До скорой смерти

2026 год

— Раз, два, Фредди заберет тебя, — доносится до Тэхена сквозь шум волн ироничное. — Три, четыре, запирайте дверь в квартире… Вскинувшись на диване, Тэхен упирается предплечьями в колени, склоняет голову, хапает воздух открытым ртом загнанно и прижимается ладонью к груди, ощущая, как под пальцами бешено бьется сердце — живое, а не как в воспоминании. Воздух в баре кажется плотным, соленым, пропитанным запахом старого лака на дереве и отдушкой озона. Ему чертовски сложно отделаться от привкуса горечи на языке и сконцентрироваться на приглушенном свете неона от развешанных по периметру бара гирлянд. Черт, это было очень реально. Он впивается взглядом исподлобья в веселящегося Чонгука, который изучает его с каким-то аж лабораторным интересом. Как если бы и правда в бокал ему подмешал какой-то ядовитой отравы и теперь ждет — сдохнет али нет. Тэхен сипло ругается: — Ты, блядь, издеваешься. Его руки трясутся, и ему отчаянно хочется вцепиться своей ведьме в глотку за то, что в этот раз Чонгук предпочел не просто вспомнить прошлое на словах, а, жонглируя иллюзиями, закинуть его в пережитое, максимально ярко все воссоздав. Тэхен проводит кончиками указательного и среднего пальцев по чуть подрагивающей нижней губе, готовый поклясться, что стирает с нагревшейся под укусами коже хрусталики соли. Обновивший вино Чонгук, вжимаясь поясницей в подлокотник дивана с другой стороны, медленно покачивает бокалом с невинной улыбкой, которая, впрочем, совсем не маскирует торжество, расплывшееся по алой радужке. Он смотрит так, будто только что не он провел Тэхена по его личному кругу ада — самому жуткому воплощению. Словно не он уже дважды заставил сердце охотника от ужаса буквально разорваться. Взор Чонгука скользит по взмокшей шее Тэхена, задерживаясь на пульсирующей жилке, и кто угодно принял бы блеск на его зрачке за торжество над чужим страхом. Тэхен легко различает голод. — Издеваюсь, конечно. Самую малость, — игриво отвечает Чонгук, отмеряя нужную «дозу» большим и указательным пальцами свободной ладони, которые почти сжимает, оставляя между ними едва ли и три миллиметра. — Я же говорю, — он сверкает сладкой улыбкой. — Мне нравится та твоя жизнь. Было приятно увидеть собственными глазами, что в тебе все-таки есть что-то человечное. Реплика прилетает в цель, заставляя внутри ворочаться липкое чувство вины. Тэхен шлет поганую эмоцию на мужской детородный, потому что ему не хватает сейчас только расклеиться — их противостояние за одно конкретное сердце вошло в самую жаркую стадию. Чонгук, быть может, и хочет услышать о чужом раскаянии, но он точно не примет мольбы — не признает ведь те слабости, которые не о человеческом, а о жалком. — И те змеиные иллюзии. Настоящее искусство, — Чонгук прикрывает веки на миг с выражением истинного блаженства. — Шикарный эффект. Я потратил на их освоение два года. Цени. Он поигрывает пальцами, совершая неполный оборот, и Тэхен передергивает плечами, когда со всех углов раздается то же шипение, что лишь минуту назад заставляло скулить. Взгляд инстинктивно мечется в сторону движения сбоку, и он сильнее вжимается лопатками в спинку дивана, различая в тенях бара вьющийся силуэт. Чонгук опускает руку ближе к полу, и змея-мираж, раздувая капюшон, ползет к хозяину. Посылая на хер все законы физики, мерзкое пресмыкающееся черного цвета заползает по предплечью на ведьму, скручиваясь кольцами, оплетает шею и замирает так, что морда оказывается рядом с миловидным лицом. Хладнокровная тварь утыкается лбом в скулу Чонгука, ластится преданным