О невестах, первых поцелуях и всем остальном

На ветках слив еще не стаял снег,

Но алый цвет упрямо полыхает.

Душа моя и наяву, и в сне,

Как сливы цвет, любовью прорастает.

Она полна, как полная луна,

Как чаша из зеленого нефрита

Полна хмельного сладкого вина,

И вновь цела, на части не разбита.

"Нефритовая чаша" 玉碗, 灰鳥

      Пробуждение от накатывающего удовольствия было Ваньиню не в новинку, Цанцзэ, особенно, если бродил где-то всю ночь, часто так будил его по утрам. И лишь когда схлынула волна оглушительного жара, такого желанного, он вспомнил, что мужа рядом еще вечером не было. Но сейчас был: нависал над ним, сверкая голодными до глубинной жути глазами, облизывая губы, алые и влажные, притирался к бедрам горячим и истекающим влагой нефритовым стеблем, таким твердым, что впрямь показался каменным. Еще сонный разум уже предупреждал, что с таким хищником нельзя ни медлить, ни отталкивать, хотя вот сейчас было действительно немного страшно. Но Ваньинь поднял руки, нашаривая его ленту, неловко дернул, освобождая волосы, поерзал, показывая желание впустить своего сяньли.               — Пер-р-ревер-рнись, — прорычал Цанцзэ.               Пришлось подчиниться, хотя он хотел бы смотреть на него, но лучше было сейчас не перечить даже в такой малости. Тем более что Цанцзэ требовал не просто так. Даже такой: изнывающий от голода, соскучившийся и распаленный, — он собирался позаботиться в меру своих сил о супруге. Правда, ни первое, еще во сне, достижение сияющей вершины, ни пробуждение и осознание не смогли помочь Ваньиню подготовиться к тому, насколько остро он отреагирует на то, что бесстыдный кошак станет вытворять своим шершавым языком с его хризантемой, бубенцами и всеми прочими частями его тела, до которых тот дотягивался. Радовало лишь одно: еще перед отлетом в Цинхэ муж закончил испытания своих новых талисманов тишины и самолично вырезал их узорами по всем стенам их покоев, так что на хриплые вопли главы не сбежится вся Пристань… А больше он думать не мог.               То, что никто не заявился к нему хотя бы к обеду, Ваньиня не удивило: Цанцзэ вернулся с учениками, и уж Мао-Мао-то точно озаботился сообщить своему старшему товарищу Ли Жэньмину и командиру охраны Го Цюаню, что глава будет очень, очень сильно занят. Может быть, вообще до завтра. Но Цанцзэ был милостив и позволил ему перевести дух уже к вечеру. Ну, если точнее, то к глубокому вечеру. Или даже, скорее, к ночи. За весь день они вдвоем перекинулись едва ли парой слов, потому что им обоим было совсем не до разговоров, а теперь Цзян Чэн охрип, его губы были в столь плачевном состоянии, что он жестом потребовал от жестокого кошака залечить их хотя бы для того, чтобы он мог поесть без боли… Что ж, Цанцзэ ухмыльнулся, притянул его к себе и… вместо четверти сяоши в купальне они провели раза в три больше, и Чэн сорвал себе горло окончательно. Но после был нежно выкупан, высушен, одет в домашнее и под руку проведен в личную трапезную, где над накрытыми столами для них стояли талисманные купола, сохраняющие еду такой, какой ее на стол поставили. Цзян Чэн мысленно отметил: узнать, кто позаботился, и поблагодарить. Потом, как-нибудь. Пока что они с Цанцзэ набросились на пищу, словно два голодных зверя, не размениваясь ни на какие разговоры. Он сам говорить пока просто не мог, а муж явно был настолько голоден, что не контролировал проявлений истинной природы и очень характерно урчал и ворчал, уплетая едва тронутое огнем мясо, рыбу и все остальное.              К концу трапезы горло Ваньиня пришло в порядок, а Цанцзэ зримо подуспокоился и уже не светил нечеловеческим голодом в зрачках, так что, вернувшись в свои покои, они устроились на постели, укутавшись вместе в одно теплое, подбитое шелковой ватой, одеяло.               — Ну, хвастать успехами будешь? — запуская руки в волосы мужа, спросил Ваньинь.       — Мр-р-р… ур-р-р… завтр-р-ра! Погладь еще! Мр-р-р! Как же я скучал по твоим рукам, муж мой!               Цанцзэ растекся, словно бескостный, под его боком и весь аж вибрировал от громкого довольного мурлыканья с какими-то странными пристанываниями. Ваньинь сообразил: кошак настолько привык к постоянно доступным почесушкам и ласкам дома, что в Буцзинши должен был просто невероятно страдать от невозможности этого.               — Может, мне следовало тебя вычесать? — обеспокоился он.       — Мао-Мао вычесывал, так что шерсть в пор-р-рядке. Но меня никто не гладил! Не чесал за ушком! Не спал рядом!               Бедный сиротинушка! Столько горя в голосе, что аж в глазах защипало от сочувствия — и это при том, что они оба знали: в случае действительно большой нужды Цанцзэ был способен отбросить все личные чувства и работать. Но прямо сейчас кошак изволил ныть и ластиться, а Цзян Чэн должен был и хотел позволить ему выплеснуть эмоции и успокоиться. Серьезным разговорам придет время завтра.               — Ты даже не оборачивался и не перекапывал постель в гнездо ночами? — подлил он масла в огонь.       — Не-е-ет, что ты! Пока Хуайсан все еще не сообразил, что Маогуй и я — одно целое, хотя я удивлен. Или он уже все понял, но не показал? В общем, я не уверен и не могу утверждать. Но я слишком долго держал себя в когтях, А-Чэн. Мне нужно будет некоторое время пробыть в истинном облике, чтобы восстановить баланс.        — Значит, пробудешь. А-Ин… У меня есть новость. Хочу, чтобы ты узнал от меня первого.               Кошак приподнялся, вглядываясь в его лицо, но Ваньинь видел: ему уже в принципе не обязательно говорить что-то словами, Цанцзэ догадывается. Но он хотел сказать это! Глубоко вдохнув, он выдохнул шепотом:              — Сяо-Хэ в тягости.                Он не знал, чего ждать от Цанцзэ, каких чувств, и потому смотрел в его глаза так внимательно, как только мог. За столько лет рядом он изучил его до малейшего движения брови, подвижное лицо всегда открыто выражало все эмоции, но Ваньинь хорошо знал, что это будут лишь те эмоции, которые кошак захочет показать. В последний год он старался делать так, чтобы тот хотел быть с ним искренним. Добиться этого было относительно просто: быть с ним искренним самому. Просто… только не для него. Он прошел долгий и тернистый путь к своему умению открываться перед Цанцзэ, начавшийся с того момента, как он подобрал раненого котенка сяньли. Очень долгий и очень сложный, но результат стоил того. Его счастье стоило того. Открытость Цанцзэ перед ним стоила всего, даже еще больших испытаний, но хорошо, что они не понадобились.       В глазах мужа метались тени: ревность и собственничество, которые Ваньинь знал так же хорошо, как свои. Но радость поднималась из их темной глубины, как золотая вода, и ее было больше.              — Завтра. Завтра я приду поприветствовать Цзян-гуйпин, как полагается, человеком, а потом в истинном виде. И ты будешь рядом со мной. Я… не уверен, как отреагирую на ее запах, — Цанцзэ опустил голову и уткнулся носом в его шею, прижимаясь еще крепче, стиснув пальцы так, что Ваньинь едва удержался от шипения: острые когти впились в кожу.        — Эй, посмотри на меня. Посмотри, А-Ин. Я верю в тебя, — он не стал отодвигаться, только принялся поглаживать затылок и за ухом. — Ты крепче небесного шелка, а шелковая нить может удержать крепче, чем сталь.        — Ты так сильно веришь в меня? — глухо пробурчал кошак в его плечо.       — Всегда верил. Что бы ни случалось, в какие бы приключения или злоключения ты ни встревал, я всегда знал, что невозможного для тебя нет. Потому так злился, когда отец говорил, что ты лучше понимаешь наш девиз. Потому что — ну какое «зная, что это невозможно», если ты просто не в курсе, что это невозможное бывает!              Цанцзэ хихикнул:              — Либо ты научился льстить, либо просто сильно меня переоцениваешь, баобэй.       — Разве? Лести от меня ты не дождешься, вот еще, баловать тебя! Довольно всех вокруг для этого. А переоценить тебя я не могу. Ты бесценен.              Кошак, и без того всегда теплый по природе, стал вовсе горячим, отказываясь покидать свое уютное убежище, только громко, безудержно затарахтел и обвился руками и ногами вокруг Ваньиня, будто не кот, а обезьяна. Пожалуй, если бы у него сейчас отрос хвост, он тоже обвивался бы, как лиана-душитель. Ваньинь был доволен. И, вопреки опасениям Цанцзэ, спокоен: завтра все будет, как должно.              

