Привкус яда на губах

Запах, тяжёлый, въедался, точно табак в лёгкие курящего, в желтоватые потрёпанные обои с когда-то цветочным узором — теперь лишь его отголоском. Может быть, даже отголоском прошлого этой одутловатой женщины с маленькими, бегающими, как у крысы, глазами, да и, по правде говоря, сама она на неё чем-то смахивала. Был ли виной скверный характер тётки её скупости и мелочности, или это всё нищета подсовывала пороки, словно меняла кусок хлеба на доброту? Как бы то ни было, этого Мари не знала, как не знала и того, как можно так испортить простой овощной суп... Тот, постояв уже какое-то время, покрылся плёнкой; задеть её ложкой — и она соберётся складками или морщинами, какими наполнены люди достопочтенного возраста. Девочка отводит взгляд к окну, но и там видна лишь серость, которая, кажется, присуща здесь всем существам — и мёртвым, и тем, кто скорее пытается существовать, чем жить. Окна с облезлыми рамами, и старуха, которая вечно смотрит в одну точку, похожая на старую позабытую картину. Впрочем, на памяти эльзаски, никто не проверял правдивость этой теории, да и сама девчонка редко выходила из квартиры. Это было правило, которое нельзя нарушать, если, конечно, не хочешь остаться без порции ароматных тёткиных изысков. От стенки к стенке были натянуты бельевые верёвки, и сейчас посредине красовалось пятно, кровавое и застывшее: это был цвет уже мёртвой крови, человек, нанёсший удар, и сам давно сгинул... Многие вещи приходят на ум, когда ты днями напролёт живёшь в этом скучном здании, кишащем лишь призраками и злыми тенями. Да и март, как назло, был таким холодным, что даже бабочка, прилетев в эти окрестности, просто окоченела, не успев раскрыть свои яркие крылышки. — Всё нос воротишь да ворон считаешь, — голос вкрадчивый, словно сухие крысиные лапки, пробежал по пространству, как по бумаге. — Вся в мать, такая же... И погляди-ка, где она теперь, а? — Моя мать вернётся за мной! — девочка, подняв подбородок, не ожидая от себя самой, почти выкрикнула. — Вернётся она, конечно, — женщина причитала, и, кажется, Мари уже знала, о чём речь пойдёт дальше. — Мать твоя, дура, выскочила замуж за этого... учителя. Грезил всю жизнь о какой-то свободе. Немцы, французы — всё одно! Казалось, слова текли рекой, словно прокручивалась плёнка; сценарий всегда оставался один, и под это монотонное звучание девочка, тяжело вздохнув, продолжила свои попытки осилить совершенно безвкусный бульон с примесью жира от какой-то кости. — А она-то, нет чтобы бежать от такого мужа! Она от него ещё и родила... — острый прищур кинжалом прошёлся по тонкой спинке. — Несносная, вредная девчонка, обираешь меня по крошкам, глаза б мои тебя не видели!

