О невестах, первых поцелуях и всем остальном

С тобою он странствует по девяти рекам,

Поднимая порывы ветра, вздымая волны.

Восседает на водяной колеснице с лотосовым балдахином,

Правит парой драконов-лун, пристяжными драконами-чи.

Выложены рыбьей чешуей чертоги, драконовой — зал,

В пурпурных раковинах привратные башни, в алых — дворец,

Он бог реки, что всегда среди вод восседает на белой черепахе,

И его сопровождают узорчатые рыбки,

С тобою он гуляет по речному островку,

Ожидая, когда сойдет поток половодья.

С тобою взявшись за руки, отправится на восток.

Провожая свою любовь до южной отмели.

Волны бьются прибоем, приветствуя вас.

Рыбки, собравшиеся в стайки, — ваша свита.

Цюй Юань (340?-278 до н. э.) 河伯 «ХЭ-БО» Князь реки

Творческая переработка перевода Кравцовой М.Е.

***

      Ваньинь еще ни разу в жизни не видел родную Пристань Лотоса в таком убранстве. Золотые украшения и алые стяги, банты, ленты, занавеси! Все это на удивление гармонично сочеталось с привычным лиловым и пурпурным, с зеленью и начинающими зацветать лотосами, с темным и блестящим свежим лаком деревом. Пристань Лотоса была прекрасна, словно невеста. Возбужденно суетящиеся слуги, адепты, в честь праздника нарядившиеся в парадное, даже горожане сегодня щеголяли в праздничных одеждах! Он видел, когда проходил мимо распахнутых врат: даже Лимин-цяо украшали шелковые и бумажные цветы, ленты и фонарики, которые зажгутся вечером. А уж золотые символы «шуанси» и вовсе были везде, кажется, ими увешали буквально каждую ветку в садах, каждую стену и оконный проем! Будто люди Ляньхуа У так заклинали судьбу тех, кто сегодня сочетался браком, моля всех небожителей сохранить и преумножить их счастье.        Он… не знал, что чувствует. Он… был счастлив? Может быть, он понял бы это, если бы подготовка к собственной свадьбе не измотала его и всех причастных, как пловца в шторм. Хорошо, хоть Ли Жэньмин, взяв в сообщники Го Цюаня и Мао-Мао, и главу целителей Пристани Тао-дайфу, отстранил от устроения праздника их с Цанцзэ за два дня до сегодня, посоветовав отоспаться, отдохнуть и не выглядеть несвежими утопленниками на пути перерождения в гулей. Цанцзэ попытался возмутиться таким произволом, но тут в Пристань прибыла Яньли с детьми и охраной, сообщив, что ее Павлин явится в день свадьбы, и взяла все в свои нежные, но безжалостные ручки, на корню задавив все протесты что Ваньиня, что Цанцзэ. Спорить с ней они просто не посмели.        Не посмели и противиться тому, что до свадьбы их развели по самым отдаленным друг от друга павильонам. Ваньиня ловко вытурили из его покоев, ведь их должно было украсить и заменить кровать; Цанцзэ заперли в особом павильоне посреди одного из озер — не то чтобы это его удержало, пожелай он прогуляться, но, кажется, кошак, уставший ничуть не меньше, чем сам Цзян Чэн, просто свалился и отсыпался, пользуясь правом жениха на предсвадебный затвор.       Ваньинь и сам проспал почти десять шичэней, едва ли пошевелившись: его павильон оградили заглушающими все шумы извне талисманами, так что ни единый звук не потревожил его сон. Проснувшись, он выбрался на затененный плетями глицинии лан, выпил чаю, наблюдая за суетой издали, сытно пообедал, когда принесли еду, вернулся в дом, полистал книгу со стихами и незаметно снова уснул. Все-таки сказывалось напряжение последних месяцев.              Ему пришлось пережить несколько скандалов с участием теток Юй, и два не менее скандальных Совета, когда старые скорпионы пытались то ли запретить ему вступать в столь нетрадиционный союз, то ли навязать третьей в нем любую из своих дочерей, лишь бы женой, то ли пристыдить его, взывая к почтению к предкам и совести. Последнее было особенно смешно: с предками он, можно сказать, договорился — дух первой Госпожи Цзян, которая в самом деле оказалась жэньюй, полюбившей человека и получившей человеческое тело благодаря его любви, откликнулся на его зов и благословил этот брак. А с этим благословением утихла и кусавшая душу совесть.       Если бы не неизменно стоящий за плечом Цанцзэ, пережить эти месяцы было бы намного труднее. Но он был там, горячий, надежный, с таящейся в глазах и уголках губ насмешкой, при этом безукоризненно вежливый и до оскомины дипломатичный — за что Ваньинь на него и злился, и был благодарен: никто не мог бы заподозрить в таком чжушоу главы Цзян Вэй Усяня. И только он один (не считая адептов и слуг Пристани) знал, чего шисюну стоили эти дипломатичность и вежливость. Отрывался и отыгрывался тот после на тренировочных полях, манекенах и адептах, ну, или, если Цзян Чэну внезапно становилось жаль адептов, особенно, если предшествовавшая ситуация была максимально неприятной и напряженной, то в спарринге с ним самим. В таком случае спасенные адепты неизменно рассредоточивались по периметру и наблюдали, не отрываясь. Сперва Ваньиня это злило, потом Цанцзэ вправил ему мозги, и такое внимание стало даже отчасти льстить.               