Привкус яда на губах

Тёмно-русые волосы волнами рассыпались по крошечным плечам девочки, на ярком солнце, пробивавшемся сквозь стекло, они отливали медовой рыжиной. Скрючившись улиткой, она уткнулась в холодное окно, выводя пальцем на запотевшем стекле незамысловатое «Liberté». Вид за окном слишком отвлекает от урока французского... Пышные мокрые хлопья снега падают, поглощая в мечтательную дремоту. Вдалеке дети лепят снежную бабу, и, если хоть немного прислушаться, можно услышать обрывки фраз на привычном эльзасском диалекте. Кроме того, совсем скоро Рождество, а значит, практически все дома и витрины украшены свечами и гирляндами. И где-то на центральной площади (где она бывала очень редко из-за возможных ненужных встреч с немецкими чиновниками) наверняка витают ароматы жареного миндаля, корицы и сосны. — Je ne fléchirai pas ! Sans plainte dans la bouche, — с особой интонацией произносит худощавый усатый мужчина средних лет, кажется, он мог бы прекрасно обойтись без книги, — Calme, le deuil au cœur, dédaignant le troupeau... Замечая, что та снова порхает в облаках, он покашлял, привлекая к себе внимание, девочка тут же, выпрямившись на стуле, возвращается к реальности, с заминкой продолжая: — Je vous embrasserai dans mon exil farouche, — поджимает губы, отводя взгляд к злополучному окну, будто пытаясь найти там ответы, — Patrie, ô mon autel... liberté, mon drapeau... Отец громко, с явным недовольством вздыхает, на что девица хмурит бровки, всем видом выказывая «что я сделала не так?», в этом жесте прослеживаются мамины черты, и мужчина не может не улыбнуться, однако стоит её губам лишь приоткрыться в немом вопросе, как отец отчётливо, с интонацией произносит: — Patrie, ô mon autel! liberté, mon drapeau! Мари, интонация. Ты не должна отвлекаться. Девочка показательно закатывает глаза, спрыгивает со стула и, подойдя ближе, притягивает к себе книжку, водя пальцем по строчкам: — Patrie, ô mon autel! liberté, mon drapeau! — она пролистала пару страниц и с лёгким стуком захлопнула переплёт. — Агх! Я и так всё знаю наизусть! И между прочим, учусь лучше всех твоих учеников, отец. — Il ne faut pas crier victoire trop tôt, — мягко вмешалась женщина с медным каре. Она улыбнулась, поправляя лёгкое платьице Мари, ставшее тесным в плечах. — Совсем выросла. Напомни мне подшить к празднику... К Рождеству тебя ждёт сюрприз, ma chérie, если, конечно, твоя интонация не ухудшится. На массивной чугунной плите, с заметными потёртостями, но вычищенной до блеска, засвистел чайник. Крохотная кухонька наполняется терпким травяным ароматом с лёгкой дымной ноткой. Женщина, отвлекаясь, снимает его, разливает по кружкам чай. Но идиллия рушится, не успев начаться. Вслед за гулким стуком от чашки с печеньем следует тяжёлый удар в дверь. Это явно был не ученик, не клиент, и уж точно не кто-то из знакомых. Три отрывистых, металлических удара прогремели следом, унося какие-либо сомнения, а вместе с тем и лёгкую беззаботность. Взгляды Элен и Луи пересекаются на долю секунды. Она кивнула, одним движением сняла ключ и направилась к двери. Он вскочил, сгрёб французские учебники и