***

Альба любила рассуждать на тему никчёмности всей семьи Эльзасс, начиная с самого Огюста Дебюсси, по совместительству её двоюродного брата, умершего таким же романтичным путём, что и родители девицы. Однако питала уважение к покойной Одиль-Маргерит Лоран-Дебюсси, которая чудом семейного древа являлась как прапрабабкой Мари, так и бабкой самой Альбы. В лучшие годы та была её любимицей. И в память о старушке та приютила бедное дитя. Если, конечно, не брать в расчёт тех денег, что скромно ютились в чемоданчике вместе с платьями, а потом по случайной неосторожности были потрачены на нужды, касающиеся нисколько Мари, сколько Альбы. Она прожила незаурядную жизнь, с повторяющейся изо дня в день рутиной, с тех самых пор, как ушла от мужа, застукав его за изменой. И её незаживающие трещины на костяшках между пальцами, экзема и ревматизм, мешающийся с кучей других болезней, коих названия, быть может, не были раскрыты ещё учёными в те тяжёлые времена. Работа прачкой тогда была сравнима, может быть, и с самой каторгой. Внутри с утра пораньше гудят котлы, пар тяжёлый и влажный, будто уличная псина облизала твоё лицо, да и запах от некоторых лоскутьев, именуемых одеждой, исходит такой же. Чаны с ледяной водой, куда замачивается бельё, от щёлока кожу стягивает, она становится сухой и белой. Снова горячий воздух от кипящего медного котла. Стирка — и мыльная пена забивается в каждую ранку. Полоскание — и руки немеют от холода. Выжимание — и конечности дрожат. Сушка — и дальше всё зависит от погоды снаружи этого адова места. Глажка — и твоя спина, погоди, неужели ты её ещё чувствуешь? А потом тёмная, длинная дорога домой, где из всей присущей ему серости тебя ожидает вредное, голодное и вечно недовольное чадо. Несчастные остатки супа и заслуженный сон, кровать, и темнота проглатывает тебя с головой. Впрочем, лишь малый намёк на утро даёт скупой проблеск света из того самого крохотного окошка. Глухой удар босых ног о половицы, скрипучий вздох. Мари лежит на диване, косточки сливаются с пружинами, одеяло почти полностью скрывает девчонку, оставляя лишь непослушные локоны волнами пластаться по подушке, прикрытые, спрятанные за ними глаза. Вся утренняя суета, кашель, шарканье, проклятья — всё это разом стихает, стоит дверце закрыться. Лишь немного погодя слышен удар входной двери внизу, верный знак того, что тётки не будет ещё целую уйму времени. Первые минуты девочка просто лежит, пялясь в потолок. Трещины. Но нет, вы ошибаетесь, если думаете, что это просто дефект штукатурного слоя, возникший вследствие естественной усадки здания или банальной усталости материала. Каждая из них имеет свою собственную жизнь и раскрывается совершенно по-другому, если, например, проснуться с другого края дивана. Трещина-цветок, и она же трещина-балерина. Недалеко от неё был клевер, который с лёгкостью превращался в разбитое сердце. Ехидная ухмылка, трещина, глумливо задранная к самому углу, смеющаяся над тобой. Поворот головы. Дуга становится нижней и трагически опускается уголками вниз. Немая, терпеливая, знакомая. Грусть, проевшая эти стены. Греческая трагедия в штукатурке. Только глаз всегда оставался пугающе неизменным. Миндалевидная трещина, глубокая, словно прорезанная тупым ножом, — он не желал быть ничем иным. Иногда его взор устремляется в тебя, проедая дыру, считывая каждое твоё движение и дыхание, иногда — просто молчаливо разглядывая, наблюдая. Может быть, от скуки? От тоски? А может, это наша юная героиня потихоньку сходит с ума. Так или иначе она знала все эти настенные шрамы так точно, как картограф знал расположение рек и озёр на карте. Наконец жар от печи расходится, и девочка выскальзывает из плена одеял и глупых фантазий. Ножки скользят по ледяным доскам, девочка поспешно умывается, а затем вглядывается в отражение старого зеркала. Оттуда выглядывает худущая и растрёпанная девица. Мари показывает ей язык и отворачивается. Где-то на столе прячется ещё тёплый чай и ломоть хлеба, оставленный тёткой в качестве завтрака. На этом детское веселье не заканчивалось, ведь, пока тётки не было, был список, само собой разумеющихся дел Мари Эльзасс в собственном Птит-Рокетт гаргульи-надзирательницы Альбы. Ты не выйдешь отсюда. Вздох, не такой скрипучий, как у тётки, но она близка.

«Улица сожрёт тебя живьём, и не подавится. Я за тобой бегать не собираюсь, и так сил нет»

Вжик-вжик-вжик — растопыренные прутья веника царапают доски. Пыль поднимается в воздух, танцует в луче света, падает обратно.

«Где-то неподалёку наверняка стоит Собор Парижской Богоматери... Фасад, галерея королей, двадцать восемь каменных фигур. А над ними — роза...»

Хлюп — вода плещет через край таза. Мари трёт тарелку до рези в пальцах, мыло почти не пенится, а маленькие пузырики почти сразу лопаются.

«Однажды я выберусь из этой темницы... Вот только надо взять что-то с собой, не могу же я просто уйти?»

Цок-цок-цок — уголь стучит о чугун, искры в секунду взлетают в трубу. Лёгкая серая зола летит прямо в лицо, и девочка чихает.

