Бесконечное лето: Танец игрока

Прошло ещё немного времени. Разговоры в корпусе стихли, Лена ушла в медпункт, Шурик возился со своими рюкзаками. Санёк отошёл в сторону, туда, где тёмные стены старого корпуса скрывали его от чужих глаз. Он достал сигарету. Прикурил. Стал вполоборота, опершись спиной о холодный кирпич, и задымил, выпуская струи в ночное небо. Звёзды горели неподвижно, как нарисованные. Ему было всё равно. Санёк (вслух): — Так, — подумал вслух, едва шевеля губами. — Много инфы я добыл. И что мне с этим делать? Эх… Он затянулся глубже. Дым обжёг горло. Хорошо хоть что-то чувствовать. Взгляд ушёл в небо. Но мысли крутились совсем не о звёздах. Санёк (вслух): — Мда… до чего я докатился, — прошептал он. — Неужели я таким всегда был? С самого начала? Он закрыл глаза, и перед внутренним взором поплыло прошлое. Он вспомнил. Себя маленького. Посреди двора, где другие дети играли в песочнице, он сидел у кустов. И смотрел. Ждал. Ему нравилось, когда птица падала с ветки после его камня. Когда мышь переставала дышать под его ладонью. Он не пугался. Он чувствовал… что-то. Горячее. Приятное. Это не была жестокость ради жестокости. Это было что-то более глубокое. Врождённое. То, что он научился прятать, но никогда не смог искоренить. Санёк открыл глаза. Выдохнул. Санёк (вслух): — Я всегда считал себя садистом, — глухо произнёс он. — Мне нравится жестокость. В юности я убивал птиц, мышей… с особой страстью. Он улыбнулся. Но не весело. Скорее — с отвращением к самому себе. Санёк (вслух): — Но я никогда не показывал себя настоящего. До сих пор. Он подумал о Лене. О том, как она смотрит на него с любовью. Если бы она знала, что у него внутри… что он может быть хуже того Семёна, которого они убили. От этой мысли стало не по себе. Даже немного жутко. Он докурил, потушил окурок о кирпич, но новую доставать не стал. Просто стоял, глядя в ночь. Санёк (вслух): — Всю свою жизнь я жил один. Держался один. Я гордился тем, что я одиночка. И я был счастлив, — он повторил это почти механически, словно старую мантру. — В отличие от многих других одиночек — они самокопанием и страданиями занимаются. Не умеют они жить одиночками. Только я мог. Пауза. Санёк (вслух): — Мог? Слово повисло в воздухе. Санёк нахмурился. Его пальцы, державшие пустую пачку сигарет, подёргивались мелкой дрожью. Санёк (вслух): — Меня уже достала Лена, Шурик и всё это… — бросил он в пустоту. — Может, и правда попробовать вернуться? Или остаться? Он не знал. Он, который всегда всё просчитывал, вдруг понял, что стоит перед пропастью, в которой нет формул, нет логики. Санёк (вслух): — Что меня останавливает? — прошептал он. — Или я перестал быть счастливым один? Он провёл рукой по лицу. Устало. Сильно. Санёк (вслух): — Вопрос, на который я не смогу ответить сам себе. Он стоял неподвижно долго. Минуту. Пять. Десять. Его лицо в полумраке казалось каменным. Но внутри, где-то глубоко, там, где прятался настоящий он — тот, кто убивал птиц и улыбался, — там сейчас была пустота. Не страх. Не грусть. Просто… пустота. Когда шаги за спиной стихли (кто-то из своих прошёл, но не стал беспокоить), Санёк наконец выдохнул, убрал пачку в карман и пошёл обратно в корпус. Он не нашёл ответа. Но понял одно: назад дороги нет. По крайней мере, пока он сам не решит, кто он теперь.