До скорой смерти

2026 год

— Говорю же, ты был тупым дебилом, — со смешком произносит Чонгук, выглядя до неприличия довольным, будто не они только что вспоминали, как ярко горят под ведьмами костры. Видимо, третий бокал бордо играет Тэхену на руку. Чонгук очерчивает кончиком пальца грань стакана и пару раз цокает острым ногтем там, где отпечатался след губ, подведенных вишневым блеском. Тэхен медленно выдыхает через нос, ловя себя на мысли о том, что готов выдрать себе сердце и преподнести ведьме на блюде, лишь бы оказаться на месте этого бокала. Он крепче стискивает свой, не позволяя себе поддаться искушению, забить на тщательно продуманный план и выпалить как на духу все наболевшее. Чонгук пусть и захмелел, все же обижен, напуган и зол. Любое лишнее слово — и ищи его свищи. Днями, месяцами, годами. Гребаными столетиями. — Не отрицаю, — фыркает Тэхен на реплику о своих умственных способностях, зачесывая назад упавшие на лоб пряди; пока они предавались рассуждениям об очень далеком прошлом, волосы успели подсохнуть и распушиться, отбирая у него часть стиля. — Ты каждый век рождался тупым дебилом, — бросает Чонгук камнем, который вроде как должен бить наотмашь, но по факту лишь делает прозрачнее грань, прячущую боль ведьмы за ядом. — Я польщен, — говорит Тэхен с усмешкой. — Ты семьсот лет упорно тратишь время, чтобы преодолеть мою интеллектуальную недостаточность. — Кто, если не я? — философски отвечает Чонгук. Он встряхивает головой; черные волны волос скользят по скулам, и Тэхен крепче вцепляется в бокал, отчаянно желая протянуть руку и убрать прядь за ухо. Он хочет напомнить себе, какие они мягкие. — Ты всегда увлекался дурными хобби, — беззлобно журит Тэхен. — Потому и жертву выбрал себе дурную, — жмет плечами Чонгук. — C’est la vie. Его тон на французских словах умопомрачительно мурчит. — Это я-то дурной? — Тэхен демонстративно озирается по сторонам. — Ты развлекаешься в толпе бездушных иллюзий, предпочитая их живым людям. Не думаю, что в этой комнате я самый дурной. — Дурной — нет, — хмыкает Чонгук. — Самый раздражающий — быть может. Тэхен щурится, внимательно изучая мимику своей ведьмы. Чонгук как-то слишком уж быстро перестал кусаться больно. Так сильно скучал? — Приятно быть для тебя самым хоть в чем-то, — выдает Тэхен провокацию, прощупывая почву. И давит улыбку, когда Чонгук припечатывает свой лоб смачным фейспалмом. — Боже, — бормочет он под нос. — Иногда я жалею, что проклял тебя. Тэхен старается не думать, что Чонгук серьезно, но где-то внутри шевелится червь неуверенности, грызет нервы, заставляя напрягаться. — Соглашусь. Терпеть семьсот лет твой скверный характер то еще удовольствие, — сдаваясь на радость поганому беспозвоночному, ляпает он, ведь привык всегда кусать в ответ. Вся суть их хер-пойми-что отношений в том, что они по отдельности — два гребаных тяжеловесных облака с дурным грозовым характером. И, как водится в природе, когда таковые сталкиваются, они лупасят друг друга молниями, пытаются друг друга подавить и поглотить. Либо, сливаясь и сдвигая потоки ветров, сносят все вокруг чертовым торнадо. Когда Чонгук опять на Тэхена смотрит, его глаза пылают красными языками пламени — свидетелями полыхнувшей злости. — Мой характер был бы лучше, не сожги ты меня на костре, — шипит он, тоже сподобляясь ползучим, но уже с хребтом. — И мы снова к этому вернулись? — Классика, — сухо отвечает Чонгук. — Некоторые вещи никогда не теряют актуальность. — Например, твоя обида? — находит Тэхен брешь для удара. Чонгук тут же узко щурится и не опаздывает с пикировкой: — Например, твоя тупость. Он сверкает улыбкой, прежде чем пригубить вино; кадык дергается, натягивая ткань ошейника-чокера. Тэхен сухо сглатывает и сильнее притирается лопатками к дивану, ощущая, как под одеждой становится очень