Привкус яда на губах

— Buon Ferragosto! — задорный возглас, похожий на птичий щебет, прокатился по площади, утопающей в ярких самодельных флажках и гирляндах из полевых цветов. Воздух гудел от праздника, наполненный аппетитными ароматами жаренной на углях сардины с чесноком и кедровыми орешками — знаменитого блюда «Sarde a Beccafico», сладковатым дымком от очагов и терпким запахом нагретого на солнце камня. Самый чистый и искренний смех, казалось, рождался прямо здесь, под сицилийским небом, и звенел, переливаясь, как струи фонтана на площади. Босоногие дети, измазавшись в липком соке арбузов и дынь, с визгом носились между столами, их счастливые возгласы сливались с музыкой, что лилась из окон домов. Взрослые, улыбаясь, поднимали бокалы с легким белым или игристым розовым вином. Удивительно, но под палящим солнцем оно теряло все свои дурманящие свойства, скорее проносясь живительной прохладой, проясняя разум и рождая на губах философские улыбки. Неподалеку, в тени раскидистого фигового дерева, парни с нарочито распахнутыми рубахами, обнажающими загорелые торсы, не спеша раскладывали карты. Их томные, оценивающие взгляды скользили по девицам в самых своих лучших нарядах — ярких, цветастых платьях, особенно подчеркивающих их красоту в этот особенный день. Сеньорина с глиняным кувшином в руках, от которого веяло прохладой и мятой, на мгновение застыла, забыв о своей обязанности разливать лимонад. Ее взгляд, полный смеси восхищения и робости, был прикован к видному юноше, победившему в каком-то праздничном баловстве. Поймав ее взгляд, парень, лицо которого все еще пылало от недавних состязаний, ответил ей едва заметной, но такой многообещающей ухмылкой. — Лучиана, дорогая, — мелодичный, но строгий голос матери прозвучал совсем рядом, и девица, встретившись с ее взглядом, полным немого укора, мгновенно вспыхнула. Стыдливо поправляя вплетенный в темные волосы белоснежный цветок жасмина, она тут же двинулась к столу и с невероятным усердием принялась нарезать сладкий пирог «кассата». Не понимая всех этих странных взрослых гляделок, нахмуривший бровки мальчишка по имени Дамиано, стоявший неподалеку, лишь неуклюже смахнул с лица пару вьющихся, темных, как смоль, прядей. Он ведь спешил к старому Джузеппе! Тот наверняка уже собрал вокруг себя ребят и рассказывал какую-нибудь поучительную, но оттого не менее увлекательную историю о древних героях или хитрых крестьянах.

***

— А, Дамиано, кудрявый чертенок, наконец-то явился! — старик, лицо которого напоминало высохшую грушу, прищурил глаза, завидев в толпе ребятни знакомое лицо. — Non sta fermo un secondo! Под всеобщее одобрительное хихиканье мальчуган смущенно уставился на свои босые ноги, покрытые тонким слоем пыли. Джузеппе, рассмеялся своим старческим, дребезжащим смехом, добродушно похлопав того по плечу. — Слышал, твой отец, Доменико, с Сандрой приготовили новую балладу, — сказитель многозначительно понизил голос, — Про нашего барона и его… дружков. — Он выразительно подмигнул. Ничего не понимая Дамиано лишь глупо улыбнулся. — Поторапливайся, и не шныряй тут без дела. Сегодня твой отец будет петь так, что его услышат даже в Риме! — Уже бегу, дедушка Джузеппе! — крикнул беззаботный мальчик и тут же сорвался с места, желая как можно быстрее занять место в первом ряду, чтобы увидеть и услышать все представление.

