О невестах, первых поцелуях и всем остальном

             

Мрак порождает чудовищ, тлен порождает червей,

Каверзы и клеветы живы сомненьем людей.

Если бы светочем ярким сердце горело У-ди,

То никакому Цзян Чуну хода к нему не найти.

思子蓥有感二首 其二

Бо Цзюйи(772-846) 白居易 Династия Тан

Перевод: Орлова Н.А.

             Их первенец — драгоценная Цзян Бяо — родилась в пятый день сезона Байлу. Крепкая, голосистая, самая красивая девочка в мире. Сокровище клана… Сокровище Ваньиня — в первую очередь. Оно досталось им нелегко: несмотря на телесное здоровье и хорошо развитое золотое ядро, на то, что в их распоряжении были лучшие целители во главе с мастером Тао и Цин-Золоторукой, дитя, зачатое от совершенствующегося, шагнувшего так далеко по пути к бессмертию, потребовало от юной матери очень много сил. И если бы не помощь Цанцзэ, в последние три луны беременности Сяо-Хэ отлучавшегося от ее постели лишь на недолгие ночные охоты, чтобы пополнить силы… Ваньинь не хотел даже думать о том, что не случилось.       Но А-Бяо родилась и благополучно дожила до своей первой луны, и вся Пристань Лотоса и весь Юньмэн готовились к завтрашнему празднованию ее маньюэ. А это значило, что островком спокойствия оставался лишь окруженный многочисленными амулетами и талисманами хоучжаофан, где набиралась сил и восстанавливалась их Журавушка, и подрастала дочь, все остальное превратилось в упорядоченный хаос, в котором, хвала Всемилостивой Гуаньинь, согласилась взять роль верховного демона драгоценная сестра.               — Не то, чтобы я не доверяла вам в организации этого праздника, — усмехнулась Яньли, явившись за неделю до, — но, думаю, помощь вам не помешает, да?              Цанцзэ бухнулся на колени и молитвенно простерся ниц.              — О божественная! Спасите нас!              Комедиант!       Ваньинь посмеялся, но и сам в глубине души был очень благодарен сестре за помощь. Хотя бы потому, что всю эту неделю он ходил за ней хвостом и запоминал, что и как следует делать, потому что Фэньлу, несмотря на пережитое, твердо заявила: она намерена дать клану Цзян не только дочь, но и сына, а лучше — двоих… или троих! Он ужаснулся и восхитился разом: женщины! Как можно было, претерпев подобные муки, желать их повторения? Но, наверное, боги, сотворив женщин, наделили их толикой своих божественных сил, ведь именно женщина приводит в мир новую жизнь, а до этого девять лун творит ее внутри себя. И роль мужчины в этом акте творения не так уж и велика: поучаствовать в зачатии и поддерживать мать своей ци. А бездуховные и того не могут. Он-то знал, что обычные крестьянки и горожанки во время беременности и домом, и скотиной занимаются, и поля обрабатывают, в общем, едва не до родов делают всю повседневную работу, будто и не носят дитя, а их мужья не считают зазорным покрикивать, а то и поколачивать их. И после родов кто бы позволил простой женщине целую луну отлеживаться и заниматься лишь собой и новорожденным? И все же люди в Поднебесной рождались и жили так веками.        Для себя Ваньинь решил: пока они с Цанцзэ в силе, их Журавленок не будет знать нужды ни в чем. И тому же они с Цанцзэ обучат сыновей, когда те появятся и подрастут довольно. Но любимый супруг сказал: кроме благ материальных необходимы и блага духовные, и похвалил за то, что в дни, когда он разбирался с проблемой Не, а потом — уходил на ночные охоты, Ваньинь не оставлял своим вниманием и заботой их Журавленка. Ну как бы он мог, особенно, зная, что именно сейчас от этого зависит не только ее благополучие, но и жизнь, и жизнь их ребенка? Впрочем, похвала все равно была приятна.              Пристань Лотоса утихла к ночи, но не вся: кухни еще вовсю работали, стряпухи сбивались с ног, готовя угощения для пира, ведь гостей на маньюэ будет очень много. Здесь уже не приходилось выбирать, приглашались все главы кланов, а уж кто из них явится — одному Небесному Императору ведомо. Ваньинь тихо надеялся, что от Ланей приедет снова Лань Ванцзи, а не старый сухарь Лань Цижэнь и не сам глава Лань. Впрочем, эти надежды были зыбки, как осенние туманы над Ляньхуа-ху. Как и надежда на то, что глава Юй и в этот раз не возьмет теток с собой, а глава Яо попридержит язык.        Маогуй пришел, когда он уже переоделся в ночные одежды, — пахнущий осенним лесом, с влажной шерстью: наверняка охотился на какую-то водную нечисть, хотя за последние полгода в окрестностях Юньмэна осталось едва с десяток водных гулей — сяньли, которому очень нужна была энергия, не стеснялся использовать свои талисманы, призывая всех, до кого они дотягивались, и безжалостно истребляя и поглощая. Ваньинь тогда не поседел от страха за него лишь потому, что седел от страха потерять Сяо-Хэ. Два столь огромных страха его душа уже не вмещала.               — Будешь спать сегодня так? — усмехнулся Ваньинь, глядя, как кот старательно приглаживает шерсть и вылизывает лапы, прежде чем забраться на кровать и устроиться сперва в его ногах, а потом, наверняка, вытянуться вдоль его спины и собственнически подгрести под пузо.        — Мр, — утвердительно уркнул Маогуй. — Оур-р мр-рау.              С годами Цзян Чэн стал понимать его намного лучше. «Оба устали, отдохнем». Что ж, он был прав, конечно, завтрашний день обещал быть невероятно утомительным, а значит, им следовало восполнить силы. И он никогда не спал лучше, чем в те ночи, когда Цанцзэ засыпал с ним рядом в истинном облике. Что-то было в этом такое… особенное, словно в самом деле пришедшее из легенд о великих героях и Божественных Зверях. Маогуй, конечно, не был Бай-Ху, но ему, Цзян Чэну, и не нужен был Бай-Ху, единственно необходим ему был его черный, шерстяной-линючий, беспокойно перекапывающий постель, обожающий наваливаться всем весом и прикусывать за что придется во сне, горячий до испарины, мурлычущий Маогуй. Сейчас, по прошествии стольких лет, он уже не представлял себе жизни без кошака. И не хотел представлять — безрадостная это была бы жизнь.              — Иди ко мне, — он вытянул руку, поманил кошака. — Погрей меня.              И с ощущением разжимающей кольца змеи-усталости зарылся лицом в густую гриву кошака, позволяя себе провалиться в сон немедленно.              