жарко. — Я все надеялся, что мое вмешательство в твою судьбу даст хоть какой-то развивающий эффект, но увы, — Чонгук разводит руками резковато, не расплескивая алкоголь только потому, что очередную порцию уже почти осушил. — Твою ограниченность ничем не вытравить. Даже веками. — Ты лжешь, — невозмутимо произносит Тэхен и касается пальцами рта в мнимой задумчивости, с удовольствием наблюдая за тем, как взгляд Чонгука дергается вслед за движением; губы охотника изгибаются хищной улыбкой. — Лжешь себе. Лжешь мне. — Неужели? — Чонгук покачивает левой ногой, что закинута на колено правой, и одергивает ворот блузки, слишком прочно для равнодушного стискивая нежный шелк. — То есть это не ты пытался меня прикончить в нашу первую жизнь, а потом еще в третью, четвертую, пятую?.. Он загибает пальцы на каждый озвученный счет, пропуская только указательный. Его окрашенные черным ногти воруют блики у тусклых ламп, привлекая внимание. — Шестую ты вообще не помнишь, — это Чонгук произносит равнодушно, но вновь лишь обманчиво — Тэхен успевает заметить всплеск горечи в чужой дрогнувшей улыбке. — А в седьмую тебя просто подорвали раньше, чем ты на меня вышел. Не начнись тогда мировая война, ты бы снова бегал за мной со спичками. Или нет, — он притворно задумывается, хмурясь, и щелкает пальцами. — Тогда уже изобрели зажигалки. Тэхен, быть может, попытался бы какой-нибудь ядовитой репликой «увернуться» от обвинений, половина из которых откровенная чушь без контекста, если бы не чуял, что его ведьма действует по привычному сценарию: «Я заставлю тебя пожалеть о том, что сжег меня на костре». Вот только у него есть преимущество, о коем Чонгук не подозревает, судя по его фразам, и это позволяет точно убедиться в том, что раньше было только предположением — ведьма защищается. Не от казни охотника над нечистью, вовсе нет, тысячелетнее существо ведь совсем смерти не боится, считая ее лишь очередным этапом. Чонгук отчаянно огораживает собственное сердце, думая, что Тэхен действительно не помнит их шестую жизнь. Вот только он да. Однако уведомлять об этом не спешит, ибо знает кое-что еще: с девятнадцатого века Чонгук передумал мстить и начал бегать, напугавшись. В двадцатом веке они пересеклись только потому, что воевали на одном фронте и Тэхену «посчастливилось» оказаться на пороге болезненной смерти. В двадцать первом — потому, что человек оказался настырным и не побоялся вновь примкнуть к охотникам ради успешности поисков, рискуя окончательно впасть в немилость любимого Дьявола. Чонгук опять может скрыться, а Тэхен давно перестал считать себя всесильным. Если спугнуть ведьму сейчас, до их следующей встречи может минуть много лет. До возможности адекватно поговорить — как это происходит сегодня — пара столетий. Тэхен устал ждать. — Ты всегда зацикливаешься на поганых воспоминаниях, забывая хорошее, — говорит он с демонстративной ленцой в тоне и делает глоток из бокала. Стекло из-за недавней вспышки заморозков прямо внутри помещения холодит губы, но внутри под градусом все тлеет и томительно тянет. — Это попытка отшить или терапия девиантных отклонений? — Красиво ты пироманию завернул, — хмыкает Чонгук. — Что тебе нравится больше? — Ну-у-у-у, — тянет Тэхен, запрокидывая голову на спинку дивана. Он проводит кончиками пальцев по кадыку, замечая, что за его движениями успевшая захмелеть ведьма пристально следит, и, когда их взгляды схлестывается, он игриво подмигивает. — У терапии хотя бы есть шанс сработать. Чонгук некоторое время молчит, переваривая подтекст, а Тэхен облизывается, следя за тем, как бирюзовый свет от гирлянд у потолка ложится на чужую скулу, подчеркивая бледность. Ему хочется повторить узоры полос кончиками пальцев, чтобы проверить, до сих пор ли ведьма постоянно мерзнет. Помнится, Тэхену всегда удавалось любимого