щенком, оставляя ядовитые отпечатки слюны то и дело мелькающим раздвоенным языком. Аспидно-черная чешуя ярко контрастирует с фарфоровой кожей и в то же время сливается с тугим ошейником, стягивающим горло ведьмы. — Помнишь его, малышка? — воркует Чонгук со змеей, почесывая ту заостренным ногтем снизу морды. Тэхен однозначно ненормальный, раз остро хочет отобрать роль устрашающей твари, чтобы потребовать его так же приласкать. Застарелый страх совсем не мешает теплу в низу живота разгораться, и видеть сексуальность в ужасающем — точно что-то из учебников по психиатрии. Мечтать оказаться на месте змеи, свободно касаться лица ведьмы и душить в объятиях, пока насмешливый взгляд не затянет похотливым туманом — прямой билет в палату дурки, где все сплошь мягкие стены. Лишь бы руки в смирительной рубашке не заковали, а то слишком уж хочется трогать. Змея резко дергается, чтобы посмотреть на охотника, ее алые глаза вторят оттенком ведьмовским. Погремушка на хвосте отвратительно трещит. Тэхен сглатывает вязкую слюну и, очертив взглядом искривленные глумливой улыбкой губы, выдирает у Чонгука преимущество сказанным хрипло: — Не могу определиться, что меня возбуждает больше, — он пробегается по замершему нерешительно силуэту ведьмы. — Сама магия или то, как виртуозно ты пытаешься меня ею задушить, — он жадно следит за тем, как его реплики оседают на плечах Чонгука дрожью. — Признай, что тебя тоже заводит это ощущение, — он растягивает гласные и, улыбнувшись, касается кончиком пальца нижней губы. — Что больше? — его голова медленно склоняется набок, он в любопытстве щурит глаза. — То, что ты почти всегда бесишь меня до потери рассудка, или то, что куда сильнее я хочу встать перед тобой на колени? И вот что ему действительно хочется ценить — то, как Чонгук от его откровения теряется. Он мимолетно хмурится, белые зубы тут же вцепляются в припухшую нижнюю губу, а нашептывающая о прошлом черная тварь тает туманом и рассеивается, стекая по его плечам и расходясь полупрозрачным облаком по стройным бедрам и потертой обивке дивана. Рука ведьмы скользит по горлу, кончики пальцев задевают край ошейника и сползают к вороту рубашки, чтобы оттянуть, как если бы дышать стало тесно. Тэхен вспоминает тот бешеный, напуганный взгляд, с которым Чонгук с ним прощался при их последней встрече — восемьдесят два года назад. Очень хочется упомянуть об этом, вытянуть из ведьмы признание вместе со всеми жилами, если придется. Еще не время. — Ты был красивым тогда, — продолжает Тэхен тонкую игру, призванную заставить ведьмовское упрямство капитулировать. — Прости? — прочистив горло, переспрашивает Чонгук, как если бы считал, что ему послышалось. — В четырнадцатом веке, — уточняет Тэхен с улыбкой. В отсутствии мерзкого шипения сердцебиение успокаивается, и больше не хочется клясть себя грубыми словами за слабость, навеянную не страхом разума, а лишь инстинктами. Тэхен вновь вальяжно рассаживается по дивану, схватив со стола наполненный на два пальца виски бокал, и, сделав глоток, укладывается щекой на мягкую обивку, наблюдая за смутившейся ведьмой из-под опущенных ресниц. Ладонь с бокалом падает на колено. Пальцы скользят по прохладной грани, а мысли подменяют ощущения, фантазируя о бархате чужой кожи. — Шелк, сапоги, эти твои мешочки… — Тэхен лениво облизывает взглядом силуэт Чонгука. Сегодняшний образ ведьмы очень похож на тот, что был полтысячелетия назад, разве что осовремененный, дополненный потрясными новшествами двадцать первого века. Взор задерживается на ошейнике, и Тэхен размеренно ведет языком по нижней — пересохшей — губе. Дьявол побери, как же горячо. — У тебя вкусы, я смотрю, не меняются. Ты всегда любил оказываться в центре внимания всех фетишистов в округе. Память подкидывает кадры из восемнадцатого столетия — его любимая роль Чонгука из всех тех, которые тот играл, подбираясь к нему, чтобы убить. Тогда были блядское полупрозрачное кружево и холодных блеск стали, спрятанный за эротичным узором. Между четвертым и пятым ребром Тэхена колет точно так, как пару столетий назад, когда ему всадили клинок в сердце аккурат через два часа после оглушительного оргазма. — Ты серьезно сейчас опошлил нашу встречу в четырнадцатом веке? — Чонгук шире распахивает глаза и хлопает пушистыми ресницами, чью щекотку очень хочется ощутить на щеке — так, как было всегда, когда они засыпали и просыпались друг у друга в объятиях. — Нет, — Тэхен улыбается. — Я опошлил каждую нашу встречу, — поправляет он вкрадчиво. — Ты всегда подбираешь прикид так, чтобы цеплять мои кинки, — он меняет интонации на флиртующе-провокационные, вновь уводя разговор в нужное русло. — Не вини меня в том, что любое твое появление отпечатывается в моей памяти ярче смерти и все годы в аду между перерождениями я только и фантазирую о том, как тебя раздеваю. Ты сам этому способствуешь. Он лукавит, конечно, ведь ужас, испытываемый ими днями на корабле, до сих пор иногда вспоминается по ночам, являясь в кошмарах. Да и последняя жизнь иногда приходит «погостить» с закатом, только там умирает уже не он. Да и ни в каком аду он не был, меж воплощениями он вообще ничего не помнит. — После этой жизни я точно буду представлять, как ты хрипишь, если дернуть за этот блядский ошейник, — Тэхен опускается взглядом к упомянутой вещи и облизывается голодным котом. — Ну зачем же представлять? — полушепотом говорит Чонгук, опасно сужая глаза. — Попробуй, охотник, — он цепляет ошейник и тянет; кожа аксессуара врезается в нежную шею. — Сократи себе остаток жизни до трех минут. — Мне показалось или ты только что назвал меня скорострелом? — спрашивает Тэхен, изгибая бровь. Чонгук ведет плечом, и это можно принять и как за согласие, и как за традиционное «понятия не имею, о чем ты». — Если дашь гарантию, что не убьешь меня за секунду до оргазма, то я в деле. — Ты ненормальный, — прыскает Чонгук, головой покачивая. — Тебе нравится, — ни сколь не сомневаясь, заявляет Тэхен и веселится, когда Чонгук вновь глаза закатывает, притворяясь, что его не бередит их совместное. — К тому же не я тут главный психопат. — Это где это я психопат? — возмущается Чонгук по виду достоверно; алые разводы на его радужке сверкают яркими искрами. — «Ох, Тэ-тэ», — делая тон немного писклявым, передразнивает Тэхен, помня все их разговоры из прошлого дословно. — «Охотником ты был посмелее», — он усмехается и смачивает глотку виски, прежде чем выпалить, вернувшись к нормальному тембру: — Ты буквально напоил меня этой своей устрашающей наркотой, проник на мой корабль, напугал меня до усрачки, а потом засосал так, что у меня искры из глаз посыпались. — С последними словами Чонгук отводит взор, прячась, но не таит легкой блаженной улыбки, очевидно обожая это мстительное воспоминание. — И это ты затираешь мне про нормальность? После того, как превратил мой корабль в декорацию для порно-хоррора? Постукивая ногтем по стеклу бокала, Чонгук магией его наполняет и делает крохотный глоток, окрашивая и так яркие губы оттенками бордо. Он косится на Тэхена, сверкает опять своими этими невозможными радужками и дополняет, придав голосу загробных интонаций: — Я спалил твой