***

             Лотосовый зал был украшен так изысканно, как даже не был украшен на их свадьбе, или же Ваньиню просто так казалось? И в тот раз, и в этот украшениями занималась цзецзе, и ради первой и очень долгожданной племянницы она могла расстараться и вдвое, и втрое. Он бы сам так же сделал, позволь ему кто-нибудь вмешаться в подготовку маньюэ Цзинь Жоучжэнь. Когда у них родится наследник, ему придется попотеть, чтобы его празднества были еще пышнее! Но пока об этом было рано думать: и Тао-дайфу, и Цин-дайфу, и даже Цанцзэ в один голос сказали, что Фэньлу следует по меньшей мере год восстанавливаться и копить силу, если она в самом деле хочет порадовать господина и его супруга вторым ребенком. А им с Цанцзэ стоит, наоборот, придержать свое рвение в совершенствовании, оставаясь хотя бы на нынешнем уровне, ведь чем выше он станет, тем труднее будет Сяо-Хэ снова выносить дитя. И они оба намеревались очень серьезно за этим проследить.       Отодвинув все мысли о будущем, Ваньинь сосредоточился на текущем моменте: в Ляньхуа У начали прибывать гости, и их следовало встретить подобающе. Рядом с ним, столь же собранный и несколько напряженный присутствием стольких чужаков, замер Цанцзэ. Сейчас все его кошачьи инстинкты были против того, чтобы к его логову, его супругу и сяомэй, а особенно — к их ребенку приближались, но пришлось брать их за шкирку и сдерживаться: «человечья суета и мишура» требовала соблюдения традиций и обрядов. Все во имя спокойного будущего их дочери, которой предстоит жить в глупом человеческом мире и подчиняться его законам. Однажды им придется выдать ее замуж, и уж если даже Ваньинь думал об этом с содроганием, то что чувствовал кошак, он и представлять не хотел. До этого «однажды» было еще далеко, не меньше семнадцати лет! Никак не меньше!              Судьба отчасти оказалась к ним благосклонна: глава Юй прибыл с женой и наследником, но без теток. Не явились главы Шу и Цуй, с которыми у Юньмэн Цзян уже года три тянулся вялотекущий конфликт из-за невыплаченных пошлин за провоз товаров по реке и штрафов за нападение на юньмэнских лодочников на территории этих кланов. Остальные же не преминули явиться, и Лани в том числе — аж все трое. Ваньинь переглянулся с мужем: неужели то, что у них родилась дочь, заставило забыть о хваленых правилах и прибыть, чтобы присмотреться к возможной невесте? Вообще-то, девочки рождались нередко, но то, что А-Бяо стала лишь второй дочерью, рожденной в одном из Великих орденов, они знали. К ней, как и к ее губяоцзе Жоучжэнь, должны были начать присматриваться уже с первого появления на людях, и именно это, кажется, и происходило! Только зря Лани питали какие-то надежды: свое сокровище в их гадюшник они с Цанцзэ не отдадут никогда! И вообще: это ж насколько надо было быть оторванным от реальности или до каких высот самомнения дойти, чтобы подумать, что после всего случившегося их кланы могут войти в союз вот таким образом? Или глава Лань снова судил по себе, а ему наверняка ничего не жало бы попытаться исправить сложившуюся ситуацию с помощью брака? Ваньинь, если честно, не хотел и знать, но — гули его заешь! — должен был. Просто чтобы быть в курсе и учитывать во внешней политике ордена.        