Но прошло и это, кажется, им предстояло пережить последнее испытание, и можно будет выдохнуть и только потом готовиться к поискам наложницы и всему, что этому будет сопутствовать. Ваньинь был твердо намерен взять как минимум месячный перерыв во всей этой свадебной суете и заставить своего пока все еще будущего мужа отвечать за свои слова и поступки: быть столь горячим и соблазнительным — точно преступление! И еще большее — не поддаваться соблазну самому и не допускать к нему жениха!              Последний день его холостой жизни начался весьма рано, пришлось подавить желание нарычать на Ли Жэньмина — тот все сделал правильно, кто же виноват Ваньиню в том, что полночи ему не спалось, зато на рассвете сон оказался самым сладким!       Пока он раздумывал, изгонять ли помощника из купальни, тот уже успел разоблачить непривычно сонного главу и приготовить все для традиционного омовения. Ваньинь встрепенулся:              — Ли Жэньмин, кто готовит Цанцзэ?       — Мао-Мао, конечно, кто же еще? И он просил спросить вас, нужно ли надевать вашему жениху гайтоу? Швеи приготовили ее, но… Никто не решился спросить у вас раньше. Да и наряд у Мао-цяньбэя все-таки не женский.              Ваньинь расхохотался, едва не нахлебавшись воды. Хорошо, что спросили у него, а то если бы спрашивали у несносного кошака, с него сталось бы напялить и гайтоу! С другой стороны, он представил себе Цанцзэ в свадебном алом одеянии, расшитом золотом и жемчугом, с перевитыми лентами и жемчужными нитями волосами, которые все равно ни в одну прическу не уложить целиком… Натянуть на него алую вуаль, чтоб никто чужой не увидел этого лица, захотелось просто нестерпимо. Но пришлось сдержать все собственнические и ревнивые порывы.              — Никакой гайтоу, Жэньмин. Он не невеста, чтоб прикрывать лицо. Но вуаль пусть отнесут в нашу спальню.              Помощник зарделся и едва не выронил кувшин. Ваньинь спрятал довольный оскал за мокрыми волосами: так-то! Не один Цанцзэ умел смущать окружающих!              — Скоро начнут прибывать гости. Надеюсь на тебя, Жэньмин, раз уж ни я, ни мой чжушоу сегодня не можем заниматься делами.       — Цзунчжу может быть спокоен, госпожа Цзян Яньли, Го-цяньбэй и старшие адепты помогут этому справиться со всем, — горячо пообещал молодой заклинатель.               По сути, Цзян Чэн мог бы и сам заняться всем, но сестра отстранила их с Цанцзэ от устроения церемонии, взяв все в свои руки и утверждая, что это ее обязанность — сделать свадьбу младших незабываемой и прекрасной, так же как они в свое время сделали ее свадьбу. Цзян Чэн не помнил, чтобы он как-то сильно повлиял на подготовку к церемонии бракосочетания сестры, но спорить с Яньли? Дураков нет!       Закончив омовение, он позволил вытереть себя и высушить волосы, послушно поворачиваясь, куда направляли, словно большая кукла в балагане. Было странно, уже много-много лет он мылся, одевался, причесывался сам, без малейшей помощи слуг. Разве что с волосами иногда принимал помощь сестры — в те годы, когда она была рядом, или Цанцзэ — когда тот получил такую возможность. Но все же нечасто, это было что-то вроде награды, которую он позволял себе, когда считал, что заслужил.        Сейчас же это был ритуал, не что-то иное, но все равно он чувствовал себя… словно не на своем месте? Словно дитя или раненый, который не может сам себе пояс завязать!               — Цзунчжу, может быть, выпьете чаю? У вас Цзыдянь искрит, — расправляя складки второго слоя одежд, заметил Жэньмин. — Все будет хорошо, ваши подчиненные со всем справятся и не уронят чести Великого ордена Юньмэн Цзян.              Ваньинь усмехнулся: если бы чай помогал! Старый целитель, Цзян Бяньмэй, принимавший еще его отца, а потом и Яньли, и его самого, говорил: госпожа матушка во время беременности им перепила успокоительных трав, и теперь на самого Ваньиня они почти не действовали. Так что никакой чай ему не помог бы, но это была клановая тайна, ее знали только Яньли и Цанцзэ. Лучшим и многажды проверенным успокоительным для него был Маогуй, его мягкая теплая шерсть, тяжеленная башка на плече и басовитое мурлыканье, отдающееся даже в костях и расслабляющее с первого фэня. Но, как назло, в самые нужные моменты это успокоительное было ему недоступно.               