порно-корабль, придурок. И развеял по ветру твоих сокомандников. Надеюсь, ты скорбишь, — и говорит-то так, словно на самом деле наслаждается фактом убийства. Вот только Тэхен с течением столетий успел узнать, что Чонгук не, его больше не надурить, сколько бы кровавых ошметков вокруг них по стенам ни стекало. — Не скорблю, — невозмутимо говорит он. — Я знаю, что огонь был иллюзией и никто, кроме меня, не пострадал. Все внутри него заходится торжествующей мелодией, когда на лице Чонгука опять отпечатывается шок: сначала черты застывают такой же маской, которыми они прикрывались на маскарадах в восемнадцатом веке, познакомившись, а потом острая грань его челюсти дергается из-за тесно сжавшихся зубов, а расширяющийся зрачок пожирает радужку ровно так, как бывает, когда он возбужден. — Откуда? — напряженно уточняет Чонгук. Тэхен усаживается ровнее, отрывая щеку от обивки дивана, и придвигается к ведьме ближе, уверенный, что в этот раз от него не отстранятся. Кончики его пальцев ползут под тонким шрамиком на щеке Чонгука, и трепет черных ресниц — он сладкой патокой по влюбленному сердцу охотника. — Я знаю тебя, — говорит Тэхен на грани шепота. — Ты слишком чистоплотен, чтобы плодить горы трупов. У него нет никаких документальных доказательств, они и невозможны, когда рассуждаешь о существе, живущем тысячелетиями. Но у него есть опыт, и этот опыт громко кричит, что Чонгук ценит жизнь куда больше обычного человека. — Скажешь еще хоть слово… — цедит ведьма, но нужного эффекта его угрожающий тон не возымает. Он вскидывает руку, похоже собираясь Тэхена оттолкнуть, но тот перехватывает запястье, вцепляется в него накрепко и смещает чужую ладонь, вынуждая прижаться к его груди. Туда, где сердце отбивает бешеную партию, наслаждаясь близостью. Тэхен не в силах удержаться — смотрит ниже, оценивающе ощупывая взором фигуру Чонгука. Ему так хочется дернуть ведьму за стройное бедро, распластать под собой и сожрать его нахуй страстью до костей, чтобы вспомнил, мстительный говнюк, как хорошо им бывает, когда горят они не от пламени. Пальцы подрагивают, тело покрывается мурашками от жарких воспоминаний тринадцатого века и еще более раскаленных — из века восемнадцатого. Он прикрывает веки, глубже вдыхает ароматы парфюма и теплого тела. Вспышками на него нападают знакомые образы: Чонгук в лекарских одеждах, Чонгук в рваном кружеве на шкурах главы царских охотников. Чонгук здесь и сейчас, в одном ошейнике и с округленными в стоне губами. Животное желание в себе Тэхен все же подавляет. Еще не время. — И что ты сделаешь? — издевательски спрашивает Тэхен, вновь поднимая взгляд к лицу Чонгука. — Убьешь меня? — он фыркает снисходительно. — Думаешь, меня этой рутиной все еще можно напугать? Тэхен не боится смерти. По-настоящему страшно лишь не быть уверенным в том, встретятся ли они вновь. В прошлое воплощение Тэхен впервые за семь столетий на собственной шкуре узнал, каково быть стариком. Но та мечта, которую он лелеял много веков — не пасть от руки ведьмы в двадцать пять, — себя не оправдала. Ни единого дня после встречи с ведьмой — последней перед сегодняшней — Тэхен не ощущал себя счастливым. Ни разу. Ему одному, без злопамятной ведьмы где-то на горизонте, в этом мире хреново. — Ты слишком ценишь жизнь как концепцию и еще больше топишь за искусство, — так и не дождавшись комментариев, припечатывает Тэхен, сильнее прижимая к своей груди ладонь Чонгука. Он склоняется еще ниже, чтобы его дыхание чувствовалось на чужих приоткрывшихся губах, и заканчивает на грани шепота: — Резня без пользы и без разбора для