согреть. Жаль, что он по собственной дурости однажды решил сменить тепло объятий на жар костра. — Тебе придется сжечь слишком много ведьм, чтобы позволить себе мои услуги, — будто мысли читая, говорит Чонгук саркастично. Тэхен цокает языком недовольно и бубнит: — Охотники давно не сжигают ведьм. Чонгук тут же, будто только того и ждал, расплывается в еще одном виде своих любимых улыбок — той, что идеально сочетается с его виртуозным умением морально расчленять. — Ах точно, — он переводит взор к лежащему на столе пистолету, ствол которого поблескивает в тусклом освещении бара. — Вонь костров вы заменили гарью пороха. — Это гуманнее. Чонгук щетинится. — Гуманнее не цеплять на себя роль Бога, а на нас — ярлык Сатаны, — рявкает он. Тэхен замолкает, тормозя разговор, который вновь зашел не туда, куда ему хочется. Он осушает бокал, горло обжигает горечь виски с чем-то сладковатым, но распознать примесь не удается — охотник может быть сколь угодно хорош в своей профессии, но сидящая напротив него ведьма все еще живет в два раза дольше него на свете и знает о чарах и зельях на несколько порядков больше. Под пристальным взглядом Чонгука Тэхен плещет себе еще алкоголя на два пальца и, вновь откинувшись на спинку дивана, интересуется: — Что там? Взгляд Чонгука опускается к стакану, который покачивают, наглядно демонстрируя предмет вопроса; на дне черной радужки бликует красным. — Приворотное, конечно же, — сладко-сладко тянет Чонгук, отсылая к их прошлому. — Уже прочувствовал эффект? Тэхен не отвечает. Его взгляд скользит ниже — к худощавым пальцам Чонгука, которые медленно крутят бокал; к играющим сухожилиям, просвечивающим сквозь кожу, когда хватка из-за растянувшейся тишины становится заметно тверже, оседая скрипом по наполированному стеклу. Конечно, Тэхен давно узнал, что приворот не такая простая штука, как думалось в тринадцатом веке. С развитием мира эволюционировали и охотники, они пересмотрели кучу нюансов, но это произошло не так давно — впервые понял, что просто так влюбить в себя ведьма никого не может, не потратив на это кучу времени и сил, он лишь в семнадцатом столетии. Только тогда Тэхен окончательно смирился с тем, что всегда Чонгука любил и, похоже, всегда будет. Из года в год, из десятилетия в десятилетие. Из жизни в жизнь. Он поднимает взгляд, смотрит на Чонгука, успевшего нахмуриться от ожидания, и признается, считая, что лучшего времени не найти: — Оно не сработает, — он ведет плечами и усмехается, когда ведьма отводит взгляд, распознавая подтекст, пусть тот и не звучит вслух. Ведь помимо того, что Тэхен узнал о сути приворота, который работает только через зелье, ему рассказали старшие охотники еще кое-что. Даже самое действенное зелье фальшивых чувств не даст эффекта на человеке, который уже влюблен — нужная химическая реакция внутри организма просто не произойдет. И так уж вышло, что сердце Тэхена уже семь сотен лет хранится у той самой упрямой ведьмы, опять берущей себя в руки в считаные секунды. Выдохнув, Чонгук выдает вместе с хлестким взглядом: — Тогда там что похуже. — От тебя я возьму что угодно, даже яд, — озвучивает Тэхен то, к чему пришел за годы одиночества и бесполезных поисков. На чужое изумление он спешит очертить границы: — Но с условием. — Видимо, настал час удивлений, — Чонгук нажимает кончиками пальцев на веки и покачивает головой, притворяясь утомленным. — Жги, охотник, я весь внимание. — Я согласен на яд, если… — он выразительно скользит взглядом от глаз ниже к губам ведьмы, к шее, сглатывает тяжело от вида ошейника, пересчитывает черные пуговицы на блузке и останавливается. — Если ты разольешь его по своему животу. Тэхен мысленно торжествует, наконец видя то, ради чего сегодня переступил порог иллюзорного бара — проблеск истины на вечно притворном лице. В чертах Чонгука