Свадебный наряд был таким многослойным и так густо расшитым золотой нитью, что казалось: Ли Жэньмин облачает его в доспехи для нелегкой битвы, а не для церемонии бракосочетания. А впрочем — разве это было не так? Последний их бой за свое счастье, самый трудный. Чужие взгляды будут вонзаться в них, как стрелы и копья, чужие шепотки будут звучать как заклятья, и щитом им лишь собственное самообладание и их взаимная, выстраданная, оплаченная слезами, кровью и осколками душ любовь. Разве они не заслужили счастья?        Иногда он гадал: что сказали бы родители? Но даже его воображение, достаточно развитое годами рядом с неугомонным шисюном, гораздым на выдумки и проказы, давало сбой. Он мог представить, как входит в отцовские покои и преклоняет колени перед родителями, прося благословить его на скандальный, попирающий традиции брак. А дальше — пустота. Может быть, он попросту не желал представлять то, что могло за этим последовать? Трусливо, но… Он имел на это право: он уже давно был взрослым и самостоятельным, по их вине — в том числе. Обдумывая слова и действия родителей, он уже давно пришел к выводу, что в захвате Пристани Лотосов была немалая вина матушки, что на деле оказалась никуда не годным командиром и не сумела организовать оборону. А ведь могла! И должна была, если требовала от адептов такого же подчинения, как главе ордена. А еще он наконец заставил себя признать, что Вэни пришли бы в Юньмэн в любом случае, неважно, вел бы себя Вэй Усянь в лагере перевоспитания тише воды ниже травы, или так, как это было в реальности. Он стал лишь поводом, и им мог стать любой другой адепт, присланный с ними в Цишань, и сам Ваньинь, а вот причиной была необходимость захватить южные торговые пути и подчинить еще один Великий орден. Вэнь Жохань убедился, что Лани не бойцы и сопротивления не окажут, с Цзинями у него почти до конца войны сохранялся нейтралитет благодаря лизоблюдству и золоту Гуаншаня, Не он изначально мог рассчитывать подавить только силой. Юньмэн Цзян был для него под вопросом, и если бы вместо девки Ван и своего тупого наглого сынка Вэнь Жохань отправил кого-то более умного и сведущего в политических игрищах… Все могло бы обернуться иначе.        Все такие мысли были видениями Нанькэ, домыслами и предположениями, не имеющими смысла сейчас. Тем более в такой день. Отогнав их усилием воли, Ваньинь бросил взгляд в зеркало из полированного черного камня. В отражении его помощник вкалывал в церемониальную прическу какого-то незнакомца украшенный цветами лотоса и драконами гуань, закрепляя его длинными шпильками с алыми шелковыми лентами и золотыми цепочками. У этого незнакомца были странно растерянные глаза под делано-сурово нахмуренными бровями, а еще у него подрагивали пальцы, то и дело окутываясь лиловыми искрами и разрядами.               — Цзунчжу, если вы вот так коснетесь руки Мао-цяньбэя, вся его грива встанет дыбом и распушится. Представляете, как будет расстроен Мао-Мао? Он-то сейчас с ней возится, и мучиться ему еще долго, — самым невозмутимым тоном заметил Жэньмин.              Цзян Чэна чуть не порвало на сотню Ваньинчиков от смеха, стоило это представить.               Смех, как ни странно, успокоил, позволил унять своевольное оружие и загнать все лишнее волнение под броню невозмутимости. Пусть только он и знал, что это броня из бумаги, да сестра и Цанцзэ сразу поймут, что он далек от спокойствия, остальным хватит и видимости.              — Что ж, цзунчжу, здесь моя работа закончена. Прошу вас ожидать и сохранять спокойствие. Я скоро за вами вернусь, только проверю, все ли готово к церемонии и все ли гости прибыли.              Ваньинь кивнул и почти испуганно застыл, когда ленты и цепочки качнулись и зазвенели-зашелестели. Кажется, ему стоило замереть и не шевелиться, если он не хотел нечаянно испортить труды бедного Жэньмина.               Время тянулось невыносимо медленно. Он прислушивался к доносящимся извне шумам и голосам, но кровь в ушах стучала громче, не давая что-то разобрать. Только то и понял, что голосов и шума стало больше, значит, гости прибывают. Хорошо хоть, волноваться за их размещение не было нужды: за прошедшие годы Пристань Лотоса выросла в два раза. Жилые и хозяйственные павильоны теперь располагались там, где ранее были тренировочные площадки, а их пришлось перенести. Зато это позволило и самому Ваньиню, и Цанцзэ развернуться и создать такие комплексы, на которых адепты и ученики всех возрастов могли отрабатывать приемы любой сложности, учились преодолевать препятствия и на земле, и под землей, и водные, и болотные, и даже горные, и сражаться в любых условиях — они даже «призрачную деревню» выстроили, чтобы учить драться в условиях узких улиц и замкнутых пространств. Но вот туда гостям точно свои любопытные носы совать нечего, полигоны скрыты талисманами, и провожать их за защиту никто не станет. А все, что открыто для гостей, с начала весны приводили в идеальный вид: покрывали киноварным лаком перила мостков и галерей-лан, меняли подгнившие или рассохшиеся доски, очищали и покрывали маслами резные украшения, начищали песком и золой бронзовые перекладины для знамен, держатели для фонарей, сами фонари… В общем, сейчас Пристань Лотоса сияла и сверкала, словно не случалось с ней никаких бед.        