дилетантов. Ты не видишь в них стиля. Легкий румянец, растекшийся по бледным щекам, становится лучшей наградой за терпение, и как же жаль, что Тэхен не умеет рисовать — тогда бы точно запечатлел красивую картинку на полотне и каждую жизнь оставлял такое завещание, чтобы обязательно передать себе же. Чонгук отводит взгляд, и Тэхен отодвигается, наслаждаясь лаской любимого тела, но боясь переборщить — его ведьма малопредсказуема, когда чувствует себя слабой. — И знаешь… — добивает Тэхен, понизив тон голоса до бархатного. Он снова усаживается на почтительном расстоянии, опять ловит взгляд Чонгука и управляет им, касаясь кончиками пальцев губы и медленно чертя по ним линию. Внутренний голос стонет восторгом, когда кадык Чонгука дергается, рассказывая о занятных мыслях в ведьмовской голове. — Мне полюбилось то, что ты обставлял каждую мою смерть чертовски романтичной… «Кроме двух последних» — остается невысказанным. — Господи, — страдальчески стонет Чонгук, глаза возводя к потолку. — Да какого хрена с тобой не так? — Все, я полагаю, — с легкой улыбкой говорит Тэхен, когда зрительный контакт вновь натягивается между ними прочной нитью. — Мне понадобилось несколько жизней, чтобы понять, что ты никогда меня не ненавидел. Ты просто… — он выдерживает паузу, — выбрал очень извращенный способ о себе напоминать. — Чушь, — перебивает Чонгук, дрогнув тоном. Его радужки вновь горят, губы поджимаются тонкой полосой, и Тэхен понимает прекрасно, что, вероятно, сейчас откатит их стремительно прогрессирующий диалог на пару шагов назад. Но он должен. — Ты всегда мог бы просто задушить меня во сне. Но в этом не было бы нужного эффекта, верно? — Не понимаю, о чем ты, — пытается оттормозиться Чонгук. — Да ну? — снисходительно переспрашивает Тэхен. — То есть это не ты каждый раз вкладываешь в мои убийства душу? — он изгибает бровь, как если бы действительно хотел услышать ответ на риторический вопрос. — Ты приходил не на похороны. Это всегда было свиданием. — Я просто люблю шоу, — будто бы равнодушно заявляет Чонгук, но, когда вновь пьет из бокала, из-за его дрожащих пальцев одна капелька проливается мимо. Тэхен следит за тем, как ведьма пальцем стирает непорядок, не в силах не думать о том, как хотел бы сделать то же самое языком. — Наши встречи всегда были прелюдией, — говорит он, следя за тем, как бокал совсем не изящно ставится на стол, а руки Чонгука скрещиваются на груди в попытке защититься от правды. Но не только ведьма тут мало что знает о милосердии. — Из раза в раз ты доказывал, что тебе нужна не моя смерть. Ты просто скучал. А перестал ты приходить только потому, что… — Замолчи, — предостерегает Чонгук, придав тону жесткости. Но Тэхен не для того пять лет рыл всю округу носом, чтобы остановиться в самый ответственный момент. — Ты придумал себе, что я никогда не полюблю тебя с той же силой, — безжалостно вытаскивает наружу то, что между ними висит замолчанным несколько жизней. — И тебя этой мыслью так пришибло к земле, что месть за одну-единственную ошибку потеряла всякий смысл. Она стала приносить больше боли, чем удовлетворения. И да. Тэхен все же перегибает, он видит это явно в том, как растерянность растворяется в полыхнувшей красным огнем радужке. — Одну?! — возмущается Чонгук. — То есть то, что ты сделал в пятнадцатом веке, для тебя шутка какая-то? — градус его тона резко снижается до уровней перемерзлой стали. — А потом в шестнадцатом? И в семнадцатом — тоже? Он выпрямляется, от вальяжности в его силуэте не остается и следа. Магия вокруг искрит, вновь рассыпает по плечам Тэхена мурашки