столько неприкрытого шока и забытой обоими застенчивости, что в это с трудом удается поверить. И болезненной уязвленности, напоминающей: Тэхен, быть может, Чонгуку свое сердце много лет назад и вручил, но, увы, ответный подарок не сохранил. Он чужой орган безжалостно раскрошил и после спалил осколки до пепла. Из дурных мыслей за шкирку выдергивает взрыв хохота где-то позади, сигнализирующий, что продолжительное молчание заставило Чонгука заскучать, раз он отвлекся на магических кукол, чтобы внести разнообразие в досуг иллюзий. Тэхен оглядывается, наблюдает за силуэтами мужчин и женщин, в чьих движениях легко угадывает привычки своей ведьмы: кто-то идентично поправляет волосы, кто-то улыбается той же улыбкой. Радостнее только они хозяина выглядят стократ. — Ты не мог бы убрать лишнее? — предлагает Тэхен миролюбиво, вновь обращаясь взглядом к ведьме. Чонгук недоуменно вздергивает бровь, на что ему тут же спешат с легкой горчинкой сарказма пояснить: — Мне не нравится, когда ты от меня отвлекаешься, — Тэхен соблазнительно улыбается, чуть щурясь. — Я эгоист до мозга костей во всем, что касается тебя. — Ох точно, — Чонгук тоже растягивает губы в той эмоции, что у всех нормальных людей считается радостной и располагающей, а у них обоих сочится ядом. — Ты даже огонь подо мной развел сам. Тэхен проглатывает пояснение о том, что в тринадцатом веке взял факел в свои руки только потому, что знал — убей его ведьму кто-то другой, неизбежно пал бы после объектом одичавшей мести. Ему не было просто поступить так, как поступил, что бы Чонгук об этом ни думал, навесив на некогда любимого мужчину ярлык безжалостного монстра. Тогда внутри Тэхена конфликтовали чувства и долг, привязанность и страх перед нечистью, любовь к человеку и ненависть к тем, кто жестоко прикончил его семью. Тэхен был слишком молод, чтобы не пойти на поводу у простого решения. Его опыт отличался скудностью и однобокостью. Какое переосмысление, когда десятки лет занимался истреблением тех, кем оказался самый близкий? — Свидетели, Чонгук, — напоминает о просьбе Тэхен и ладонью себе за спину машет, где раздался очередной взрыв иллюзорного хохота. Он смягчает подначивающую мимику, улыбаясь мило. — Ну пожалуйста?.. Чонгук стискивает зубы; угол его челюсти становится острее, и Тэхен сглатывает выступившую слюну, гоня мысли о том, как потрясающе было бы провести по коже в том местечке языком — его ведьме, помнится, такая ласка во многих жизнях приходилась по душе. Позже. Тэхен приподнимает брови, продолжая тянуть уголки губ вверх в попытке хоть немного обезоружить, и пальцы на бокале Чонгук стискивает так сильно, что, по виду, стекло вот-вот лопнет. Ведьма прикрывает на пару секунд веки, глубоко вдыхает, опять привлекая внимание к ошейнику — форменное издевательство, — и, когда распахивает глаза, этого мимолетного отстранения от токсичности как ни бывало. Чонгук немного запрокидывает голову, и, пусть они наравне, его взгляд ощущается брошенным свысока. Он глумливо улыбается, поднимает руку и издает пальцами отчетливый звук: Щелк. Тэхен поджимает губы, слыша за спиной хруст, треск и влажные хлюпы. Не оборачиваясь, он уже примерно представляет, что увидит, но все равно уровень жестокости в видоизмененной иллюзии вынуждает его поежиться в попытке согнать мурашки, прошившие морозом вдоль позвоночника. Теперь бар, ранее воспринимаемый не особо популярным заведением для ценителей уюта и уединенности, выглядит кадром из какого-то извращенного хоррора: на столах тут и там лежат лицами в посуду трупы, превращенные в месиво — кто со взорванными головами, кто со вскрытыми глотками. На стенах коричневых оттенков оформления не различить за алыми кляксами и ошметками мозгов. Тэхен хмыкает, вспомнив о том, что в этом веке особой популярностью пользуется сохранение