сунул их в поленницу у печи, морщась от шороха бумаги. На одной из потёртых обложек остался некрасивый чёрный шрам от сажи. Мари, побледнев, метнулась в спальню, чтобы спрятать тетрадки под комьями перины. Стоит ключу повернуться, как дверь распахивается, а старший жандарм, не дожидаясь приглашения, переступает порог, его взгляд проходится сквозь женщину, а тон заставляет покрыться мурашками: — Жандармерия. Вы супруга Луи Эльзас? Ваш муж дома? — Мой муж? Он пошёл за дровами к леснику Беккеру. — голос женщины звучал удивительно ровно, только пальцы незаметно сжали складки платья. — Холодно ведь... Что-то случилось, господин жандарм? — Не затрудняйте себя, гражданка, — жандарм равнодушно махнул рукой, пропуская её слова мимо ушей, — Луи Эльзас обвиняется в государственной измене по параграфам 80 и 81. Преподавание запрещённого языка, подрывная деятельность. Арест, следствие, каторга. Так, вы говорите, где он? — слова глухо ударяются о стены, пока другие проводят обыск, переворачивая вещи, находя обугленные останки книг и целые тетрадки. Отправляя ещё целые книжки гореть ярким пламенем, выказывая власть. Девочка выглядывает в проёме, испуганно хлопая ресницами. Один из мужчин хватает её за руку, грубо усаживая на стул. Элен рефлекторно дёргается в её сторону, застывает, замечая в проёме мужа. Его скручивают, натягивая наручники, грудь женщины тяжело вздымается. Старший жандарм невесело смеётся: — Что ж, за дровами вы сходили быстро, господин Эльзас! Луи попытался вырваться, его глаза, полные нежности к жене и дочери и кипящей ненависти к жандарму, встретились с взглядом Элен. — Они ни в чём не виноваты! Ни она, ни дочь! Не трогайте их! Это я! Это моя совесть! — Твоя совесть сейчас отправит тебя на каторгу, франкфил, — отрезал старший и кивнул одному из подчинённых. Удар пришёлся в солнечное сплетение. Луи согнулся, захлёбываясь воздухом, но тут же выпрямился, выискивая в комнате испуганное личико дочери. Широко раскрытые, полные ужаса глаза Мари. — N'oublie jamais! — успел крикнуть он, прежде чем второй удар, уже в лицо, заставил его голову откинуться назад. — N'oublie jamais qui tu es, ma chérie! Звон в ушах, медный привкус крови на губах. Но эти слова, выкрикнутые хриплым, надорванным голосом, повисли в воздухе, затмив все остальные звуки. Мари вздрогнула всем телом, словно от удара током, и бросилась в объятия матери, заливаясь беззвучными, захлёбывающимися слезами. Дрожащие пальцы Элен впились в её спину. Размытый окровавленный облик отца, толкаемого к выходу, и его голос, который ещё долго будет преследовать её в кошмарах. Дверь захлопывается. Тишина неприятно заполняет комнату, точно обволакивая каждый её кусочек, слышны только редкие всхлипы девочки. Матрасы свёрнуты, из разорванных подушек мягким облаком сочится пух. Поленница разворочена, книги и газеты разбросаны по полу. Шкафы раскрыты, стыдливо обнажая вид на свои внутренности. У ёлки насмешкой валяется пара разбитых рождественских украшений. Казалось, настоящий беспорядок царил теперь не только в этой комнате, этом доме, казалось, он поселился назойливой мушкой в жизни обеих эльзасок.