холода — похоже, в этой жизни его любимая ведьма слишком уж увлеклась ледяными чарами, заразившись от боли израненного сердечка. Начищенные бокалы у барной стойки и выстроенные стеной по полкам бутылки звенят, придавая иллюзии большей реалистичности. Тени в углах растут, тянутся к их дивану когтистыми лапами. — Тогда я был тупым дебилом, — цитирует свою ведьму Тэхен. — Как и сейчас, — цедит Чонгук, и его черты каменеют той самой маской, которая снится Тэхену в худших кошмарах, обставляющих по ужасу даже мерзкую смерть на корабле. Не напускное, призванное скрыть уязвимость. А слишком натуральное равнодушие, будто Чонгуку все же удается отрезать себя от их болезненно взаимных, разрушающих целые миры чувств. — Тебе было приятно, охотник? Ты кайфанул, загоняя меня, как чертову дичь? — шипит Чонгук ядовитой гадюкой, вновь используя должность Тэхена оскорблением. — Твой влажный фетиш далеко не я, — выплевывает он едко. — Крепче всего у тебя встает, когда ты захлопываешь капканы. — Справедливости ради напомню, — голос Тэхена становится жестче. — Я убил тебя только в наше первое воплощение. Все остальные разы кровожадностью отличился ты. Чонгук дергается в его сторону и, почти столкнувшись с ним нос к носу, вскрикивает раненым зверем: — Я никогда не получал от этого удовольствия! Уголки губ Тэхена приподнимаются — не в торжествующей улыбке, всего лишь довольной. Ему чертовски хочется сгрести ведьму в объятия, расцеловать и извиниться за то, как погано манипулирует, но ему прекрасно известно — сейчас за подобные порывы он минимум получит по морде. Ему очень жаль, что приходится ковыряться в чужой боли точно так, как это делает сам Чонгук с ним веками, но увы… Чонгук зол. Чонгук обижен. До него не удастся достучаться, пока он не «выговорится». Тэхен заслужил потерпеть. Веки Чонгука широко распахиваются, когда он понимает, что отступил от своей мстительной легенды, наконец-то признавшись. Он отшатывается, долго смотрит на Тэхена и, цыкнув, бурчит под нос: — Какая же блядская сука. — Учился у лучших, — не теряется с ответом Тэхен, зарабатывая очередной гневный взгляд. — Иди на хуй, Тэхен. Тэхен держит комментарий при себе, хотя все внутри трепещет от счастья, ведь упрямец снизошел наконец-то до имени. Он хмыкает, стараясь подготовится к тому, что сейчас снова станет мучительно — ведьма ведь мстить любит ну прямо очень. Чонгук забрасывает ногу на ногу, откидывает голову на спинку дивана, подставляя горло под свет неоновых гирлянд. Его кадык плавно движется, когда он сглатывает, и кожаный ошейник натягивается, тоже провоцируя. Пальцы медленно выстукивают ритм по стройному бедру, на кончиках собирается витками тумана розовая магия, оживляя иллюзию прошлого. Тэхен прикрывает глаза и втягивает в легкие побольше воздуха, надеясь пережить очередной раунд их хер-пойми-что игры. Когда он распахивает веки, вокруг него уже не две тысячи двадцать шестой год. Вместо современной одежды на нем грубый шерстяной плащ, а из воздуха испаряются запахи ностальгии и смеси вина и виски — теперь в нем подвешена вонь антисанитарии пятнадцатого века, прелой листвы и сырой земли. — И кто из нас чудовище, охотник? — шепчет ветер голосом любимой ведьмы. На лицо Тэхена ложатся тени кипарисов, а в сумрачной дымке мелькает стройный силуэт. Ему навстречу выходит Чонгук — совсем юный, но уже донельзя надменный. И еще даже близко не подозревающий, что ближайшие три столетия месть не выйдет такой уж простой, ведь каждый раз его будут ждать с нетерпением. Охотники во все времена были мастерами на ведьмовские ловушки.