И все же… Все же Ваньинь волновался. Он мог быть лишь отчасти спокоен: никто из Цзиней, опасаясь нелегкого нрава своего главы, не скажет худого слова о Ляньхуа У, ее хозяине и его избраннике. Ну, еще глава Не и Хуайсан тоже не должны, с Хуайсаном Цанцзэ завел вполне себе дружеские отношения, считая, что должен хоть немного залечить его раненое потерей товарища сердце, а глава Не после ссоры со вторым названным братом и отречения от третьего, к удивлению Ваньиня, принялся присматриваться к остальным молодым главам и неуклюже, грубовато и прямолинейно, но предложил им с Цзысюанем держаться друг друга. Но кроме них в Пристани Лотоса сегодня будет виться целый клубок злоязыких змей. Все те, кого он обидел отказом взять их дочерей в жены, все те, кто все еще считал, что если он — самый молодой из глав орденов, то его можно пытаться продавить или одурачить, и потерпел сокрушительное поражение. В общем, тех, кого Ваньинь мог бы считать своими союзниками или хотя бы доброжелательно настроенными к ним с Цанцзэ, была маленькая горстка. И вот перед всеми этими людьми он почему-то был обязан праздновать свою свадьбу! Что за цена за власть и статус!              В дверь тихо постучали, скорее, даже, поцарапались. Изумленно выдохнув, он в два шага подошел к ней и распахнул створки. И замер, позабыв, как дышать.       Ох, Диюй и все его демоны! Глядя на Цанцзэ, затянутого в алое с золотом, с мелькающим из-под внешних слоев пурпуром, он вдруг остро посочувствовал своему отцу и понял его. Нельзя было увидеть это небесное видение и не влюбиться. Или хотя бы не пожелать! Руки же сами зачесались схватить и присвоить, не обойтись одним ошейником и клановым символом, нет — запереть подальше от чужих глаз, оставить возможность любоваться этой хищной красотой лишь для себя. Неправильные были мысли, неправильные мечты — его свободолюбивый кот выбирал оставаться рядом только по собственной воле. Если бы он ощутил принуждение, никакая любовь не стала бы щитом от его когтей и клыков, и никакие стены и цепи не удержали бы этот вольный ветер, могущий разметать пленителя в кровавые брызги.               — Эй, А-Чэн, отомри! Тебе нравится?              В первую очередь ему нравилось даже не то, что он видел, а вот это сочетание бесстыдства и невинности в его Цанцзэ.               — Если ты повертишься передо мной еще немного, наша и без того скандальная свадьба будет отложена по той простой причине, что одежды и прически женихов придут в негодность. А-Цзэ, ты хоть понимаешь…              — Понял! Хм… А если я очень осторожненько тебе помогу, а ты не будешь трогать меня руками?             — Сгинь! — простонал Ваньинь, закрывая глаза и с силой сжимая кулаки, чтобы ногти врезались в ладони, и боль хоть немного отрезвила. — Уйди, или я за себя не ручаюсь! И даже ты меня не удержишь!       — Понял-понял, исчез! — промурлыкал этот демон и уже за дверью, кажется, предвкушающе облизнулся: — Мр-р-р, какой голодный, и кто из нас еще сяньли?              Самообладание Ваньиня держалось на каких-то тонких шелковых паутинках, и, наверное, не зря говорили, что шелковая нить прочнее стали — оно удержалось, хотя пришлось помедитировать, разгоняя ци из нижнего даньтяня, где она бурлила горячей лавой, по меридианам и другим даньтяням силой. Может, его свадебные одежды и были тяжелыми, чтоб не топорщиться впереди, но ходить-то так было бы подобно пытке!                Интересным вопросом, который возник в его голове, когда там перестало мутиться от желания, было: как гуев кошак умудрился исчезнуть из-под надзора Мао Фэнмао, пробраться через половину резиденции и никому не попасться на глаза?! А он явно это сделал, иначе уже поднялся бы шум. Но долго думать над этим не вышло: явился Ли Жэньмин с сообщением, что все готово и можно начинать. И почтительно склонился, распахнув перед ним двери. Крепко собрав все самообладание в кулак, Ваньинь шагнул за порог, высоко держа голову и заставляя себя не скалиться.        Как же он теперь понимал дорогую сестрицу!        