психического здоровья и соответствующие специалисты. Интересно, наведайся в историю ведьмы и охотника доктор «в теме», какой диагноз по кровавым пятнам Роршаха поставил бы главным героям? — Ты не любишь грязь, — говорит Тэхен, обратно поворачиваясь. Первый шок от вида тухнет, и он вновь вальяжно рассаживается по дивану. — Зато я люблю расчленять людей, — загробным тоном озвучивает Чонгук те мысли, которые на него проецировали много столетий подряд. Он недобро улыбается, все сильнее увлекаясь тем, чтобы метелить охотника его же оружием. — Ни дня прожить не могу, чтобы в чьей-то крови не искупаться, знаешь ли. Тэхен хмыкает и поднимается. Под цепким взором черных глаз он покрепче стискивает бокал, другой рукой перехватывает початую бутылку и обходит стол, не отрывая ее дна — стекло противно скрежещет на каждый его шаг. Поставив виски так, чтобы соприкасалось с вином Чонгука, он бухается на диван, вновь широко расставляя ноги и задевая коленом бедро ведьмы. Бокал тоже убирает, чтобы не мешался. Тэхен вытягивает руку по спинке дивана, заныривая за спину Чонгука. Он почти касается кончиками пальцем чужой шеи, но не рушит последнее расстояние, позволяя крохам воздуха между ними электризоваться. Чонгук смотрит в глаза с вызовом, не пробуя сбежать, но и не подаваясь вперед — он практически не шевелится, лишь цепляется за ошейник, выдавая нервозность. Он натягивает аксессуар, отпускает на миг и снова себя придушивает, похоже пытаясь дискомфортом заземлиться. Тэхен не выдерживает, сползает взором ниже. Пялится слишком долго, царапая язык о клык в желании раскрасить светлую кожу алыми кляксами прямо поверх черного ошейника. Смотрелось бы потрясающе. — Это нечестно, — хрипит он и прокашливается, вновь устанавливая зрительный контакт. — Что именно? — Это, — Тэхен подается вперед, цепляет кончиком пальца ошейник и чуть тянет; по коже ползут разряды, ударяя прямо в пах — ну точь-в-точь две грозовые тучи схлестываются. — Это называется аксессуар, — Чонгук отодвигается — недостаточно, чтобы колено Тэхена перестало задевать его бедро, но хватает, чтобы ладонь с шеи соскользнула по шелковой тряпке на плече вниз. — Это называется орудие пыток, — сухо сглотнув, спорит Тэхен. — Боже, — смеется Чонгук. — Когда ты уже замолкнешь? — Ты знаешь, как меня заткнуть, — безбожно флиртует Тэхен, немного ослабляя контроль рвущейся с языка чуши, раз уж Чонгук перестал огрызаться на любую фразу ниже пояса. Глаза ведьмы закатываются так сильно, что зрачки почти целиком скрываются за веками, оставляю склеру мутно-белой, — ну точь-в-точь хорроры современные, а еще обижается за то, что нечистью нарекли. — Реплик набрался в той же дешевой порнухе, где штанишки подсмотрел? — саркастично интересуется Чонгук. — Конечно, — Тэхен невозмутимо пожимает плечами и расплывается в довольной улыбке. — Обожаю вкладку «фэнтези»… — он выдерживает эффектную паузу и уточняет: — Раздел про охотников и ведьм. — Господи, — стонет Чонгук, уже откровенно перестав злиться. Он откидывается назад, лопатками вжимается в угол дивана, и Тэхену приходится подвинуться, чтобы не потерять контакт ног. На счастье, Чонгук его манипуляций не замечает, хихикая. — Ну почему проблема в виде тебя свалилась на голову именно мне? — спрашивает он, иронично вскинув бровь. — Ты сам ее выбрал, — невинно жмет плечами Тэхен. — Это когда? — Хм, — Тэхен талантливо имитирует глубокую степень задумчивости: он упирается локтем в спинку дивана, ладонью поддерживает голову и пару раз стучит указательным пальцем себе по виску. — Когда связал наши жизни проклятием? — Ты много на себя берешь. Я никогда не собирался нас связывать. — Или еще раньше, — Тэхен не ведется на очередную отшивающую реплику, давит на более давнее прошлое. — Когда меня поцеловал. Когда-то это воспоминание было сопряжено с