«Интересно, здесь где-нибудь есть яблоки? Точно, должны быть, красные или зелёные. Где-нибудь на рынке, у уличных торговцев. Может быть, даже мочёные, как в Эльзасе, с гвоздикой и корицей. Может быть, даже печёные. В Париже ведь всё что угодно есть, и жареные каштаны, и горячие вафли, и...»

Тык. Вжух. Игла протыкает ткань и взлетает в воздух, нитка тянется. Ещё немного — и дырка будет успешно заделана.

«Так делала мама...»

Так проходит день. А в свободное время она может почитать. Она помнит строчки, заученные с отцом, всё ещё помнит. Иногда повторяет их. Иногда читает. Здесь мало что есть, кроме старого фолианта Библии в чёрном переплёте и молитвенника. Псалмы. Евангелия. Готические шрифты. Книжка захлопнулась. Но Альба приносила газеты на растопку, так что, прежде чем разорвать и разжечь, можно было узнать больше о тайнах жёлтой прессы Парижа.

ВОЗВРАЩЕНИЕ «БОГЕМЫ» В ОПЕРА-КОМИК

В пятницу на сцене Опера-Комик — долгожданное возвращение оперы Джакомо Пуччини «Богема». Публика принимала артистов овацией. Говорят, мадам М. в партии Мими была особенно трогательна. Цены на билеты — от 5 франков.

— О, это, должно быть, интересно, никогда не была в опере.

ТРАГИЧЕСКАЯ ГИБЕЛЬ ДЕТЕКТИВА В ЛА-ВИЛЛЕТ

В ночь на пятницу в ходе полицейской операции в Ла-Виллет погиб детектив Сюрте Насьональ. Преступник ликвидирован. На месте также обнаружено тело неизвестной женщины. Личность погибшей устанавливается. Подробности — на второй полосе. Похороны с воинскими почестями состоятся в понедельник.