***

      Гости, естественно, прибыли со свитами, но, каким бы просторным ни был Лотосовый зал, где традиционно начинались и заканчивались все официальные церемонии, он бы не вместил всех, так что сейчас там присутствовали только сами главы и их супруги или иные родственники, если супругов не было. Дядюшка Юй, к слову, был, стоял с женой и старшим сыном в первом ряду, выглядел спокойно и достаточно благожелательно, а что самое главное — не привез своих сестер!        В принципе, сходу в толпе приличествующе радостных лиц разной степени искренности выделялись только двое, и Ваньинь не был готов к тому, что даже на его свадьбе глава Не будет хмуриться и стискивать рукоять своей устрашающей дао так, словно тут не праздник, а затевается Ночная охота!              — Дагэ, не смей! — услышал он торопливый шепот Не Хуайсана. — Хочешь предупредить — сделай это потом и наедине!       — Потом будет поздно! — рыкнул Не Минцзюэ. — Глава Цзян должен знать, кого собрался назвать своим мужем!       — Я знаю, — глядя в глаза бешеному цинхийцу, веско отозвался Ваньинь. — Благодарю главу Не за заботу.        — Знаешь? — явственно растерялся тот. — И все равно… Но почему?       — Потому что люблю и он любит меня? Потому что вернее и преданнее его нет?               Затаившие дыхание гости слушали, жадно впитывая каждое слово и интонацию.              — Вернее и преданнее? А… А!              — ДА-ГЭ! — Хуайсан почти воткнул брату в бок свой веер, словно нож, отчаявшись воззвать к его благоразумию.       — Я понял. Умолкаю. Выбор главы Цзян понятен, претензий не имею.              Ваньинь мысленно поморщился и встретился взглядом с сестрой. В ее глазах читалось явное желание отравить главу Не. Повисшая тишина почти взорвалась градом шепотков и вопросов в полный голос, которые он игнорировал, обводя взглядом собравшихся. Но только когда Цзыдянь на его руке издал короткий злой треск и выбросил ветвистую молнию, обвившую его руку до самого плеча, словно змея, шум начал стихать.              — Этот глава благодарит всех, кто собрался здесь сегодня, чтобы почтить вниманием нашу скромную свадьбу. Прошу дорогих гостей приветствовать моего будущего супруга, Мао Цанцзэ.              Противоположные двери распахнулись, в зал сперва двумя шеренгами вошли молодые адепты, аккуратно оттесняя гостей с прохода, отмеченного алым шелковым ковром, и лишь потом вступил жених. Ваньинь с трудом сдержался, чтоб ничем не показать своих чувств, потому что если глава Не наткнулся на Цанцзэ вот именно в таком виде… состоянии?.. в общем, на буквально источающего нечеловеческую ауру притягательности и опасности Цанцзэ, невыносимо прекрасного в свадебном облачении, то первой и единственной мыслью заклинателя, если он сумел обуздать взрыв похоти, наверняка было: «Хулицзин, никак не меньше пяти хвостов!»       Но это лишь потому, что лисы по своей сути были более склонны к эпатажу и открытому проявлению, а вот сяньли — наоборот, хотя в древних трактатах именно сяньли называли самыми опасными и самыми похотливыми яо-оборотнями среди всех подобных существ. Из лисьих объятий человек еще мог уйти живым, сяньли же добычу не выпускали никогда.       В облаке алого шелка и в нежном перезвоне-шелесте жемчужных и золотых цепочек и шелковых лент, его прекрасный жених плыл, подобно кровавому лотосу по алой дорожке заката. Эта сволочь проигнорировала белила, конечно, зато подвела глаза и явно тронула помадой губы, настолько ярки они были. Рот, словно хищная орхидея, — пришло Ваньиню на ум сравнение, хотя он прежде никогда не слышал, чтобы эти нежные цветы были хищными.        В ушах покачивались длинные жемчужные серьги: ради желания украсить себя для этого дня и для него Цанцзэ не пожалел своих ушей, причем, явно сделал это в последний момент: когда он приходил в покои Ваньиня, сережек не было. Рот наполнился слюной, стоило представить, как вынет золотые крючки и примется зализывать свежие, саднящие ранки, помогая им зажить.        В который раз за этот едва начавшийся день Ваньинь возблагодарил богов, предков и швей Пристани Лотоса за то, что его свадебное ханьфу было таким плотным и тяжелым.              