***

Рождество пришло в их дом тихо, почти украдкой, крошечными ножками Мари. Элен не стала украшать дом, как это делали другие... Девочке оставалось лишь любоваться еловыми гирляндами, перевитыми ярко-красными лентами, огоньками деревянных фонариков и свечей, заметных почти в каждом окне, наслаждаться ёлкой, принесённой и украшенной ещё вместе с отцом и так напоминавшей о нём. — Мари, ma chérie, ты снова витаешь в облаках, — Элен осторожно коснулась пальцами плеча дочери, вырывая ту из раздумий. — Какао стынет, я что, зря старалась? Женщина, смахивая непослушные пряди, ставит на стол поднос с ещё горячими румяными яблоками. Лопнувшая кожица сочится сахарным сиропом, кухня мгновенно наполняется приятным запахом корицы. Лёгкая улыбка трогает уголки губ девочки, она делает глоток шоколада, и лёгкая горечь мешается со сладостью. Элен ставит в центр пиршества свечу, огонёк дрожит, словно перенимая их общее волнение. Она тянет руки через стол ладонями вверх, и Мари вкладывает свои ледяные пальчики в её ладони. Они закрывают глаза, остаётся лишь темнота и голос матери с лёгкой хрипотцой: — Lieber Herr Gott, mir danke Dir fir des Johr... Fir s'Brot uf unserem Disch, fir d'Wärm in unserer Stub, fir mini Tochter, wo noch do isch. Она сглатывает, и шёпот её становится едва различим: — Un fir min Mann, wo hit Nacht wit ewag isch. Ладони сжимаются крепче, словно пытаясь найти утешение. — Beschitz'ne, Herr. Gib em Dini Wärm, wenn kalt isch in siner Zell, — Голос её срывается, но она продолжает, — Gib em Dini Stimm, wenn er numme d'Wänd heert. Заканчивая, она проговаривает быстро, будто боится, что её могут услышать: — Un wenn's Dir g'fallt, Herr, bring'ne z'ruck zu uns. Wenn's geht. — Amen, — они открывают глаза, разжимая пальцы. С улицы радостно доносится смесь французских и немецких песнопений. Где-то на центральной площади играет духовой оркестр. Жизнь идёт своим чередом. --- .-.. ..-. (L. F.) — Сиди, — всё так же тихо говорит Элен, лишь нотка тревоги пробегает в голосе. Она медленно проворачивает ключ, снимает цепочку и наконец тянет засов. Дверь подаётся с низким скрипом, разрезая тишину и впуская морозный воздух. На пороге женская фигура в тёмном плаще, лица почти не видно. Рука в перчатке протягивает сложенную бумагу и тут же исчезает обратно в складки плаща. — Прочти и сожги, — голос тихий, лишённый эмоций. — Я жду у чёрного входа, без глупостей. Силуэт растворяется быстро, как наваждение, исчезая в снежной пелене. Элен разворачивает записку, пальцы её дрожат. «Утром твой ордер. Собирай только самое необходимое. Поезд через Нанси. Документы на имя Дюпон. Сможешь — уходи сама, девочку не жди, не подвергай. Сожги немедленно. Мы помним Луи». Она подносит бумагу к свече. Уголок занимается, пламя бежит вверх, и через секунду записка падает в пустую кружку из-под какао чёрным смятым лепестком.

***

Элен складывает вещи в чемодан. Сменную одежду, гребень, ленты для волос. Деревянного ангелочка с отбитым крылом. Кусочек хлеба и половину яблока, завёрнутые в тряпицу. Под платьями прячет мешочек с монетами. Движения её становятся механическими. — Мам? — голос девочки дрожит, тень показывается в проёме. — Что случилось, мам? Элен защёлкивает чемодан. Присаживаясь на колени рядом с Мари, запахивает её пальто. — Мари, помнишь, как отец всегда говорил о Париже? — женщина слегка улыбается, помогая натянуть рукавицы. — Та женщина, что заходила, отвезёт тебя туда. Прошу, слушайся её во всём. Говори только по-французски. Ты поняла? — Нет, пожалуйста, мам, — слёзы, такие горячие, выступают почти сразу, разливаясь некрасивыми дорожками, она цепляется за руки матери. — Я останусь с тобой, пожалуйста, прошу! — Я приеду позже, ma petite, обязательно приеду, — Элен проводит по её щеке пальцами, и та бросается в её объятия. Она прижимает крохотную фигурку к себе, позволяя скупой слезе скатиться по лицу. — Всё будет хорошо. И уже шёпотом, словно убеждая себя, женщина повторяет: «Я ни за что не позволю сделать из тебя немецкую куклу».