— «Похороны с воинскими почестями состоятся в понедельник». Значит, детектива похоронят с флагами, с оркестром, с речами. А женщину? Кто похоронит её? Кроме прочего, Мари, пребывая в бесконечной уборке, находила и книги. Бульварные романы, видимо, Альба любила их раньше читать. Иначе как объяснить их таинственные появления на дне ящика или за подкладкой дивана? Не то чтобы они были неинтересными, по сравнению с глазом на потолке или кроваво-красным пятном на окне. Просто истории о том, как бедная, но в то же время необычайной красоты сиротка влюбляется в первого встречного, находит любовь и богатство, звучали совершенно глупо. Но иногда нужно верить во что-то глупое, чтобы не сойти с ума. Чтобы была хоть какая-то надежда двигаться дальше. Так говорил отец. Значит, когда-нибудь Мари купит себе сочное и хрустящее зелёное яблоко и будет есть его, гуляя по красивым улочкам Парижа. *** Насколько чиста перед законом дочь государственных преступников? Насколько долго продержится в заточении дочь бунтовщиков и вольнодумцев? Пожалуй, вопрос этот тревожил душу Альбы не меньше нашего. Viens, loin des catastrophes, Mêler sous nos berceaux Le frisson de tes strophes Au tremblement des eaux. Слова, такие знакомые, назойливой змейкой так и стремились проникнуть в мысли юной девицы, струясь навязчивым шепотком во снах и при каждом взоре в оконце. Вероятно, вы догадываетесь, к чему приводит долгосрочная сенсорная депривация в четырёх стенах с трещинами на потолке. И уж точно наверняка знаете, что будет, если сказать ребёнку «Нельзя». И вот наша героиня оказывается, по воле случая, за той самой тяжёлой дверью, звук которой глухо отзывался по утрам. Шаг во двор — и она уже на шаг ближе к свободе. Потому что пока картинка перед глазами мало чем отличается от того, что она видит каждый день. Всё такие же облупленные, с рыжими подтёками от ржавых водосточных труб, стены, окружающие тебя со всех сторон. Однако сейчас можно заметить кучу хлама в самом углу двора — его она не видела прежде из окна. Не так чётко. Там какие-то сломанные ящики, ржавое ведро без дна и битые горшки. Всё это потихоньку гниёт. Возможно, всё здесь на самом деле гниёт. Над головой прямоугольник неба. Ещё бледное и выцветшее. Если долго смотреть, то начинает кружиться голова. Бельевые верёвки раскачиваются, и чьи-то мокрые простыни хлопают, как паруса корабля. Что ж, тогда этот чёрный потрёпанный хромой кот с одним глазом будет пиратом. Кошек здесь много, так что наберётся целая банда. Но шум, далёкий уличный шум за аркой... Он манит, гипнотизирует, и наше юное дарование, увы, не в силах не поддаться, следует вперёд. Её встречает улица, кажется, именуемая Рампоно. Бельвиль, северо-восток Парижа. Рабочий квартал, небогатый, но живой. Улица неширокая, мощённая неровным булыжником. Лужи после мартовских дождей стоят подолгу, так что немудрено встретить в них различные виды мусора. Дома в три-пять этажей наполняют улицу. Бледная серая, местами желтоватая, а местами её и вовсе нет. Друг на друга непохожие. Особенно первые этажи — лавки и мастерские с деревянными ставнями и узорчатыми вывесками. Если поднять взгляд чуть выше, можно увидеть жилые этажи с узкими балкончиками (девочка мечтательно вздыхает, глядя на них). Перила кованые, с завитками, пусть и некоторые из них проржавели. Ящики с зеленью, бельё, клетки с птицами. Запахи самые обыденные здесь. Угольный дым и конский навоз мешаются с ароматом свежего хлеба и жареного лука. Какой-то бродяга спит прямо на тротуаре, и две женщины бранятся так громко, что Мари невольно засматривается. Взгляды встречаются — и она отворачивается, прошмыгивая мимо. Итак, улицы сменяются одна за другой. Постепенно меняются и вывески. Меняется запах. Кажется, это чеснок и томаты, и запах сыра, определённо точно. Может быть, если бы девочка хоть немного понимала, куда бредёт (а брела она туда, где больше народу), она бы поняла куда раньше, что оказалась в итальянском квартале. Она замечает, что речь вокруг другая. Французский отступает, уступая место итальянскому — быстрому, певучему, с раскатистыми «р» и открытыми гласными. Мари не понимает слов, но понимает интонации и жесты, коими, насколько ей известно из тёткиных рассказов, наполнена вся итальянская натура. Улица, на которую она входит, — одна из тех, что ответвляются от рю де Ла-Виллет или рю Рике, с двумя рядами домов, смыкающихся так близко, что верхние этажи почти целуются. Дома мало отличаются, разве что цветов становится больше. И бельё, о чудесные бельевые верёвки! Наконец! Яркие красные юбки и платья с вышивкой. Это уже не просто пиратское судно, это настоящее королевское знамя! Всё такое чужое и незнакомое, что она уже не может отвести взгляда. Девичьи глазки, хлопая ресницами, словно камера с фотоплёнкой, пытаются запечатлеть каждый кусочек. Уличный алтарь в нише дома: статуэтка Мадонны, увитая гирляндой из бумажных цветов, перед ней — лампадка и пара увядших роз. Какая-то старуха крестится, проходя мимо, и бормочет молитву на итальянском. Неподалёку сверху, из окна четвёртого этажа, женщина выливает воду из таза, едва не задев прохожего, который отскакивает с проклятием, и Мари не сдерживает улыбки. Фонтан в центре маленькой площади — каменная чаша с облупленным бортиком. Уже вечереет. В окнах зажигаются огни, точно звёзды в небе, — жёлтые, масляные, дрожащие. И кажется, становится лишь уютнее. Приближение ночи совсем не пугает. Но это только до тех пор, пока холодок не кусает тонкие плечи, а желудок не сводит от бесчисленного множества вкусных ароматных запахов и обилия еды. Надо же, и как она вообще очутилась на рынке... Это похоже на что-то сказочное, что-то совершённо невозможное. Ведь здесь есть абсолютно всё, о чём она даже не мечтала последние пару месяцев. Гора артишоков — зелёные, с фиолетовым отливом, сложены пирамидой. Связки сушёных помидоров, красных, сморщенных, нанизанных на бечёвку. Оливки в деревянных кадках — чёрные, зелёные, сморщенные маслины в масле, которое поблёскивает на свету. Кроличьи тушки, подвешенные за лапки. Сыры — целые головки пармезана, моцарелла в ведёрках с водой, рикотта в плетёных корзинках. Хлеб — высокие круглые буханки с хрустящей коркой, фокачча с розмарином и крупной солью. И яблоки. Да, именно яблоки. Они лежат у старого торговца, красные, зелёные, блестящие, одно к одному. Рот наполняется слюной мгновенно. Всего одно яблочко... Сколько оно стоит? Взгляд проходится вокруг, она останавливается на мальчишке, и он совершенно точно не выглядит как тот, у кого есть деньги. Наверняка он даже не старше её. Худой, смуглый, с копной волнистых волос, падающих на глаза. Одет он бедно, но и не в лохмотья, скорее просто с чужого плеча. Впрочем, ей ли не знать. Вернёмся к главному: он стоит у прилавка, рассматривая товар, — о нет, не голодными глазами Мари, он глядит так, точно выбирает. Его взгляд невинен и скучающ. Она следит за его движением. У соседнего прилавка мужчина, хорошо одетый, явно лучше их двоих, вместе взятых. Тёмное пальто и чудная шляпа-котелок. Мужчина так увлечённо о чём-то дискутирует (Мари с трудом разбирает смысл слов), активно жестикулируя. Пальцы мальчишки легко скользят по ткани. Движение — одно, слитное, как взмах крыла. Кошелёк исчезает в его рукаве. Он отходит от прилавка, неторопливо, лениво, зевает, потягивается — и исчезает в толпе. Мари моргает. Она только что стала свидетельницей преступления...