***

              Должные церемонии… Ну, не вышло их, и потом Ваньинь понял: о каких таких церемониях могла идти речь, если подобное не было свойственно ни одному, ни второй? Нет, оба могли, когда было нужно: на людях, для чужих глаз. Но между своими, в семье? А если не нужно, то зачем насиловать себя?       Так получилось и теперь. Они с Цанцзэ вошли во внутренний двор хоучжаофана, где в теплой беседке любовалась цветущими сливами Сяо-Хэ, и она, взвизгнув от восторга, вскочила и бросилась им навстречу, влетела в протянутые руки Цанцзэ:              — Дагэ! Ты наконец вернулся!              Вот и все церемонии. А какое у кошака стало лицо! Ваньинь стоял и наслаждался: мгновенная растерянность на нем почти тут же сменилась смесью изумления, радости и еще десятка трудноуловимых эмоций, но теней в его глазах больше не было, они вдруг засияли, словно внутри Цанцзэ родилось новое солнце или еще одно золотое ядро! Словно ему вдруг подарили весь мир и все его сокровища просто так, ничего не потребовав взамен. И как же осторожно и бережно он сжимал этот мир в своих объятиях, как яростно моргал, пытаясь загнать назад слезы, наполнившие глаза!               — А-Цзэ, все хорошо, — Ваньинь шагнул к ним и обнял — обоих, с жадностью окунаясь в ощущение, которого не понимал сейчас сам, и которое напомнило ему то пробуждение после их с Цанцзэ первой брачной ночи. Словно он стал целым, исцелился от незримо точившей изнутри болезни, от застарелой и привычной боли, на которую давно перестал обращать внимание, но заметил облегчение, когда ее не стало.              Потом уже, наблюдая, как огромный кот неистово ластится к хихикающей и старательно наглаживающей его Сяо-Хэ, Ваньинь понял: он действительно обрел цельность, действительно исцелилась еще одна трещина в его душе. Он сам не знал, сколько их там, подозревал, что еще не одна осталась, но со временем… с тем, как будут рождаться и расти его дети, с тем, как он будет стараться не совершать ошибок своих родителей, воспитывая их, эти старые трещины будут затягиваться. Как же иначе, если у него теперь, как в древних легендах, есть волшебные журавль и кот, словно помощники, ниспосланные небожителями герою, чтобы преодолеть все испытания и достичь райской персиковой рощи.