Дневник наблюдений: Практика драконологии для начинающих

Шторм бушевал – он пытался стереть побережье Гланимора с лица Архея, превращая грозные скалы в крошево, а человеческие жизни – в пыль. Ледяной ветер, пропитанный солью и яростью проснувшейся бездны, наотмашь хлестал Эграсселя по лицу. Тяжелые дождевые капли кололи подобно тысячам мелких хрустальных игл, пытаясь выбить из эльфа оцепенение, заставить его очнуться, прийти в себя. Там, в беснующейся серой пене, исчез Дейв. Море поглотило его стремительно и равнодушно, сомкнув свои тяжелые хрустальные челюсти над каштановыми кудрями. «Что делать? Боги, что же делать?!» Эграссель сделал отчаянный шаг к самому краю скалистого обрыва, но пальцы судорожно вцепились в мокрый воротник плаща. Броситься следом в клокочущую пучину было бы чистым самоубийством! Умел бы он плавать, может, и достал бы хотя бы тело, но он не умел... Если он прыгнет сейчас, море просто заберет еще одну жизнь, не вернув первую. Осознание собственного абсолютного и такого жалкого бессилия сдавило горло петлей. Он ничем не мог помочь. Стоял на краю бездны, беспомощный и бесполезный, пока его единственный в данный момент друг тонул в ледяных объятиях океана. В голове царило месиво, куда более страшное, чем то, что творилось сейчас на воде. Мысли метались, сталкивались и рассыпались искрами паники, не давая зацепиться ни за одно логическое решение. Но среди этого хаос промелькнула одна светлая мысль. Лололошка. Дракон. Последнее великое чудо древности, скрытое от глаз всего мира! Лололошка умел летать. Его огромные перепончатые крылья могли резать этот шторм, а с высоты намного проще заметить Дейва, если он смог всплыть. Так есть шанс его заметить и помочь. Но существовал один крошечный нюанс… Дракон был в Гохледдоле. Но вдруг… Вдруг есть хоть один маленький шанс, что он здесь, в Гланиморе? Ведь была же причина, по которой дракон так долго не покидал эти морские пещеры! Эграссель рванул прочь от обрыва, направляясь к скальным грядам. Его ноги противно тонули в мокром тяжелом песке, который мгновенно забивался в сапоги, превращая их в пудовые гири. Он бежал, спотыкался о скользкие плети ламинарий, падал ничком на камни… Грязь и песок были повсюду – на его бледной коже, в запутавшихся светлых волосах, под ногтями, во рту. В любой другой ситуации он бы умер от брезгливости, но сейчас он не мог думать вообще ни о чем, кроме Дейва. Нужная пещера показалась впереди темным разинутым зевом. – Лололошка!!! – Прохрипел он, надрывая горло так, что в груди разлился горячий пожар. – Ло! Ло, ты здесь?! ЛО! Изломанный голос жалким эхом полетел вглубь каменного мешка, дробясь о мокрые сталагмиты и возвращаясь обратно искаженным шепотом. Эльф пробежал вперед, всматриваясь в темноту, надеясь уловить хоть один отблеск обсидиановой чешуи, услышать хотя бы тихое урчание. Ничего. Ни малейшего следа дракона. Пустота. Отчаянный всхлип сорвался с губ Эграсселя. Силы мгновенно оставили его тело, превратив мышцы в свинец, и он рухнул прямо на мокрый каменный пол. Горячие слезы хлынули из глаз, мгновенно смешиваясь с грязью и песком на лице. Ну почему? Почему именно сейчас? Почему так! Почему судьба играет с ним в эту жестокую игру, где все его ходы ведут в тупик? Возвращаться в Гохледдол за помощью было колоссальной потерей времени… Да и Эграссель чисто физически не мог заставить себя покинуть это побережье, которое только что забрало его друга. Друга, который, возможно, все еще боролся там, в море, цепляясь за жизнь своими сильными руками. Эльф сжался в комок, уткнувшись лицом в колени. Воистину, бессилие – самое страшное и унизительное чувство на свете. Особенно когда от твоей слабости зависит чья-то жизнь. «Мама… Мамочка…» Вспомнился отец. Уж он-то никогда не сдавался, даже перед лицом смерти. Даже проиграв, он отказался признать поражение – заперся в своей крепости из колб и реактивов, поставив на кон собственный разум, лишь бы вернуть утраченное, бросить вызов необратимости времени. Его отец боролся с законами природы ради близких… А он? Трус. Безвольный никчемный трус, который