болью — в день, когда он заполучил себе того, о ком годами грезил, очень мучительно погибли двое его самых близких родственников. Теперь же страдания затерлись веками, стали тусклыми, будто красочная картинка, что пролежала месяц на солнце и просто выгорела. Но Чонгук в его памяти все еще остался ярким. Будто не было семи сотен лет. Множества убийств и покушений. Лет, в которые они оба убеждали друг друга, что ненавидят, на самом деле пряча за злостью истерзанные сердца. А все почему? Потому что Тэхен был тупым дебилом, точно. Упоминание того аспекта их жизни еще больше между ними атмосферу меняет — нагревает, делает вязким, густым, наэлектризованным. Глаза Чонгука темнеют, с губ срывается судорожный выдох, он делает щедрый глоток, смачивая горло, и ставит бокал на столик неловко, со слишком явным звуком. Тэхен чует, как в его жилах кипит молодая кровь. — Обсудим насущные вещи? — предлагает он хрипло. — Это какие? — Чонгук же продолжает играться в дурачка, пусть тело его давно выдало. Тэхен склоняет голову набок, не зная, забавляться ли ему от упорства его ведьмы или уже можно начинать психовать. Второй вариант он все же исключает, пусть и хочется взорваться очень. Чонгук как тот адекватный грин флаг из идеальных фантазий осознанного человечества, только наоборот: ментально здоровые шлют идиотов на хрен, а этот в их сторону разбрасывается проклятиями. — Причины, из-за которых ты больше не хочешь меня убивать, — поясняет Тэхен. — Ошибаешься, — упрямится — конечно же — ведьма. — Я все еще хочу. — Снова лжешь, — произносит Тэхен и немного надавливает коленом на чужое бедро, напоминая телам, что им пора бы уже полноценно «воевать» на его стороне, ибо с головой принципиальной нечисти ему никак не удается договориться. — Прекрати, — повышает голос Чонгук. — Прекратить что? — невинно спрашивает Тэхен и тихо смеется, стоит ведьме вместо ответа красноречиво посмотреть вниз. — Я просто сижу. — Ты ко мне прижимаешься, — цедит Чонгук сквозь зубы. — О, — Тэхен принимает удивленный вид, губы округляет, будто его врасплох застали, но потом расплывается в улыбке того самого кота, который Алису на всякое толкал, строя хитрые рожи. — Ты все-таки заметил. Чонгук хлопает ресницами, смотря на Тэхена как на постояльца какой-нибудь больнички, где из пациентов сплошь те, что в смирительных рубашках и в окружении мягких стен, чтобы лоб ненароком в фарш не размозжили. — Ты невозможен, — выносит он свой диагноз. — Знаю, — Тэхен равнодушно плечами пожимает. — Но тебе нравится. — Мне не… — Ты продолжаешь со мной встречаться, — перебивает он. — Значит, нравится. — Мы не встречаемся! — близко к искреннему возмущается Чонгук, но вот то, что он до сих пор и не пытается отодвинуться, говорит о многом. — Да? — Тэхен цепляет на себя очередную маску, что об удивлении. — Мы сидим в баре, пьем алкоголь, почти обнимаемся, — он последовательно ладонью сначала указывает на бокалы на столе, а после — на их соприкасающиеся ноги. — Очень похоже на свидание. Чонгук фыркает и опять глаза закатывает — да что у него там в черепе такое интересное, дайте Тэхену тоже заценить. Он снова смотрит на охотника долгим, пронизывающим до костей взором и предлагает: — Давай ты отвалишь? Тэхен тихо смеется, проглатывая замечание о том, что Чонгуку ничего не мешает отодвинуться самому. — Зачем? — любопытствует он ехидно. — Потому что я прошу? — Не, — Тэхен головой покачивает. — Аргумент на троечку. Веки ведьмы сужаются недовольно, и Тэхену отчаянно хочется замурчать от удовольствия, заключить изящное тело в крепкие объятия, расцеловать алеющие щеки, а потом открыто любить до скончания веков. Глаза ведьмы сверкают красным блеском недовольства, затапливающей черную радужку, а острый ноготь царапает бокал с противным звуком. — Ладно. И Чонгук делает то, чего от него