***

Запыхавшийся Дамиано, извиваясь, словно угорь, под недовольные ворчания vecchi и вскрики синьорин, все-таки протиснулся вперед. Он успел, не опоздал! И эта мысль растеклась по его телу самой ни на что не похожей, чистой и такой наивной детской радостью. Теплый, сухой запах пыли, поднятой сотнями ног, мешался со сладковатыми нотками перезрелых фруктов и настоящего, терпкого сицилийского вина. Солнце, огромный раскаленный шар, начинало клониться к закату, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Оно, казалось, лениво дожидалось начала представления вместе со всеми. И вот на импровизированную сцену вышла Сандра. Толпа замерла, томясь в ожидании. В ее темных, как маслины, глазах, несмотря на всю серьезность момента, все еще светился знакомый задорный огонек. Важность происходящего подчеркивала ее твердая, прямая осанка и простое темное платье, доставшееся ей от матери. В руках она бережно держала свернутый холст — тот самый cartellone, тайну которого они с мужем хранили все последние дни. — Buon Ferragosto! A cu si godi! — взойдя на сцену под ликующие возгласы, громко и резво прокричал Доменико, и его губы дрогнули в широкой, открытой улыбке. Он брякнул на струнах своей chitarra battente, и по площади пробежал первый аккорд, возвещающий начало баллады. — Signuri, aprìtivi l'aricchi! Верхняя часть холста с шелестом раскрылась, представляя любопытному взгляду зрителя карикатуру на толстого человека в дворянском камзоле, но с длиннющими, смешными ослиными ушами – «C'era nu sceccu ca criri d'essiri riccu…» — голос его, сильный и бархатный, зазвучал над площадью. Баллада текла мелодичной, но ядовитой рекой, завораживая слушателей, наращивая сарказм с каждым куплетом. Из-за спины Осла на cartellone появилась худая, хищная фигура в шляпе-котелке с лисьим хвостом. «Tassamu u suli, tassamu u virventu!» — колкая правда суровой реальности, в которой они жили, больно резала уши. Даже сейчас, в праздник, некоторые боязливо оглядывались, опасаясь, что тот самый Лис или его слуги увидят их восхищение смелостью кантастори. Кто-то судорожно царапал кожу, кто-то разминал кулаки. Доменико и Сандра нарушали омерту не громким криком, а тихим, но безжалостным искусством. Никто не смел сдвинуться с места, завороженный и напуганный одновременно. — E iu vi cuntu, canuscenti mia, — закат за спиной Доменико уже полыхал кровавыми пятнами, его голос между тем вселял мнимую, сладкую надежду на счастливое будущее, но в его собственных глазах читалась тревога, — na jurnata veni a scuppiari! Дамиано, пусть и не до конца понимал все тайные замыслы баллады, кожей чувствовал, что отец переступил какую-то невидимую, но очень опасную черту. Мурашки пробежали, обогнув все его тельце. Воцарившаяся гробовая тишина, прерываемая лишь редкими перешептываниями, позволила ему отчётливо услышать позади себя чужой, грубый и жестокий смех, который резал слух, как стекло.