Он с огромным усилием воли отвел взгляд от Цанцзэ, скользнул им по лицам гостей и мысленно передернулся: тех, кто не смотрел на его жениха с жадным вожделением, в зале были считанные единицы: сестра, ее муж и их наследник, глава Не, старый Оуян, да еще пара глав, пребывающих уже в том почтенном возрасте, когда даже тело заклинателя сдается времени и перестает откликаться на подобные искусы жаром в нижнем даньтяне. Даже Хуайсан не избежал общей беды, но у него хотя бы хватило совести закрыться веером и отвести взгляд. Оуян Шаньлун был, скорее, печален, хоть и улыбался, но Ваньинь уже понимал, отчего этот человек испытывает именно такие эмоции. Старик помнил, как тяжело отзывалась матушке Вэй Усяня ее бесконечная притягательность и ослепительная красота, но уповал на то, что мужчине с подобным грузом выжить будет все же проще. Цзян Чэн считал, что не в красоте дело, хотя вот теперь он лично не отказался бы напялить на будущего супруга непрозрачную вуаль, прикрывающую хотя бы половину лица.              Цанцзэ дошел до него, остановившись у подножия небольшого возвышения с лотосовым троном, у которого Ваньинь сейчас стоял, грациозно поклонился, выпрямился и ожег таким взглядом, что едва не подкосились колени. Как выжить до вечера, Ваньинь не знал, себе он не дал бы и половины шансов. Протянутая жениху рука, хвала всему, не дрожала, и даже Цзыдянь словно уснул, камень в нем не выбрасывал искры, а пульсировал, как маленькое сердце.        В обычном бракосочетании жених должен был ждать невесту у алтаря, войдя в храм предков первым. Но Ваньинь решил пренебречь этой традицией, показать, что в своем браке они будут равны, не только отсутствием вуали и парными вышивками на одинаковых ханьфу. Он решил вести своего жениха и представлять его духам предков сам, тем более, по линии Цзян не было больше никого, кто мог бы сделать это.        Горячие пальцы обожгли, сжались, острый ноготь на большом, скользнув по коже, пробрался под шелковый наруч, жесткий от вышивки, кольнул — и в духовные вены словно впрыснули свежий травяной сок, лотосовый нектар и напоенный запахом ив и камышей ветер, остудивший пылающее сердце. Все-таки его сяньли был к нему чуточку милосерднее, чем к чужакам.              Все время, пока приглашенный из ближайшего храма монах вел церемонию, пока они отбивали поклоны, омывали руки друг другу и пили свадебное вино, ради чувствительных носа и глотки сяньли изрядно разбавленное чистой водой, Цзян Ваньинь держался благодаря этой ци, переданной ему Цанцзэ. И пока длились поздравительные речи, пока вносили подарки, пока всех приглашенных проводили к накрытым столам, и они с Цанцзэ ритуально кормили друг друга кусочками карпа и лотосовыми орехами, между их ладонями, связанными алой лентой, тонким, но ощутимым ручейком текла эта ци, даря ему силы и спокойствие. Чужие взгляды стекали как вода, а их было невероятно много, потому что Цанцзэ и не подумал хоть на миг приглушить свою ужасающе-прекрасную ауру, а его улыбки — те, что стали привычны за пять лет, легкие, словно упавшие на губы лепестки сливы — все были полны такого видимого торжества и превосходства, что только чистейшие души или те, кто хорошо его знал, не подумали бы дурного.        Ваньинь старался не вслушиваться в шепотки, позволяя им миновать его так же, как чужие взгляды, но примерно в середине свадебного пира прислуживавший им Мао-Мао ловко подсунул под стоящую посередине между ними пиалу с лотосовыми орешками в меду крохотный листок, на котором его же каллиграфией значилось: «Господа гости делают ставки на то, останется ли цзунчжу живым после первой брачной ночи, и если да — то насколько, а если нет — то какую причину назовет безутешный вдовец. Этот почтительный адепт поставил все месячное жалование».       Ваньинь метнул в наглеца лучший молниеносный взгляд, но Мао-Мао лишь почтительно поклонился с мягкой, скопированной у старшего братца улыбкой и добавил, почти не разжимая губ:              — Ставки принимает Не-цяньбэй. Мы с сяо-Луном не смогли пройти мимо.       — Нет, ты это слышал?! — так же шепотом возмутился Ваньинь, глядя в смеющиеся глаза напротив.       — На твоем месте я приказал бы кому-нибудь из адептов поставить еще. Преступно не содрать с этих спесивых кур побольше перьев, не находишь? — промурлыкал Цанцзэ, притянув его к себе поближе.       — Цанцзэ, приличия! — прошипел Ваньинь: даже прохладная ци кошака не могла спасти от жара, вызванного его близостью и голосом. — Уверен, это твои выкормыши сообразили и сами!       — Но то, что сообразили они сами, останется в их кошелях, а то, что поставят по твоему приказу, принесет немно-о-ожечко золотого праха в казну ордена. — И на подозрительный взгляд ухмыльнулся: — Муж мой, этот скромный супруг не подавал идей ни Не-сюну, ни своему диди, ни… Муж мой? У тебя жар?              Ваньинь подумал, что сейчас воспламенится и сгорит, и прогорят ставки всех этих мелких и крупных гаденышей и гадов. Потому что — как? Как одно только слово смогло разом лишить его последних крох самообладания и почти заставить желать послать все эти замшелые традиции и приличия к болотным гулям, взять в охапку этого невозможного кошака, а лучше — перекинуть через плечо, и покинуть жаркий душный зал задолго до часа, когда это было бы прилично?!              — Ты мне за что-то мстишь? — с явным оттенком безнадеги в голосе спросил он.       — О чем ты, муж мой?       — Вот об этом. Муж. Мой.              Цанцзэ полыхнул глазами и облизнулся.              — О. Теперь я понимаю. Мои извинения, муж мой.       — Они совершенно неискренни.       — М-м-мр, этот супруг очень постарается загладить свою вину сегодня ночью.       — Этот супруг лишь прибавляет проценты к своему долгу с каждым словом… — сидеть спокойно было невероятно тяжело, жар, как жидкое пламя, растекался по всему телу, но сильнее всего опалял внутренности в низу живота. И не было никакой возможности даже дышать на счет.       — Этот никчемный сейчас не сможет помочь драгоценному супругу, — Цанцзэ облизнулся снова, в его зрачках призрачно замерцали золотые огни. — Этот негодный больше не спокоен и сам… А-Чэн, может быть, сбежим?              Несколько мяо Ваньинь старательно обдумывал это предложение, насколько способен был сейчас на такое его разум, но вынужден был отклонить:              — Нет уж, сам раздразнил — сам теперь и страдай за компанию со мной. Мы не можем позволить еще больше слухов.       — А их может быть еще больше? — Цанцзэ откровенно насмешливо скривил губы. — По-моему, нет.               Помолчав, ради собственной безопасности заткнув и супруга кусочком фаршированного корня лотоса, Ваньинь попытался обдумать и это. И пришел к определенным выводам.              — Ты это специально сделал. Ты хотел, чтобы тебя заподозрили. Зачем?       — Лучше сейчас, когда это контролируемо и инициировано мной самим, а настроение людей вокруг все же более благожелательно, нежели если бы это произошло в иной ситуации, например, на Ночной охоте. Помнишь, твой отец рассказывал, что важен контекст и окружение?               Ваньинь сглотнул вопрос, готовый сорваться с языка и испортить им настроение. Тем более, что он был бы несправедлив, он и сам это понимал. Язвить в такой день не хотелось, а разговор помогал отрешиться от сжигающего желания. Не стоило его прерывать обидами.              — Значит, главе Не ты специально попался на глаза?       — Конечно. И именно ему.       — Когда ты научился так манипулировать людьми?       — Ну, А-Чэн, я же кот, а коты умеют это с рождения. Инстинкт, если хочешь. Правда, некоторым приходится переродиться, чтобы он у них проснулся, но это того стоит, как считаешь?       — Считаю, ты моя награда и наказание одновременно. Так бывает? — крепче сжав его ладонь, спросил Ваньинь.       — Ну, я же есть у тебя? — Цанцзэ заглянул в его глаза и снова облизнулся.               Помада с его губ уже стерлась, но яркости они все равно не потеряли, только приобрели больше естественности. Невыносимо хотелось их поцеловать, вернуть им тот алый цвет, что так вызывающе смотрелся на лице Цанцзэ. Наверняка этот кошак явился к нему тогда, перед выходом, именно затем, чтобы потом щеголять распухшими натруженными губами. А он, дурак, не понял. А если бы не сдержался тогда, сейчас, может быть, ему было бы легче…              Отвлекаться надолго не выходило, мысли все равно возвращались к похоти, словно были железными опилками, а тяжесть в нижнем даньтяне — камнем цыши, притягивавшем их.               — Еще пол-ши, и мы сможем уйти. А-Цзэ, прошу тебя, не дразни, — мольба сорвалась с губ сама собой.       — Разве я дразню тебя, муж мой? Разве мне сейчас проще сдерживаться, чем тебе? — прозвучало в ответ искренне — он уже научился отличать — страдающее. — Ни на малую капельку не проще, не легче, мой драгоценный. Я так голоден, что начинаю бояться сам себя. А ты… нет? Не боишься?       — Нет, — Цзян Чэн улыбнулся. — Я не боюсь. Я знаю тебя: ты удержишься сам и удержишь меня. Ты же моя шелковая нить.              