ну никак не ждут, ведь, начиная всю эту игру-провокацию, Тэхен рассчитывал на больше раундов, прежде чем впереди замаячит хоть какое-то подобие победы: ведьма двигается, его рука ложится на бедро охотника. Пальцы сжимаются, ведут по брюкам вверх, смещаясь к внутренней стороне. От неожиданности Тэхен замирает и широко распахивает глаза, когда хитрое лицо Чонгука оказывается так близко, что их носы практически соприкасаются. — Мы ведь оба понимаем, что эта игра не в одни ворота, верно? — тянет Чонгук приторно. Черт. В паху тут же становится дискомфортно. Пусть Тэхен грешен и никогда не записывался в монахи, позволяя себе короткие случайные интрижки вопреки влюбленности, все же разница чувствуется. В последний раз так сильно возбуждение на него накатывало, глуша реальность бешеным ревом крови в ушах, в девятнадцатом веке. Аккурат за пару часов до смерти. — Я понятно донес свою мысль? — интересуется Чонгук, сжимая пальцы еще сильнее. — Понятней некуда, — сипло отвечает Тэхен. — Не отваливай, — перефразирует он просьбу Чонгука на диаметральную, искренне желая, чтобы эта секунда не заканчивалась. — Ты невозможен, — повторяется Чонгук. — Знаю, — Тэхен тоже цитирует, он даже плечами вновь пожимает, правда в этот раз куда скованнее. — Но тебе нравится. Чонгук тихо ругается сквозь зубы, убирает руку, но до того, как Тэхен успевает расстроиться, касается его щеки. Он мягко гладит, напоминая о прошлом, склоняет голову чуть набок и прикрывает глаза, щекоча переносицу пушистыми ресницами. И когда Тэхен уже успевает поверить, что вот сейчас все желаемое и произойдет, ведьма издевательски выдыхает: — Твой любимый вискарь воняет квинтэссенцией нищеты. Чонгук заливисто хохочет, отстраняясь, он наконец отодвигается к краю дивана, переставая соприкасаться с охотником хоть как-то, и Тэхену от такой подлянки от мироздания хочется в голос заорать. Но вместо этого он лишь поправляет шов ширинки, не стесняясь возбуждения — что Чонгук там не видел, в самом деле, — и выдает: — Я тебя придушу. — Не придушишь, — насмешливо отвечает Чонгук и, выкинув руку вбок, цокает ногтем по красной карточке, выданной Тэхену в качестве заказа на устранение нечисти. — Твои хозяева требуют, чтобы ты прострелил мне голову. — Я не стану в тебя стрелять. — Сожжешь меня в моем баре? — Чонгук снова гаденько улыбается. — Зажигалку прихватил? Тэхен хватает бокал, осушает его, забыв даже поморщиться, и тоже отодвигается к своему краю дивана. Ему нужно остыть. — Мне больше всех нравится твоя вторая жизнь, — невозмутимо возвращается к первой теме разговора Чонгук и, прихватив бокал со стола, вновь оставляет отпечаток губ не на Тэхене, делая глоток вина. А охотника аж всего передергивает, ведь его прицельная шпилька-напоминание на миг выбивает из колеи. Липкий ужас ползет по позвоночнику, рассыпается морозными мурашками по коже ровно так, как в четырнадцатом столетии ее жгло солеными каплями посреди океана, когда в затылок дышал оживший кошмар. Тэхен свое второе воплощение всей душой не-на-ви-дит. — Раз, два, Фредди заберет тебя, — а ведьма смакует чужой страх, опуская тон до шепота, когда находит подходящую отсылку к их прошлому в современной культуре. — Три, четыре, запирайте дверь в квартире. Чонгук облизывает губы, тянет их в дикой ухмылке и взмахивает рукой. Из ниоткуда раздаются популярные века назад мелодии, сквозь которые пробиваются вой ветра, шепот разбивающейся о волнорезы пены, песни сирен и пьяный смех моряков. По бару разливается липкий воздух с ароматами йода и водорослей, оседающий на коже крошкой соли, и Тэхену кажется, что пол вместе с диваном качается подобно палубе. Он вновь видит Чонгука — таким, каким встретил его в четырнадцатом веке. Между четвертым и пятым ребрами знакомо колет. Будто его сердцебиение вот-вот вновь от страха замрет.