ему все равно на то, что о нем думают чужаки, но самый близкий клялся любить его вечно и передумал в один миг из-за пустяка. Из-за долбаной веры в неправду, из-за собственных несчастий, в которых Чонгук не просто никогда не участвовал, а с коими, напротив, помогал всегда справиться. Ты забыла, что все люди ублюдки, ведьма? Чонгук вспоминает. Видя, как по щекам Тэхена скатываются слезы, как он кусает губы, но все равно подносит факел к хворосту, Чонгук вспоминает, почему смертных ненавидит. Почему ищет спасения в одиночестве. Чонгук запечатывает свою любовь. Прячет ее усердно, вырезает из сердца, заменяя холодной яростью. Он сжимает пальцы в кулаки, пропускает в легкие первую порцию дыма, который вот-вот поглотит его полностью. И скалится в ядовитой улыбке. Зря Тэхен решил, что Чонгук ему по зубам. Белладонна может сдержать магический потенциал многих существ, но ей не дано полностью погасить огонь в душах высших ведьм. Тем более тогда, когда таковая решает не уходить просто так. Чонгуку не по силам раскидать толпу и выбраться живым от десятка охотников во главе с Тэхеном, ведь в боевых навыках он никогда в этом воплощении не практиковался. Но он способен оставить о себе напоминание, ведь он в первую очередь ведьма, умеющая перерождаться. Потому и даром своим поделиться Чонгук может с легкостью. — Вечность, охотник, — он забывает об имени любимого человека, обозначая суть. Тэхен хмурится, кажется не расслышав реплики за треском поленьев, и Чонгук повышает голос, повторяя: — Ты обещал мне вечность, охотник. Он позволяет слезящимся глазам покраснеть, полностью обнажая ведьмовскую суть. Призывает все имеющиеся силы на проклятие, но сбивается, когда давится дымом и шипит от жара, добирающегося до тела от разгорающегося под ногами костра. Чонгук бормочет магические слова, с удовольствием наблюдая, как веки Тэхена распахиваются в ужасе, а радужка тоже на миг окрашивается в алый, свидетельствуя, что дар принят. — Я покажу тебе, как долга вечность, — обещает Чонгук загробным тоном и, прежде чем закричать от первого языка пламени, жадно вгрызшегося в ступню, он подмигивает, не прощаясь: — До скорой смерти, охотник.