***

Люди стихли и расступились, словно море перед пророком. Однако то был вовсе не святой, а настоящий дьявол в человечьем облике. Он не носил рога, он носил безупречный костюм цвета слоновой кости, сшитый на заказ у лучшего портного в Палермо. И каждый ребенок в округе знал: дон Паскуале Сантамария никогда не приходит один, за ним всегда по пятам следует бесшумная, холодная смерть. Трое его picciotti застыли позади; их не украшали дорогие вещицы, их руки были грубыми, в царапинах и ссадинах, с кривыми от драк пальцами и вечной грязью под ногтями. Голодные, злые ухмылки заиграли на их лицах. — Доменико, caru meu, — голос дона, хриплый от возраста и дорогого табака, прозвучал почти ласково, и от этого становилось только страшнее. — Мне всегда нравился твой голос. Отчего же сегодня ты так отчаянно фальшивишь? — Такова цена абсолютного слуха, дон Паскуале, — не отводя взгляда, ответил Доменико, и в его глазах не было и тени страха. Не сейчас. Не перед ними. — В конце концов, ты просто глохнешь.. Дон медленно, почти лениво взмахнул пальцами, украшенным массивной печаткой. Двое его жилистых людей, не проронив ни слова, с животной силой вывернули руки Доменико, заставляя выпустить гитару. Дорогой сердцу инструмент с глухим стуком упал на доски, гриф с треском сломался, струны, издав прощальный жалобный звук, оборвались — это была их последняя мелодия. Сандра, забыв обо всем на свете, рефлекторно ринулась к мужу, но сильная рука тут же впилась в ее плечо, отбрасывая назад. В отчаянных, беспомощных попытках вырваться она на мгновение столкнулась взглядом с Дамиано, который застыл в первом ряду, парализованный ужасом. Материнское сердце дрогнуло; беззвучное, но отчетливое «беги» можно было прочесть по дрожащим, побелевшим губам. Марко, цепной пес дона на сегодня, даже если бы очень постарался, не заметил бы этой душераздирающей сцены. Его маленькие, свиные глазки искрились неподдельным злорадством; он медленно,точно с наслаждением, один за другим, с хрустом ломал пальцы Доменико, пока тело кантасторе содрогалось в немой агонии, а лицо искажалось гримасой невыносимой боли; было видно, как челюсть его судорожно сжимается, пытаясь сдержать крик. — Умоляю! Ради самого Господа, оставьте его в покое! — в глазах Сандры пылало дикое отчаяние; она рвалась, царапала руки, державшие ее, готовая была пролить всю свою кровь, лишь бы спасти семью. Марко с театральным пафосом занес тонкий, отполированный до блеска нож, медля, наслаждаясь последними моментами унижения приговоренного. — Addio, amore mio… — Доменико начал тихо, но четко, и в его голосе, обращенном к жене, звучала такая нежность, что от нее замирало сердце. — Прости, что правда моего сердца стала таким тяжелым крестом для твоих плеч… — он сделал паузу, переводя дух. — Но прошу, не забывай, как я любил тебя всю свою жизнь. — Что до вас, дон Паскуале… — он с трудом повернул голову, и его взгляд, внезапно наполненный холодной ненавистью, уперся в мафиозо. Господин с легким удивлением приподнял бровь, но жестом остановил Марко, позволяя закончить. — Вы можете убить меня, но вы не сможете убить мою правду! Так пусть же мои слова станут эхом, что будет звучать в этих долинах вечно! Резкий, отрывистый жест дона — и этого было достаточно. Голову Доменико грубо запрокинули, заставив широко раскрыть рот. Кончиками пальцев в кожаных перчатках второй picciotto с силой растянул его язык. На мгновение в заходящих лучах солнца блеснуло лезвие бритвы — острое, безжалостное. Раздался короткий, влажный, отвратительный щелчок. Звук его дыхания превратился в клокочущий, булькающий хрип, когда его рот мгновенно наполнился алой, хлещущей через край кровью, которая начала заливать дыхательные пути. Зрачки Сандры расширились до предела; этот ужасный, хлюпающий хрип заглушал для нее всё на свете. Ее тело обмякло, она буквально повисла на руках державших ее людей, взгляд ее стал пустым и остекленевшим. Сознание возвращалось к ней медленной, тяжелой волной леденящего ужаса. Слезы текли по щекам беззвучными ручьями. В ее темных, когда-то таких живых глазах не осталось места ничему, кроме бесконечной пустоты. Вероятно, уже завтра ее, обезумевшую от горя, упекут в какое-нибудь Ospedale Psichiatrico «Pietro Pisani». Но это уже не имело никакого значения; казалось, ее душа умерла в тот самый момент вместе с мужем. Все, о чем ей теперь оставалось бессмысленно молить Святую Деву Марию, это то, чтобы ее единственный сын, ее Дамиано, остался жив.