трясся признаться, что косичку заплел, что говорить о том, чтобы спасти кому-то жизнь! Он сбежал от собственной неловкости, спрятался за описанием дракона, а теперь… Он просто сидит в пустой пещере и размазывает грязь по лицу. Рыдания сотрясали его хрупкое тело. Звуки шторма снаружи доносились приглушенно, словно через толщу стен, но внутри Эграсселя бушевала своя собственная разрушительная буря. – Почему? – прошептал он в пустоту, срываясь на хрип. – За что вы забираете всех у меня?.. Казалось, богам Архея доставляло особое удовольствие лишать его всего, что было ему дорого. Мама ушла первой. Отец превратился в призрак, одержимый безумной идеей. Друзья отвернулись. А теперь Дейв… Вот уж точно настоящий ураган. Внезапно появился, перевернул все и исчез… В этом скорбном списке не хватало только Лололошки! И того сейчас нет рядом... Некому было накрыть его своим тяжелым крылом, защищая от сквозняков и кошмаров. Шли минуты. Может, даже часы. Шторм снаружи постепенно терял свою первобытную ярость, но для Эграсселя мир уже остановился, застыв в холодном безмолвии вечности. Обнимая себя за колени, эльф медленно раскачивался из стороны в сторону, вторя мерному шуму прибоя, и бессмысленно смотрел в одну точку на темной стене пещеры, где робко угасали последние блики уходящего дня. Пока не стемнело. Пока вместе с густой синей тьмой у самого входа не появился силуэт. Человек. Он стоял, тяжело прислонившись к скалистому косяку – обнаженный, дрожащий всем телом, мокрый. Вода стекала с его каштановых кудрей на бледные плечи, а темные глаза, казалось, тускло светились в полумраке. «Дейв... Живой...» Говорить не было сил... В груди эльфа что-то болезненно расширилось, мешая дышать. Горло сдавило спазмом, и он до боли прикусил губу, изо всех сил стараясь снова не разрыдаться прямо здесь, на глазах у этого чудом спасшегося безумца. Механически повинуясь инстинкту заботы, Эграссель поднялся на ватные ноги. Он подошел к Дейву, настойчиво увлек его в глубь пещеры и усадил на свое теплое место. Дрожащими руками эльф развернул сухое шерстяное одеяло, бережно укутал в него плечи человека и принялся за костер. Пальцы плохо слушались, кремний скользил, но вскоре искры все же вгрызлись в сухую ламинарию. Крошечный огонек робко лизнул водоросли, а затем разгорелся, наполняя пещеру горьким йодистым дымом и дрожащим спасительным янтарным теплом. Эграсселю было все равно, кто перед ним – призрак, плод его собственной больной и измученной недосыпом фантазии или настоящий дышащий Дейв. О нем нужно было позаботиться – согреть, накормить, уберечь от ледяного дыхания ночи. Только так эльф мог успокоить себя и заглушить ту удушающую вину, что еще минуту назад грызла его изнутри. Он вытащил из сумки нож и скромные припасы. Рыбу в такую погоду не половить, так что придется кормить горе-русалку овощами и грибами с костра. Эграссель насадил их на деревянные прутики, бережно подкоптил их над пламенем костра. Запах печеной еды медленно поплыл по пещере, вытесняя запах сырости. Когда эльф протянул Дейву первую теплую палочку, человек поднял на него взгляд. – З-з-зл-л-ишь-ся? – Тихо спросил Дейв, с трудом перебарывая крупную дрожь. Эграссель молча покачал головой. Злился ли он на самом деле? Наверное, да. Внутри него все еще клокотала ярость – на безрассудство этого парня, на его глупую и совершенно неоправданную смелость, на то, что сам он едва не умер от ужаса на этом проклятом берегу. Но он никогда не признается в этом. Главное, что авантюризм человека не завел того в могилу на морском дне. Пока Дейв, согреваясь, медленно ел горячую пищу, Эграссель отодвинулся к краю огненного круга. Он достал свой дневник, открыл его на новой странице и, слушая треск прогорающих водорослей, принялся быстро выводить аккуратные строки.

Запись 16. Ценность жизни

«Дорогой дневник… Я довольно рано узнал, что смерть всегда где-то рядом с нами, и сегодня я едва не столкнулся с ней снова. Наверное, я не боюсь встретить свою смерть как таковой. Как бы это самонадеянно не звучало, но все мы смертны. Горе лишь в том, что смертны внезапно.

