О невестах, первых поцелуях и всем остальном

Посадил орхидею, но полыни я не сажал. Родилась орхидея, рядом с ней родилась полынь. Неокрепшие корни так сплелись, что вместе растут. Вот и стебли и листья появились уже на свет. И душистые стебли, и пахучей травы листы С каждым днём, с каждой ночью набираются больше сил. Мне бы выполоть зелье — орхидею боюсь задеть. Мне б полить орхидею — напоить я боюсь полынь. Так мою орхидею не могу я полить водой. Так траву эту злую не могу я выдернуть вон. Я в раздумье: мне трудно одному решенье найти. Ты не знаешь ли, друг мой, как в несчастье моём мне быть? Бо Цзюйи «Спрашиваю у друга». Перевод Льва Эйдлина

      — Цзян Ваньинь!              Окрик заставил Цзян Чэна вздрогнуть и воровато осмотреться, но бежать было некуда. Только в озеро с мостков, пустить по воде весь многодневный труд швей и вышивальщиков, делавших его парадное ханьфу. Так что он обреченно прикрыл глаза и слушал, как приближаются необычайно тяжелые шаги, гораздо больше, чем голос, выдающие гнев идущего.       Мао Цанцзэ остановился в чжане, шумно выдохнул. В его горле клокотало рычание, а карие глаза сейчас наверняка полыхали расплавленным золотом в зрачках. Цзян Чэн не оборачивался, но и голову опустить себе не позволил, хотя хотелось, чего скрывать.               — Шиди. Пятая. Пятая кандидатка, с истерикой отказавшаяся от притязаний на место твоей жены. — Через паузу Цанцзэ хмыкнул: — Хотя, ладно, эту дуру даже не шицзе нашла, наверное, твои глубоко..уважаемые тетушки подослали. Но, шиди! Четыре первых были хороши. Шицзе не рассматривала бы тех, кто явно не пришелся бы тебе по нраву. Почему?              Цзян Чэн молчал. Что он мог сказать? Канитель с поисками будущей Госпожи Пристани Лотоса длилась уже пять лет, и он в самом деле умудрился испортить усилия цзецзе уже в пятый раз. Хотя Цанцзэ, наверное, был прав: сегодняшняя кандидатка была выбрана явно не Яньли, слишком уж она была... слишком. Жеманная, набеленная, разряженная и надушенная, словно на нее опрокинулся лоток с дорогими, но оттого не менее ядреными ароматическими маслами. Ваньиню, за тринадцать лет жизни рядом с Маогуем привыкшему использовать масла с самыми легкими и незаметными ароматами, аж глаза ело! А голос?! Нет, он слышал от сестры об этой новой моде на высокие голоса с томными придыханиями, но — Всемилостивая Гуаньинь! — уши же режет от неестественности, фу же!        В общем, если с четырех предыдущих смотрин он позорно сбегал сам, то в этот раз вывел из себя деву, ее опекуншу и даже сваху, вынудив двух первых ретироваться со скандалом, а третью в сердцах высказаться, что вот-вот откажется работать с таким трудным женихом, несмотря на ущерб репутации самой успешной свахи Юньмэна. Пришлось раскошелиться и задабривать почтенную тетушку серебром и отрезом лотосового шелка.               — Шиди. Поговори со мной.       — О чем? — огрызнулся Цзян Чэн. — О том, что я не способен увидеть рядом с собой никого, кроме... — он больно прикусил язык, но, гуй побери, на слово позже нужного.              Цанцзэ вцепился в оговорку, как... как Маогуй в добычу:              — Кроме кого, Цзян Чэн?               Пять лет! Пять лет он носил в себе эту тайну, эту откровенно порочную муть. И так глупо попался! Теперь шисюн ведь с него не слезет, дыру в груди прогрызет и душу выест, но правды добьется. А нужна ли ему такая правда?! Ее даже сам Ваньинь до сих пор целиком принять не смог, каждый раз пытался выполоть, вырвать из сердца, как полынь.              — А-Чэн?       — Ты когда-нибудь целовался, Цанцзэ?              За спиной поперхнулись вдохом и закашлялись.              — Нет? — Цзян Чэн все еще не поворачивался: говорить такие смущающие вещи в лицо шисюну было не менее трудно, чем и три года назад, и десять. Маогую, впрочем, он бы говорить это даже не стал: в отношении этой темы ему нужен был человек, а не кот.               Цанцзэ прокашлялся, от него едва ли не волнами исходило то же смущение, какое чувствовал сам Цзян Чэн.              — Ну… Однажды?       — А. На Байфэн? — вспомнил Ваньинь. — Вроде, ты хвастался, что это была некая сильная и высокая, но очень застенчивая заклинательница?              Цанцзэ снова кашлянул и как-то презрительно фыркнул:              — Я был тогда малолетний дурак, шиди. Не мог же я во всеуслышанье сказать, что мой первый поцелуй насильно отнял некий признанный праведник. Он бы не подтвердил, а я встрял бы в уже намного более серьезный скандал, нежели треть добычи, уведенной из-под чужих носов.              — Что?! — тут Цзян Чэн уже не выдержал и развернулся едва не в прыжке. — Он… Лань Ванцзи?! Он тебя… над тобой…       Мао Цанцзэ сгреб его в свои тигриные объятия, успокаивающе замурлыкал.              — Тш-ш-ш. Попробовал бы он. Понимаешь, шиди, я ведь знал, что это он. Уже тогда я был больше яо, нежели человек, а от этого… от него на пять чжанов несло сандалом. И ци.       — Почему тогда?.. — Цзян Чэн заморгал, непонимающе уставившись в его лицо, забыв даже о смущении.       — Представь, что ты очень голоден. Уже много дней. И тут тебе под нос суют кусок нежнейшей, истекающей соком, горячей свинины, почти в рот суют. Только ты прекрасно знаешь, что если вцепишься в этот кусок — не удержишься, сожрешь до крошки, но потом… Потом сдохнешь. А что еще печальнее — тем, кто рядом, от того, что ты это мясо сожрешь и сдохнешь, будет во сто крат хуже. Потому что ты-то уже сдох, а им еще с этим жить.               Цзян Чэн представил. Очень хорошо представил. Пропитанное сосущим голодом и смертельным холодом тело, еще помнящее, как его грело и насыщало тепло золотого ядра. Он испытывал это недолго, но запомнил на всю оставшуюся жизнь.              — Знаешь, я давал ему шанс. Пошел по его следу, заговорил с ним… Если бы он тогда хоть намекнул, что… Что готов подтвердить, доказать свое желание быть рядом, что этот поцелуй был чем-то искренним и действительно желанным, а не подачкой собственной похоти, что он готов принять эту сторону себя и признаться в желании идти со мной по одной тропе… А увидел перепуганного и яростно отрицающего свою вину труса.               Каждое слово иглой, ножом вонзалось Цзян Чэну в сердце. Все это было не только о Лань Ванцзи. Все это было и о нем.              — Когда этот… праведник… явился в Юньмэн и принялся снова нудеть у меня над ухом о вреде темного пути и зазывать в Гусу, а сам снова вонял похотью, я взбесился. Если б не мои мертвые девы — в той же гостинице случилось бы или кровавое побоище, или насилие. Но их холодная иньская ци забивала его горячую янскую, разбавляла, как родниковая вода разбавляет горячее вино. Опьянеть — опьянеешь, но не так сильно и не так быстро. Да и злость на него тогда перебивала голод, так что я сдержался и вернулся в Пристань.              — А в Пристани на тебя налетел я…              Цанцзэ хмыкнул, кивнул.               — В общем, это все и случилось.        — А те твои девы? — ляпнул Цзян Чэн первое, что пришло на ум, чтобы не сказать то, что готово было спрыгнуть с кончика языка на самом деле.        — Я их отпустил. Еще по пути в Ляньчжоу. Они выполнили то, что хотели, еще во время войны, но выбрали оставаться рядом со мной после, а я не противился. Лучше было напиваться в компании прелестных красавиц, пусть и мертвых, чем одному. Почему ты спросил, шиди?              Цзян Чэн с силой прикусил щеку. «Потому что иначе я спросил бы другое. То, чего ты мне не простишь и высмеешь так же, как высмеял ланьского святошу». Вслух, разумеется, он сказал совсем иное:              — Просто я о них совсем забыл, представляешь? Все закрутилось, ты был в кошачьей шкуре, и я даже не вспомнил о четырех неупокоенных духах, настолько сильных, что могли обрести телесность!        — Умгу. И натворить что угодно. Но они бы не стали. Их в этом мире держало только желание быть рядом со мной. И когда я попросил — они ушли.               Цзян Чэн поежился, внезапно понимая, что вообще-то все еще стоит в полушаге от шисюна, так, что чувствует тепло его тела, особенно приятное в сырой прохладе наступающего осеннего вечера. А еще — что его шисюн-яо уже намекнул ему, очень прямо намекнул, как он умеет, что Цзян Чэн сейчас возьмет и просрет последний шанс, и будет ничуть не лучше ланьского святоши.               — Мао Цанцзэ. Я не знаю, что мне делать. Я не должен просить тебя принимать решение за меня, потому что это трусость, но я не понимаю, что вообще могу сделать. Я… себя не понимаю. Всегда презирал тех, кто… Но я сам… Я же должен!.. — он замолчал, потерявшись в словах, сжав виски ладонями.               И не сразу понял, что на его плечи легли горячие ладони. Через все слои одежд, через проклепанные серебром наплечники — горячие до ожогов.              — Я все еще голоден. И кусок мяса у меня перед носом намного аппетитнее тощей ланьской преснятины. Цзян Чэн, я все еще яо. И если я запущу зубы в этот безумно ароматный, желанный мною кусок…               Цзян Чэн рванулся вперед, услышав главное.               Ладно… Ладно, они оба целовались отвратительно. И из-за поспешности Цзян Чэна так треснулись зубами, что искры из глаз посыпались. И губу ему гуев кошак прокусил мало не насквозь, потому что клыки, мать его Цансэ! И…       Это было похоже на ураган, уносящий не только черепицу, но и стропила, стены и самую землю. Разум Цзян Чэна этот ураган точно унес куда-то далеко, потому что остановиться сам он бы не смог. Зря шисюн на себя наговаривал: сколь бы голоден он ни был, а пока что он свой кусок мяса только облизал. Знал Цзян Чэн, знал, как этот сяньли облизывает: за пару проходок шершавым языком кожу до мяса снимает. Его «кожей» была часть ци, отток он почувствовал, только когда спал жаркий дурман после этого поцелуя. Может, для того и «слизал» ее Цанцзэ, чтобы привести его разум в хоть какое-то, пусть даже шаткое, но равновесие.              — Цзян Чэн. Сперва поговорим. Это важно.              Шисюн говорил так обеспокоенно… А в зрачках горели золотые огни — как в Диюй заглянул. И губы окровавленные после облизнул жадно, словно ни капельки чэновой крови не хотел упустить.               — Да… Поговорить. Да. Я…              — Удержу тебя, если надо. Я уже привык, — усмехнулся Цанцзэ.              Цзян Чэну стало стыдно, и стыд этот — за то, что пять лет, считай, мучил, дразнил, — помог, как выплеснутая на голову бочка ледяной воды. Что он натворил? Что теперь им — обоим — делать? Но поступать так, как поступил однажды Лань Ванцзи, Цзян Чэн не хотел категорически.       

      ***

             Сидеть в кабинете вот так, чтобы их разделял стол, в кои-то веки пустой, не заваленный бумагами, и Цанцзэ не укладывался внаглую головой ему на бедро, когда одолевала сонливость, а чинно выпрямлял спину напротив, рассматривая прожилки на деревянной столешнице, было очень странно. За тринадцать лет Цзян Чэн привык к совсем иному. Но подспудно был благодарен шисюну: привычное столкнуло бы его разум снова в бездонный омут желаний, а их ждал серьезный разговор.        Он смотрел, как старательно Мао Цанцзэ готовит чайный прибор, заваривает ароматный, терпко-горьковатый, но со сладким послевкусием локвы, напиток. Ловил себя на том, что задерживает взгляд, да что там — откровенно пялится на его руки, на длинные костистые пальцы с вытянутыми и слегка заостренными ногтями. За лето от белизны на них не осталось и следа, как и на всем его теле, потому что бесстыдный кошак ничуть не стеснялся бегать вместе с малолетками на дальние озера и загорать там голышом, пока учил новичков плавать. И плевал он на каноны красоты — и вместе с ним на них плевали все, кому непосчастливилось заглянуть в колдовские карие глаза с серебристыми искрами по краю радужки. Кое-что не менялось, какое бы обличье его шисюн ни принял.        Цзян Чэн ревновал. Да, первое, что он осознал во всем сумбуре собственных чувств, была ревность. Хотя он-то прекрасно знал, что оснований для нее нет, не было и не будет: Мао Цанцзэ не собирался давать ни малейшего повода накинуть на себя брачный ошейник, а потому его привычный, как дыхание, флирт не заходил дальше ни к чему не обязывающих комплиментов, улыбок и подарков. Но дурное сердце Ваньиня отказывалось принимать доводы разума и омывалось уксусом каждый раз, когда он становился свидетелем этого флирта. Сдерживаться выходило с таким трудом, словно он вручную передвигал Пять Священных вершин. Но хуже всего было то, что он догадывался: никакие его усилия не помогали скрывать это от шисюна.        