Это могло подождать, сперва ему пришлось держать лицо и приветствовать всех троих святош. И он старался чрезвычайно внимательно следить за выражениями их лиц. Позабавило то, как у старика Лань Цижэня они менялись, словно рисунок облаков при сильном высоком ветре: вроде бы и отвращение, и злость при первом взгляде на Цанцзэ, но тут же — принятие и понимание, должно быть, припомнил Цансэ-саньжэнь, сопоставил ее поведение и происхождение и смирился с тем, что «племянник» от «тетушки» явно мало чем отличается, и опаска, что правильно — с почти-бессмертным сяньли шутить или угрожать чревато. Можно было надеяться, что два из трех святош обезврежены, а с выходками одного как-нибудь удастся справиться, если придется. Поклон Лань Ванцзи был вежливо-равнодушен, но потом Ваньинь заметил, как тот о чем-то говорит с Мао Фэнмао, которому досталось провожать Ланей в отведенные для них покои. Это сперва насторожило, потом Ваньинь вспомнил, что Мао-Мао приятельствует с Лань Цзинъи, должно быть, спросил, когда они смогут увидеться.        А глава Лань, к слову, ни жену, ни наследника не взял. Ну, положим, тащить ребенка он бы не стал, тот еще слишком мал, но уж супругу-то мог бы? Но нет. Что еще раз доказывало: эти шаньяо никогда и никак не изменятся, разве что в худшую сторону.               Главы Яо и Оуян явились вместе, словно черепаха и приставшая к ее панцирю устрица. Оуян Шаньлун и наследник Оуян же прибыли отдельно от них и гораздо раньше. Оуян Цзычжэнь заметно нервничал, но так и не попросил увидеться с сестрой до официальной церемонии представления. Хотя хотел, это было очевидно. Его деду хватило одного взгляда в глаза Цанцзэ, чтобы успокоиться самому и заняться юношей. Ваньинь поручил их обоих заботам Мао-Мао, как и попросил муж. Судя по всему, ему зачем-то нужно было хотя бы попытаться их сблизить. Впрочем, он понимал: с Мао Фэнмао они почти ровесники, и тому будет гораздо проще влиять на Наследника Оуяна, чем самому Цанцзэ, не в последнюю очередь потому, что Мао-Мао все-таки человек, а не яо, а в Оуян Цзычжэня все годы его жизни вбивали отношение к яо, как к врагам рода человеческого. Так что сейчас, в свободные фэни, Мао-Мао общался с юным наследником, и можно было быть уверенным, что к концу празднеств они будут если и не друзьями, то приятелями точно.       Но юный Оуян и даже его батюшка сейчас Ваньиня не особо интересовали. Куда больше его интересовало, почему тот же глава Яо явился один, без жены? Положим, у Ланей могло быть вполне правдоподобное объяснение: маленького наследника оставлять одного на нянек и слуг не хотела сама госпожа Лань, везти с собой, как он уже думал, не стоило: таких крох на мече носить не желательно, а путешествие по земле заняло бы не одну неделю, что тоже очень нелегко и ребенку, и всем окружающим. В общем, можно было сделать вид, что глава Лань вовсе не побоялся брать супругу в логово страшного сяньли. Но у главы Яо такого оправдания не было: у него было три жены и восемь детей обоих полов, и ни одну из них, ни наследника, которому было уже пятнадцать весен, если Ваньинь правильно помнил, он не взял. Почему? Это был акт настолько вопиющего неуважения и откровенная демонстрация опаски, что просто странно… Ваньинь шепотом поделился своими мыслями с мужем и едва не поежился от взблеснувшего в зрачках кошака злобного торжества:              — Выдохлось благословение. Глава Яо был слишком самонадеян и пользовался нечаянной милостью небесной феи чересчур расточительно.        — М-м-м? — любопытство аж зазудело под кожей.       — Я выяснил, как раз когда гостил у нашего дорогого друга в Цинхэ. Ты же знаешь, что лучше него сплетни и слухи не собирает и не анализирует никто в цзянху? Стоило подкинуть ему задачку — и уже через луну я узнал и когда, и как, и от кого глава Яо получил этот подарок. А там, сопоставив все, было нетрудно вычислить, когда благословение сойдет на нет. Ты и сам должен был заметить, когда этот процесс уже начался.              Ваньинь задумался, перебирая моменты, когда он с главой Яо пересекался вообще.               — Большая охота?       — Мой прекрасный супруг бесподобно умен, — промурлыкал этот стервец, вгоняя в смущение и желание одновременно.       — Цанцзэ!        — Здесь, баобэй.       — Гости не поймут, если прямо здесь, — с трудом обуздав свои желания, хмыкнул Ваньинь, полюбовался на мгновение вытянувшимся лицом мужа: вот так, крокодил ты шерстяной!        — Я тебя испортил, — наигранно-сокрушенно вздохнул «крокодил». Но и на это у Ваньиня было что ответить:       — Улучшил. Ты ведь мастер, а мастер может только улучшить.              Удивительно, что после стольких лет Цанцзэ все еще с трудом принимал похвалы, заливаясь румянцем и отводя взгляд. Но уже не протестовал, все же научился действительно принимать признание своих заслуг. Как знать, может, в этом была толика влияния и Ваньиня? Пока еще недостаточная, ему, наверное, следовало почаще говорить это вслух? Он будет! Ваньинь не сомневался: муж еще не раз даст ему повод к похвалам, главное, не упускать момент. Котики любят ласку, а хорошие котики ее еще и заслуживают. Его шерстяной крокодил был самым лучшим котиком.        Ваньинь взял его за руку, незаметно поглаживая запястье: сам Цанцзэ так делал часто, еще и делясь своей ци, и он тоже пустил тоненькую струйку по сплетению пальцев. Золотисто сияющие зрачки рывком расширились, румянец стал ярче. Что? Он ведь просто сделал то же, что делал сам Цанцзэ?              — А-Чэн, нет в тебе милосердия, вот ни на шерстинку! — почти беззвучно прошептал ему муж. — Отомщу. Стр-р-рашно отомщу. Отпусти, надо начинать церемонию, уже все, кто хотел, прибыли, а я не могу… ничего не могу, когда ты так делаешь.        — Совсем ничего? — невинно поинтересовался Ваньинь, зная, что зарабатывает себе ужасное наказание вдобавок к обещанной мести, но ничего не в силах сделать с желанием еще немного подразнить своего сяньли.        — Баобэй… Пожалей мое сердечко, о жестокий муж!              С искренним сожалением отняв руку, Ваньинь едва удержался, чтобы не наплевать на приличия прямо здесь, у Цзянмэнь, на виду у всей Пристани Лотоса и гостей. Но Цанцзэ был прав: время подошло к часу Вэй-ян, и для церемонии представления было все готово.               — Я начну, веди их, — кивнул он и поторопился в Лотосовый зал.              К моменту, когда в распахнутые двери зала вошли адепты, охраняющие их сокровища, Цанцзэ, бережно несущий укутанного в драгоценные пурпурные лотосовые шелка младенца, и разодетая в такой же пурпур Фэньлу, Ваньинь успел наслушаться поздравлений, привычно уже отсеивая сказанное искренне и выдавленное через силу, злорадное: «Конечно, жаль, что первенец — не мальчик, но это, видимо, семейное у Цзян»,  пожелать разогнать всех к болотным гулям, оставив только семью и тех, кто был действительно рад за него, и похвалить себя за выдержку.               — Цзюцзю, она такая крошечная! — восторженно взвизгнул Жулун, не утерпев и первым приблизившись, нарушая весь протокол. Ваньинь был уверен: это он нарочно, уж больно выразительно племянник переглянулся с Мао Фэнмао. Вот уж точно братья по духу, когда сяо-Лун получит свой гуань, и эти двое все же побратаются, это будет лишь логичным продолжением их многолетней дружбы. — Как вы назвали ее?              — Цзян Бяосинь, — ответил Ваньинь и возвысил голос — церемонию следовало провести: — Пред Небом, Землей и людьми представляю и свидетельствую: Цзян Бяосинь — моя дочь.       — Пред Небом, Землей и людьми свидетельствую: Цзян Бяосинь — моя дочь, — словно сдвоенное биение сердца, прозвучали их с Цанцзэ слова.               Сяньли принял и признал своим котенком дитя любимого человека и названной сестры. Всем недоброжелателям оставалось молча утереться, хотя Ваньинь знал, что молчать они будут вряд ли.              