«Воровать неправильно. Это грех и стыд. Мы не воры. Мы честные люди, Мари. Лучше голод, чем бесчестье.»

Голос отца отзывался в голове так звонко и отчётливо, что, может быть, она готова была забыть о голоде ненадолго. Но ведь тот мальчишка взял у богатого. Наверняка он даже не заметит пропажу. И этот мальчишка купит себе яблок.

«Он будет есть яблоки, пока я глотаю слюни.»

Запретный плод сладок. И, я клянусь, дорогой мой читатель, сам Мефистофель склонился в тот момент над нашей юной Мари, шепча коварные речи.

«Разве не отец учил, что все равны? Что бедные не должны голодать, пока богатые...»

Она одёргивает себя. Не бери чужого — ни у бедного, ни у богатого. Но живот сводит. Запахи сводят её с ума. Она уже в этой толпе. Пальцы дрожат, от голода или от холода. Какая уже разница? Кто-то её задевает, и она цепляется за мужчину. Невесомо, тут же отскакивая. Но мужчина оборачивается. И теперь Мари чувствует лишь винный перегар, мешающийся с потом. Тошнота подступает к горлу, а за ней мелкими лапками цепляется страх. — Tinta, scostumata. Manco tò parti ti ’mparò ca un si rubba. — Его пальцы, толстые и влажные, сжимают хрупкое запястье до боли. — Lo sai dove vai a finire? Dintr'a Vicaria. Come una buttana di strada. Громкий голос с лёгкой хрипотцой разносится по улочке, и люди начинают оборачиваться. — Monsieur, s’il vous plaît, lâchez-moi! — она выкрикивает, совершенно не разбирая чужой речи, отчаянно пытается вырваться. — Je n’ai... Je n’ai rien fait! Лицо смутьяна сменяет удивление осознанием, и голос становится тише, хотя хватка, казалось, лишь укрепляется. — Ah, tu parles français... — глаза девочки бегают в поисках хоть какого-то выхода, его глаза тем временем жадно оценивают каждый сантиметр детской плоти, словно она одна из той горстки яблок. — Eh bien, peut-être qu’on peut s’arranger sans la police, hein? T’es une fille intelligente, je vois ça. Tu sais comment on peut arranger les choses? — мерзкий шёпот становится всё ближе, девочка поджимает губы, лань, загнанная в угол, — ну почему она не послушала тётку? — Un petit service. Sois gentille avec moi... et je te laisse partir avec ce que t’as volé, et même plus. Personne ne saura rien. Липкие, мерзкие лапы тянутся к крохотному личику девочки, и она подаётся назад всем тельцем, насколько это возможно. Ну почему всем плевать! — Lassala stari, ubriacone! — звонкий, раскатистый голосок пробегает по кварталу. — A tò età, vai appressu a 'na picciotta?! Vattinni, va'! O chiamo i Carabinieri! Мальчишка, тот самый, что совсем недавно украл кошель, кричит, лёгкая хрипотца просачивается, но он успевает ударить отродье по руке и обратить на них взор всего народа, точно гром среди ясного неба. В ту же секунду он перехватывает её ладонь, вплетая пальцы, и ловко утягивает сквозь прохожих. — Fatti li cunti cu Diu, picciriddu! — это последнее, что слышала Мари, еле поспевающая за незнакомцем, и, стоило полагать, эта фраза не предвещала ничего хорошего.