Смерть не остановить. Я боюсь, что она заберет кого-то… Отца, друзей, Лололошку… Жизнь дорога людьми, наполняющих ее, и я не хочу терять ценность своей. Смерть – это окончательная потеря, когда вместо части жизни остается только память.

Пока не наступила смерть – все поправимо.»

Окончив запись, Эграссель закрыл дневник и устало потер переносицу. Купание в ледяной штормовой воде не могло пройти бесследно. Очень скоро Дейв начал тяжело надрывно кашлять и непрерывно чихать, а тело нагрелось явно выше нормы – его лихорадило. Меньшее, что мог сделать сейчас Эграссель – это отложить свою гордость и согреть его собственным телом, как когда-то сам Дейв сделал для него в южном Мариборе. Эльф забрался под одеяло, прижимаясь к горячему боку человека. Было невыносимо жарко, тесно и жутко неудобно – Дейв был все таким же неподъемно тяжелым, его мощное плечо давило на грудь Эграсселя, мешая дышать. Но эльф терпел. Он счел это неудобство своим маленьким, но заслуженным наказанием. И все же, что-то чисто эльфийское, упрямое и гордое внутри него требовало показать человеку, как сильно его ранила эта безумная выходка. Неужели этот глупец совсем не думал о последствиях, когда бросался в клокочущую бездну? Утро встретило их ярким чистым солнцем. Едва Дейв открыл глаза, Эграссель устроил ему настоящий, придирчивый допрос о самочувствии. Попытка пристыдить человека за безрассудство быстро переросла себя. Человек и эльф поругались. – Ну и что в этом такого? – Дейв недоуменно развел руками. – Я же просто нырнул! – Ты нырнул в ШТОРМ! – Взбеленился Эграссель, вскакивая на ноги. – Дейв, я чуть с ума не сошел! Ты вообще думаешь головой?! – Ты сказал, что не злишься! – Нахмурил брови человек, упрямо глядя на него снизу-вверх. – Я НЕ ЗЛЮСЬ! – Сорвался на крик эльф, и его голос эхом разлетелся по сводам пещеры. – Я испугался за тебя! Ты у меня на глазах на несколько часов умер! – Ну не часов… – Дейв вдруг стушевался, отведя взгляд в сторону и неловко шмыгнув носом. – Стемнеть успело! – Отрезал Эграссель, сердито скрестив руки на груди и отворачиваясь к выходу из пещеры. – Ладно, прости! – Неохотно выдавил Дейв, признавая свою вину под тяжестью этого аргумента. – Но не надо реагировать так остро..! – Так… Остро? – Переспросил Эграссель, чувствуя, как внутри него все сжимается от горькой обиды. Эти слова задели его за живое. «Так остро» – словно его страх, его слезы на грязном песке, его крики в пустоту пещеры были лишь глупым капризом, излишней сентиментальностью, не стоящей внимания. Больше они не проронили ни слова. Они молча собрали лагерь, молча вышли к лошади, которая преданно ждала их у ручья. Дейв тяжело забрался на лошадь позади эльфа…. И до самого Гохледдола они ехали в полном молчании, которое тянулось между ними тяжелым шлейфом, не рассеиваясь даже под порывами прохладного ночного ветра. Утро в пути довольно быстро сменилось вечером. Когда впереди сквозь стволы деревьев уже начали робко проглядывать далекие огни Гохледдола, Эграссель принял внезапное решение. Натянув поводья, он круто свернул с натоптанной дороги, направляя скакуна на едва заметную, заросшую папоротником тропу. Лошадь недовольно фыркнула, но послушно пошла вперед, ведомая уверенной рукой хозяина в глубь чащи, которую эльф навещал лишь несколько раз в год. Вскоре лес расступился, являя им скрытую от посторонних глаз опушку. Здесь не было привычной лесной темноты. Местность буквально дышала потусторонним полусветом, будто само небо пролило на землю жидкое серебро. В прохладном воздухе, лениво покачиваясь и выписывая причудливые сонные спирали, кружились сотни светящихся бабочек. Их полупрозрачные крылья мерцали нежными оттенками лазури, лимонного золота и блеклого индиго. Они опускались на серебристые ковры мха, дремали на стеблях ночных цветов и поднимались вверх, к кронам старых ив, превращая их в живую память вечного покоя. – Красиво… – Дейв завороженно наблюдал за тем, как бабочки вальяжно порхают над полем, иногда присаживаясь на примятую росой траву. – Что это за место? – Эльфийское кладбище, – негромко