Цзян Чэн уже пятый год видел весенние сны с его участием с пугающим постоянством, отчего в конце концов изгнал липучего кошака из своих покоев, под страхом лишения привилегии собственноручного расчесывания и заплетания. Только сейчас он понимал, что уж это-то была вовсе глупость: кошак все равно чуял запахи намного острее человека.               — А-Чэн. Пей чай и успокаивайся. Ли Жэньмина я предупредил, чтобы тебя не беспокоили, если только Небо не начнет рушиться на Землю.              Цзян Чэн фыркнул в пиалу: то есть, верный помощник сейчас стоит на страже у дверей чжэнфана и заворачивает всех просителей с самым зверским выражением лица. Возможно, даже не он один.               — Пей чай, — улыбнулся ему Цанцзэ. — Он с травками. А я, наверное, начну говорить первым. Хотя и понятия не имею, как подобрать слова.              Вот в этом Цзян Чэн был с ним полностью солидарен. Слов у него не было. Совсем. Был просто бессловесный отчаянный крик, который копился где-то внутри, то ли в легких, как дурная кровь, то ли за золотым ядром, то ли в горле, как перекрывающий дыхание ком. И от безнадежности он от души глотнул отварчика, оказавшегося, вопреки опасениям, достаточно приятным на вкус.       Цанцзэ свою пиалу лишь покачивал в ладонях, внимательно вглядываясь в то, как зеленовато-золотой настой омывает тонкие стенки с на просвет видимыми узорами. Потом заговорил:              — Однажды ты сказал, что собственник, никому меня не отдашь и не отпустишь.              Цзян Чэн возблагодарил богов, что успел сглотнуть. Припекло так, что уже будто не лицом в угли, а всем телом в жерло вулкана.              — Только ты забыл, что я тоже тот еще сяньли, а сяньли свою добычу из когтей не выпускают. Но пока мы еще не натворили непоправимого, ты — не добыча, а я — не охотник. И я еще помню, что Пристани Лотоса нужен наследник. Законный. А значит, тебе нужна жена.               Из пламени Цзян Чэна вышвырнуло в убийственный жестокий мороз…               — Я люблю тебя, шиди. Но наложником не пойду.               …и оглушило. Как близкий, в паре чи, взрыв талисмана.              — Ты… что?.. — прохрипел он.       — Люблю тебя. Думал, ты давно уже догадался.               И он говорил это так просто, так спокойно! А Цзян Чэн, наверное, и под пыткой эти слова сказать не смог бы.              — И я бы не смог лет десять назад, — на случайно, от полного обалдения, высказанную вслух мысль ответил этот невозможный кошак. — Я тогда не то, что других — себя не понимал. Это позже пришло, много позже. Но я понял, что все, что я творил, можно было натворить только от любви. От нее всегда творят только самые страшные преступления или самые великие подвиги.              Цзян Чэн медленно поставил пиалу, медленно выдохнул… и с воплем вскочил, готовый прибить этого комедианта. Хах, будто ему бы дали! Они раз пять оббежали стол, едва не своротив его, пока Цзян Чэн не остановился, упираясь руками в колени, задыхаясь от смеха.              — Великий герой, гули тебя люби! Нет уж, наложником тебя я бы не взял. — И развернулся, прыгнул, ловя в объятия и прицельно роняя на дяньтоу, удобно оказавшуюся прямо под ними. — А мужем пойдешь? Законным мужем?        — А наследники?       — А ты мне наложниц брать запретишь?       — А ты возьмешь?       — Придется.       — Обещаешь?       — Обе… Так, я не понял?       — Ты возьмешь себе наложницу, она родит тебе детей, а я, как примерная жена, назову их своими.              Цзян Чэн осознал, что говорится все это ему прямо в губы, что еще чуть-чуть, и он согласится с каждым словом, оседающим на них влагой чужого дыхания.              — А как же «я тоже собственник»?       — Шелковая лента. Помнишь?               Помедлив, Цзян Чэн сказал:              — Помню, но не понимаю. Объясни.       — Я могу порвать любой поводок, будь он из кожи или даже стали. Но то была твоя лента, она принадлежала тебе, и рвать ее я бы не стал. И воспринять ее, как ограничение, я тоже не мог: это было не оно, а знак твоего доверия ко мне. Знак того, что я смогу сдержаться и остаться на поводке из ленты, рядом с шицзе, ничего не натворить. Дева, которую ты возьмешь, будет твоей, и мои кошачьи инстинкты будут знать: я смогу в любой момент перекусить ей шею, но не стану, потому что она твоя, для меня — не угроза, не ограничение, но мой нефритовый жетон, пропуск в мир, где у меня есть настоящая семья. Я уже говорил тебе: своих детей у меня никогда не будет. Но я детей люблю и хочу. Деву, которая подарит мне такой шанс, я буду оберегать, считать ее твоей частью и ваших детей — своими. Пожалуй, именно это отличает меня от настоящего сяньли: я способен принять котят иного рода как тех, кто одной со мной крови.               Цзян Чэн на мгновение оцепенел, представив, что было бы, если бы Мао Цанцзэ был настоящим сяньли.               — А если бы не был?       — Тогда и этого разговора не было бы. Как бы я ни любил тебя, рисковать бы не стал, и сближаться настолько, чтобы пытаться тебя соблазнить — тоже.        — А ты пытался?       — Шиди, что я делаю сейчас, лежа под тобой? — Цанцзэ ухмыльнулся, обнажая клыки, вытянул язык и дразняще провел его кончиком по губам Цзян Чэна, телом же изогнулся текучим кошачьим движением, заставив обратить наконец внимание на то, что нефритово твердело совсем рядом с такой же нефритовой твердостью под его ханьфу. От этого движения эти два драгоценных меча соприкоснулись, разделенные лишь слоями шелка, и Цзян Чэн уронил голову на плечо Цанцзэ, бездумно сжал зубами кожу на его шее, пытаясь заглушить рвущийся наружу позорный скулеж.        — А-Чэн, ты р-р-рискуешь… — голос его сяньли вибрировал, как в первые дни после обращения, выдавая с трудом сдерживаемые чувства.       — Чем? – не отнимая губ от его кожи, бормотнул Чэн.       — Тем, что я пр-р-рисвою тебя р-р-раньше, чем увижу в алом!              Мыслить сейчас было невероятно тяжело, весь разум смыл прилив жара, словно выплеснувшаяся из нижнего даньтяня волна лавы.               — Разве я против?..              Мир перевернулся, но вместо жестких досок пола под лопатками оказались горячие ладони, уберегшие от столкновения.               — А-Ин…       — Нет. Ты еще не готов.       Да что за донную тину он нес! Кто там не был готов?! У Цзян Чэна все горело и ныло, а шелк на теле казался акульей шкурой, царапающей кожу.        — Шисюн, это жестоко… — хватанув губами воздуха, казавшегося раскаленным и сухим, выдавил Чэн.              Подлый кошак лишь посветил на него своими хищными зенками, взмахнул рукой — и все слои драгоценного вышитого шелка на теле Цзян Чэна распались лоскутками. Парадному ханьфу все же пришел бесславный конец, — промелькнула последняя четкая мысль в его голове. А потом Цанцзэ проложил влажный след от его горла до пупка языком, и вся вселенная сосредоточилась для Цзян Чэна на кончике этого языка.       Его все-таки снова удержали, уберегли, не дали в раздрае чувств шагнуть за последнюю грань. Но лаской вымучили и выжали до донышка, заставив выплеснуть вместе с янским жемчугом излишки ци. Это прочистило разум, пожалуй, лучше, чем самая зверская тренировка. Но начавший прорастать сквозь усталость стыд его сяньли сцеловал и слизал, бесстыдник, теми же губами, которыми… Ох, нет, Цзян Чэн пока не хотел об этом думать, потому что иначе к утру никакая ци или краски не смогли бы скрыть следов.              — Тебя усыпить? — Цанцзэ помог ему привести себя в порядок, добраться до спальни и лечь.        — Останешься?       — Нет. Шиди, я ж не из стали выкован. Пожалей мое бедное сердечко.       — Комедиант. Ладно, брысь, иди… знаю же, что не спать.              Цанцзэ рассмеялся и тронул губами его лоб, потерся щекой.               — Доброй ночи, шиди.              Что ж, впервые за пять лет ночь была в самом деле доброй: спокойной и не наполненной весенними снами.