***

             День оказался одновременно чудовищно утомительным и все-таки хорошим. Удачно и без происшествий прошло представление, вручение подарков, даже праздничный пир, кажется, прошел спокойно, и, как сообщили ему служанки, чаепитие в отдельном павильоне для женщин, где поздравляли и отдельно чествовали Цзян-гуйпин, тоже прошло хорошо: никто не отказался, нападок и презрительных замечаний ни с чьей стороны не последовало. Хотя он крепко удивился бы, если бы в присутствии цзецзе хоть кто-то посмел бы зашипеть на Фэньлу. Благоволение и покровительство со стороны госпожи Цзинь было явным и неприкрытым, а авторитет Яньли среди жен глав орденов был весьма высок. Как ему передали, даже госпожа Юй, женщина жесткая, под стать своему мужу, была к юной матери очень ласкова и не поскупилась на советы. Следовательно, можно было сказать, что Сяо-Хэ приняли, с поправкой на ее статус, конечно, но приняли. И теперь им можно будет спокойно брать ее с собой, если ей того захочется, туда, куда принято приходить с супругами, например, на такие же праздники.        Стража на сторожевых постах отметила середину Хай-чжу, часть гостей уже удалилась для отдыха, часть сейчас потихоньку разводили слуги, а кто-то еще пил и обсуждал отгремевшие фейерверки и праздник вообще. Неслышно возникший за спиной Ваньиня муж взял его за руку и потянул куда-то наружу, пользуясь тем, что напрочь пьяные гости уже не заметят их ухода.              — Что та… — начал Ваньинь, но Цанцзэ прижал ладонь к его губам, а потом в его пальцах мелькнул талисман, потянуло знакомой ци. Ваньинь присмотрелся к символам, узнал: «инцзы сысянь», одно из новых, уже опробованных, но еще не представленных на Совете изобретений его мужа. И он пока еще колебался, стоит ли его представлять: этот талисман стал бы просто золотой жилой для воров и «вольных кланов», потому что делал человека незаметным, неощутимым и неслышным, как тень от одной шелковинки. Если Цанцзэ в собственном доме вдруг решил воспользоваться им…               Да, именно это он и подумал. И даже в составе участников тихой беседы не ошибся. Старая черепаха и ее гнилая подружка-прилипала! Присмотревшись, он понял: эти двое не настолько пьяны, как ему казалось, когда слуги выводили сперва одного, потом второго. За пол-сяоши протрезветь, конечно, можно, особенно, если ты заклинатель, но кому захотелось бы приближать и без того неизбежное похмелье? Так что они в самом деле не были так пьяны, как демонстрировали. Темная беседка в дальнем углу одного из внутренних дворов была достаточно уединенным местом, чтобы не беспокоиться о слугах или страже, но на перекладине над входом все равно чуть поблескивал талисман приватности. Цанцзэ вытянул палец, провел им по воздуху, словно перечеркивая снизу вверх, и талисман разделился на две полупризрачные копии, разошедшиеся в стороны. Послав ци к глазам, Ваньинь заметил: вместе с ними разошлось и заклинание, словно полотнище палатки, тайно вспоротое шпионом.               — …девчонку! Хорошо, что я спихнул ее этим двум… Тьфу! Хуали скоро войдет в пору, а она куда послушнее этой.        — Жаль, что послушнее, строптивиц приятнее укрощать, ну да ничего, сойдет. Но, слушай, старина, чья все-таки это дочь? Ставлю того жеребца, что тебе так полюбился, что девка родилась от иньской твари.        — А говорили же, что его не было в Ляньхуа У?       — Да мало ли чего скажут, лишь бы прикрыть грязь. У нее и глаза совсем темные, и нос не цзянский. Нет, попомни мои слова, иньская тварь первой попортила Фэньлу. Их природа такова.        — Стоит присматриваться, не проснется ли в этой Бяосинь тварья кровь. Как вообще праведные заклинатели такое допустили, друг мой? Иньская тварь меж нами ходит и как будто так и надо!       — А что мы могли? Гуаншань бы еще смог, да только где тот Гуаншань теперь? А молокососы твари в рот смотрят.       — А Лани?..              Цанцзэ снова провел пальцем, теперь сверху вниз, соединяя талисман. Повернулся к Ваньиню: в его глазах пылали огни Диюя.               — Сделай все, что захочешь, муж мой, я разрешаю, — очень ровно проговорил Ваньинь, пытаясь удержаться на краю ярости.