***

Дамиано бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни мостовой; в голове стоял невыносимый гул, в котором смешались предсмертный хрип отца, безмолвный крик матери и последние аккорды незаконченной баллады. Ноги сами несли его вниз, к морю, по узким, запутанным улочкам и тайным лазейкам, известным только местным мальчишкам. Он добрался до порта, до старого Нино, у которого отец частенько покупал рыбу. Кто бы еще пару часов назад мог подумать, что его детская пронырливость и знание каждого закоулка спасут ему жизнь? Рыбак сидел на корточках возле своей старенькой, потрепанной штормами лодчонки и чинил сеть, его пальцы, похожие на сушеных кальмаров, ловко орудовали иглой. Поначалу он даже не поднял головы на запыхавшегося, обезумевшего от страха мальчишку. — Нино! Нино! — Дамиано всхлипывал, отчаянно вытирая лицо грязными рукавами, пытаясь избавиться от этих дурацких слёз — Они… Они убили отца. Мне… Мне нужно в Париж! Пожалуйста.. Париж. Далекая, почти несбыточная мечта его отца, ставшая для сына единственным шансом на спасение. Доменико часто говорил о Французской революции, о Парижской коммуне, об их искусстве и вольнодумстве — все то, что вселяло в него веру, заставляло жить и учить сына французскому, «вдруг пригодится». Теперь это «вдруг» наступило. Сунув руку в карман, Дамиано нащупал маленький, тряпичный мешочек с монетами — подарок отца, который тот велел беречь как зеницу ока. Вытащив горсть, он протянул дрожащую руку. Монеты блеснули на закатном солнце. — Раскричался тут, Париж ему подавай, — проворчал старик, жадно выхватывая плату и быстро пересчитывая. — Ладно… Полезай в бочку. До Неаполя. Бочка из-под соленой рыбы встретила его удушающей, тошнотворной вонью тухлятины и соли. Слизская, липкая внутренность облепила его одежду. Крышка накрылась не полностью, оставив щель для воздуха, но и этот звук заставил его вздрогнуть. Отвращение и животный страх слились воедино, сжимая горло. Зажмурив глаза, он судорожно, шепотом, повторял молитву, которой учила его мать: «Oh, Santa Vìrgini Maria, sarvami, ti pregu…»

***

Порт Неаполя оглушил его своим гомоном, криками грузчиков, скрипом лебедок и воем чаек. Старик Нино уже затерялся в толпе, бросив на прощание лишь угрюмое: «Забудь моё имя». Казалось, каждый встречный взгляд сейчас устремлен на него, каждый незнакомец — человек дона Паскуале, каждый хочет его смерти. Пробродив так до вечера, прячась в тени складов, голод взял свое; мальчишка нашел какое-то обшарпанное, явно повидавшее немало, судно. Капитан, бородатый, с обветренным лицом и хитрым, оценивающим прищуром, чем-то смахивал на свое потрепанное жизнью детище. — До Марселя..? — Мужчина долго и подозрительно вертел в руках предложенные ему монеты, а Дами, сгорая от нетерпения и страха, все не мог понять, что же с ними не так. Были ли они фальшивыми? Или их было просто мало? — В трюм иди, — он наконец буркнул, махнув рукой в сторону темного люка. На том все его любезности закончились. Трюм оказался в тысячу раз хуже вонючей бочки. Давила не только теснота и духота, но и всепроникающая тьма, нарушаемая лишь редкими лучами света из щелей в палубе. Воздух был густым и спертым, пах немытыми телами, рвотой и страхом. Хуже вони и крыс были лишь руки других беглецов — таких же отчаявшихся, но оттого еще более опасных. Они так и норовили проверить карманы соседа, а в их затуманенных голодом и отчаянием глазах читалась готовность на все. Или это уже его собственный страх туманил рассудок, рисуя чудовищ в каждом углу?

***

В Марселе его никто не ждал. Завидев чужака с диковинным акцентом и испуганными глазами, хозяин ночлежки в самом грязном квартале у порта запросил за ночь тройную цену, все что оставалось Дамиано, стиснув зубы, отдать. На вокзале, оглушенный грохотом паровозов и непривычной речью, он отдал почти все свои деньги за билет до Парижа. Его корявый,недоученный французский, над которым он так смеялся с отцом, теперь вызывал лишь горькое сожаление и стыд. Вагон третьего класса оглушил его с новой, незнакомой силой. Крики, плач детей, гортанные ругательства на разных языках, едкий запах пота, чеснока и дешевого табака. Прижав к груди не деньги, а последний, зачерствевший сверток с хлебом — всю его еду, все его состояние, — он съежился на деревянной скамье. В толпе таких же, как он, боязливых, затравленных беглецов, он был совершенно одинок.