***

Ноги заплетаются, перед глазами только спина мальчишки и его тёмные кудри. Сколько можно бежать? Они сворачивают в переулок, второй, третий, какая-то мокрая тряпка прилетает по лицу — потому что откуда ей было знать, что здесь нужно пригнуться? Снова куча запахов, и, честно, их она предпочла бы не чувствовать, крик кошки, снова поворот. Он останавливается лишь в какой-то подворотне. Отпускает локоть, и она, облокачиваясь о стену, пытается восстановить дыхание, уперев руки в колени. Он тоже тяжело дышит, но выпрямляется быстрее. Что ж, наверное, ему не впервой. — Ты что, совсем глупая? — он выдыхает, и его слова с ужаснейшим акцентом вылетают так быстро, что Мари с трудом успевает их разобрать. — Зачем ты вообще к нему полезла? Одна, ночью, да ты даже воровать не умеешь! Он хмыкает и снова обращает взор к ней, оценивая. — Ты не местная, — утверждение, не вопрос. — Откуда ты? — Откуда тебе знать, что я не местная? — девочка фыркает, сейчас она такая потрёпанная, что, может, отдалённо напоминает ощетинившегося ёжика. — Ты что, немка? — Её бледная кожа и «северное» лицо и так многое говорили, но акцент... Её «р» глубже, нежели у парижан, да и, признаться, здесь такое произношение редкость для уха. — Что?.. Я не немка, ясно? — Мари вспыхивает, иголки летят в разные стороны. — Я из Эльзаса. Это французская земля. Я француженка! Понятно? Мальчик поднимает руки в примирительном жесте, невольно тихий смешок срывается с губ. — Ладно, ладно! Я понял, что ты... француженка. — он помолчал немного и, отталкиваясь от стены, вдруг произнёс: — Как тебя звать-то? Она заколебалась. В порыве злости она выплеснула уже то, что беженка, так что, наверное, бояться назвать своё имя мальчишке с плохим французским не так уж и страшно? — Мари. — Хорошо, Мари, — он скрестил руки на груди. — И где же ты живёшь? — Улица Рампоно, дом 17, — она отводит взгляд. — Я не знаю, как туда добраться... Он забавно сдувает кудри, выказывая своё безразличие. — О, это далеко, и уже темно, — он раздражённо вздыхает, недовольно цокая. — Minchia, не надо было тебя спасать! Он долго молчал, слишком долго. Мари, вероятно, успела насчитать уже тысячу звёзд, как вдруг его голос разрезал воздух: — Ладно. Идём. И он потянулся, чтобы схватить её запястье, прежде чем девчонка отскочила как ошпаренная, вжимаясь в стенку сильнее. — Нет, погоди! — казалось, слова вылетели прежде, чем она успела подумать, и потому она резко замолчала, придумывая, что сказать. — Ты... А... Как твоё имя? Он закатил глаза вновь и ответил с явной неохотой, окидывая её таким взглядом, словно она полная дура. — Дамиано. — Да-ми-а-но. — Она произнесла его имя по слогам, пробуя на вкус. Оно было чужим, непривычным, с этими растянутыми гласными. Мальчик явно хотел побыстрее закончить этот цирк, пока девчонка безуспешно пыталась тянуть время. — Всё, идём. — Он подался вперёд, но запястье девочки снова ускользнуло. — Куда? Дамиано снова прошёлся по ней взглядом и выпрямился, тяжело вздыхая. А потом вдруг просто протянул ей свою раскрытую ладонь. — Ты что, мне не веришь? — он говорил это с таким недоумением, как будто был ей братом, а не уличным воришкой. — Ну, или ты можешь остаться здесь. Немного холодно, немного темно, зато кошек здесь уйма! Он всплеснул руками по сторонам, и маленькие глазки-фонарики в подтверждение засветились из темноты. Мари колебалась...