отозвался Эграссель, чувствуя, как привычная, застарелая тоска мягко сжимает его сердце. – Кладбище? Зачем? Эграссель не ответил. Вместо этого он медленно протянул руку вперед, раскрыв ладонь и выпрямив указательный палец. Словно повинуясь беззвучному зову, одна из порхающих рядом бабочек – нежно-золотая – плавно опустилась на его палец. Ее крылышки едва заметно дрожали. – Здравствуй, мама… Ты все еще здесь? – Прошептал эльф, и в его горле снова встал удушливый ком. Крылья бабочки в ответ качнулись в ласковом безмолвном приветствии. – Извини, я в этот раз совсем не как положено… Обещаю, что на родительский день отчитаю молитвы трижды. Светящееся создание вспорхнуло с его пальца и мягко перелетело эльфу на голову, запутавшись в блеклых, растрепанных светлых прядях. Уши Эграсселя печально опустились. Внутри него вновь заворочалось привычное, едкое чувство вины. Он плохой сын. Ужасно плохой. Повинуясь внезапному, такому глупому порыву, он притащился сюда посреди ночи, да еще и привел с собой человека, не имея при себе обрядовых вещей. Наверное, именно из-за его нерадивости душа мамы до сих пор неспокойна, заперта на этой границе и не может уйти в следующую, лучшую жизнь. Эграссель осторожно повернул голову к Дейву, который стоял чуть поодаль, боясь сделать лишний шаг и нарушить хрупкое безмолвие этого места. – Мама, это Дейв… Мой друг… – Здравствуйте… – Неуверенно промямлил человек, неловко переминаясь с ноги на ногу. – Она понимает нас? Бабочка снялась с волос Эграсселя, сделала плавный полукруг и опустилась прямо на кучерявую макушку человека. Дейв замер, смешно скосив глаза вверх и боясь даже дышать. После нескольких секунд неотягощающей тишины золотистое создание сорвалось с его волос и улетело обратно к своим мерцающим братьям и сестрам, растворившись в светящемся облаке. – Ты хотел меня познакомить со своей мамой? – Тихо спросил Дейв, провожая ее взглядом. – Я хотел, чтобы ты посмотрел на тех, кого потеряли родные и близкие во время великой эпидемии… – Эграссель обнял себя руками, стараясь унять внутреннюю дрожь. – У душ всего два пути отсюда – переродиться или исчезнуть в забвении… Все, кто сейчас здесь остался, поддерживаются молитвами и памятью близких, набираясь сил для перерождения. – Это… Жестоко… – Человек отвел взгляд, на его лице отразилась тень глубокого, искреннего смятения. – У нас с тобой разные понимания о том, что такое смерть… – Эграссель посмотрел на него. – Порой души не могут переродиться десятилетиями… Это время, полное боли от потери, которую ты причиняешь себе сам, чтобы проводить душу другого. Каждую молитву ты отдаешь часть своей памяти, своего времени, чтобы дать им шанс вернуться. Казалось, слова наконец достигли цели, пробив глухую броню человеческого непонимания. Дейв заметно поник. Вся его былая упрямая уверенность испарилась, уступив место тяжелому осознанию того, какой именно разрушительный эффект возымела его безумная выходка. – У вашего… Захоронения… Особые ритуалы, да? – Глухо спросил шатен. – Да… Но для них обязательно нужно тело, вещь и тот, кто будет отмаливать. Без тела душа застревает в пустоте, не способная найти дорогу… Она просто медленно рассыпается в ничто. А бабочки – наш символ перерождения. Из земли через трансформацию в небо… – Ты расстроился, потому что боялся не найти мое тело? Эльф тяжело кивнул. – Ты хотел меня отмаливать? Но я же не эльф… – Ты мой друг, – просто ответил Эграссель, глядя ему прямо в глаза. Дейв замер. Он неловко заламывал пальцы в течение нескольких долгих секунд, обрабатывая услышанное. Его плечи опустились, а на лице отразилась такая глубокая и искренняя мука, какой Эграссель еще никогда не видел. – Прости… Я… Я правда не подумал, – сокрушенно выдохнул человек. – Ни над действиями, ни над словами… Я не хотел причинить тебе эту боль. – Я понимаю… Но теперь и ты понимаешь меня чуть больше, – Эграссель почувствовал, как тяжесть, давившая на его грудь все эти часы, наконец начинает отпускать, и наконец смог заставить себя улыбнуться спутнику. – Домой? – Домой, – подтвердил человек.