Сестра сжалилась над ними обоими раньше, чем минуло пол-ши. Как распорядительница этой свадьбы, будучи единственной старшей в линии Цзян, она мягко направляла события этого дня, и по ее приказу гостям разнесли новое вино: сладкое лотосовое, в алых чашах, подавая сигнал к последним, самым смущающим пожеланиям. Под них, большая часть которых звучала уже совсем пьяно и несдержанно, молодым супругам полагалось удалиться в синьфан, где зажгут две свечи. Ваньинь хотел отказаться и от них, но решил: пусть, свечи все равно должны быть, ведь в приготовленных для них покоях сейчас были заперты все окна, занавешены алыми пологами и талисманами, охраняющими покой новобрачных. А он, несмотря на смущение, желал видеть свой приз, свое самовольное сокровище, рассмотреть каждую его часть и все целое… Если, конечно, хватит терпения, в чем он лично очень сомневался.               Избранные адепты, провожавшие в Лотосовый зал Цанцзэ, провожали их и сейчас. Две шеренги из двух «у» шли, распахивая перед ними двери, и позади оставалось по паре — сторожить и не пускать ни пьяных гостей, ни их слуг — свои прекрасно знали, куда сегодня не стоит делать ни шагу. Лично Го Цюань закрыл за ними двери и запечатал последними талисманами.        Они остались наедине, и в первые мяо просто стояли и смотрели друг на друга. А потом Цанцзэ аккуратно развязал их «алую нить», протянул руки и вытащил из его прически шпильки, а потом снял гуань и туго стягивавшую волосы ленту. Украшения полетели на ближайший столик, а горячие пальцы жадно зарылись в освобожденные волосы — и Цзян Чэн закрыл глаза и застонал в голос, не выдерживая сразу захлестнувшего шквала ощущений. Он уже понимал, что прямо сейчас все, что он может — покориться и принимать ласки, сдаться на милость очень голодного и очень сильно раздразненного близостью добычи сяньли. В конце концов, он сам заявил о своем доверии, пришло время расплачиваться за эти слова.               — Только не рви одежду, варвар, — попросил срывающимся шепотом, помня о судьбе парадного ханьфу в тот день, когда они впервые признались друг другу.        — Мр-р-р, — это прозвучало даже не мурлыканьем, а рычанием, показывая, что Цанцзэ держится из последних сил.               На внешние, расшитые золотом и жемчугом, дасюшани, и на два средних слоя ему еще хватило самообладания, а насчет внутренних одежд Ваньинь и не обольщался — они полетели из-под острых когтей тонкими лентами. И дальше он уже просто не был в состоянии что-то запоминать и воспринимать, сгорая от прикосновений, жестких и нежных, требовательных и умоляющих, от того, как в его любовнике уживались жестокий и жадный зверь и ласковый, заботливый человек.        У Цанцзэ, когда он почти терял над собой контроль, был ужасный шершавый кошачий язык, острые когти и клыки, даже под легчайшим прикосновением которых кожа распадалась, словно мокрая бумага. Ваньинь чувствовал уколы боли, но они становились лишь желанной острой приправой к наслаждению. Каким-то глубинным, неосознанным пониманием он знал, что ему не причинят вреда, а все царапины и ранки к утру залижут и залечат. Но сейчас его грудь, плечи, живот, бедра — все горело под прикосновениями, все тело отзывалось, как одна пылающая жаждой бездна. И в первый раз за эту долгую-долгую ночь он излился, когда его лишь готовили, и этого было мало.              Он сам извернулся, сам развел бедра, выгибая спину, словно течная кошка, вывернул шею, глядя в полыхающий в зрачках Цанцзэ Диюй, застонал просительно и хрипло и почти завыл от перемешанного с болью наслаждения, получив то, чего так просил. На загривке сомкнулись клыки, в истекающие щедро пролитым маслом хризантемовые врата неумолимо, горячо вонзился нефритовый меч, когтистые пальцы крепко сжали запястья, не позволяя двигаться самому, лишь принимать все, что дают. И он принимал: жадно пил, как сухой песок, чужую ци, с каждым таранным ударом вливающуюся в тело, не понимая, чувствует ли он наслаждение от телесного или от духовного единения, не мог разделить ощущения и не хотел этого. Вместо опустошения второй сияющий пик принес ему ощущение переполненности и желание отдавать так же, как брал. И, может, у него не было столь же острых клыков и когтей, но загривок и плечи своего мужа он пометил не менее щедро, и несдержанных кошачьих криков добился легко и наслаждался ими достаточно, чтобы Цанцзэ охрип и попросил пощады.               Четвертого раза не выдержала кровать.