О невестах, первых поцелуях и всем остальном

                    

Тридцать спиц колеса сойдутся на втулке,

пустой внутри,

но без той пустоты

не покатишь на нем, смотри.

Пусто пространство

внутри глиняного горшка,

но не нальешь иначе в него молока.

Нового дома, глянь, зияют окна и двери:

его пустое нутро готовится к новоселью.

      

Лао-цзы (VI-V вв. до н. э.)

Из цикла: 道德經 «Дао дэ цзин»

Перевод: Авессалом Подводный

                           Ваньинь проснулся необычайно легко, но совсем не так, как это было ему привычно.       Не так, как просыпался на войне, когда от неглубокого тревожного сна тело мгновенно переходит в боевое состояние. И не так, как потом, когда каждый день начинался с мысли: «С какой проблемой я столкнусь сегодня?» или с продолжения прерванного сном обдумывания предыдущей нерешенной задачи. И даже не так, как в последние годы, когда, просыпаясь, он испытывал уверенность в том, что все хорошо и за ночь ничего не случилось, потому что Маогуй бдит.        Нет, это пробуждение — в ворохе стащенных со сломанной кровати перин, подушек и покрывал, оплетенным горячими руками и ногами, спеленутым перепутанными волосами, словно рыбацкой сетью, в корочках и чешуйках засохшего семени, а кое-где и крови на уже заживших царапинах и укусах, — было таким, словно он поднимался с небольшой глубины чистого, прогретого и насквозь пронизанного солнцем озера. Вот лицо его показалось над водой — и он открыл глаза, разом ощутив все тело, кажется, от кончиков волос до кончиков ногтей на пальцах ног. Безупречно сильное, здоровое, полное энергии тело, каждую его жилку и меридиан, каждый сосуд, полный крови и ци…       Отдающейся ледяными иглами полосы поперек груди не было.       Не тянуло два ожога от вэньского духовного пламени на бедре и ребрах справа.       Не пульсировала за глазами застарелая и ничем не убиваемая боль, поселившаяся там, кажется, еще с первыми порывами взрослеющего тела.              — Я умер или вознесся? — судя по раздавшемуся тут же мурлычущему смеху, просыпавшемуся щекотными мурашками по шее и плечу, ни то, ни другое.        — Добр-рое утр-роу, муж мой, и добр-роу пожаловать в этот бр-ренный мир-р обр-ратно.       — Обратно?       — Судя по твоей улыбке, до пробуждения ты пребывал на Небесах, — Цанцзэ справился с кошачьим мурлыканьем, возвращая себе полный контроль над телом. Было даже немного жаль.       — Судя по тому, как я себя чувствую, мой невероятный супруг явно ухватил меня за хвост в последний миг перед вознесением.              Цанцзэ смеялся и смеялся, и это Ваньинь был готов слушать и слушать, но надо было встать и привести себя в приличный вид, потому что вчерашняя ночь на четвертом сияющем пике в руинах кровати не закончилась, а когда все-таки да — ни желания, ни сил доползти до купели у них обоих не было.               — Встаем?       — О да, я не откажусь тщательно вылизать мою добычу.       — Если мы развалим и бочку…       — То закажем новую, попрочнее и попросторнее.              Ваньинь прыснул и согласился, позволяя своему кошаку первым аккуратно выпутаться из объятий, чтобы не выдергивать волосы.               — Я буду расчесывать тебя. И заплетать.        — Каждый день, муж мой?       — Каждый, в который мы будем просыпаться рядом и вместе.              Цанцзэ сверкнул золотом в зрачках и согласно замурлыкал.              А шрамов действительно больше не было. На Цанцзэ — тоже. Ни одного.       

      ***

             Конечно, никто из гостей не покинул Пристань Лотоса прошлым вечером. Как доложил дождавшийся освежившихся и изволивших выбраться из разоренного логова господ Ли Жэньмин, после их ухода в синьфан ажиотаж со ставками только возрос, и суммы оказались нешуточными. Цзян Чэн искренне изумлялся этим людям: неужели они все считали его таким слабаком? Или не в силе было дело?               — Ох, конечно же, нет, А-Чэн, — фыркнул Цанцзэ. — Дело не в твоей слабости или силе, дело в их зависти. Они ведь ставили не на то, что ты окажешься слабее, а на свое желание того, что ты, весь такой сильный, молодой, красивый и успешный, окажешься неопытнее, недальновиднее них, что ты ошибся, выбрав меня и доверившись мне.               Подумав, Ваньинь усмехнулся:              — Так ты за этим попросил меня сделать тебе такую прическу?              Они бы выбрались из покоев гораздо раньше, если бы не странное желание Цанцзэ: тот внезапно восхотел, чтобы все его волосы были высоко подняты, открывая затылок. Ваньинь, поминая поочередно всех богов и демонов, каприз исполнил, правда, чтобы действительно удержать всю тяжеленную массу волос в прическе, пришлось соорудить что-то почти женское, пустив на нее четыре ленты и все наличные шпильки, кроме одной, которой Цанцзэ заколол его гуань. А под волосами на самой границе ворота нижнего слоя ханьфу и открытой кожи обнаружился роскошнейший лиловый — цвета самого дорогого юньмэнского пурпура — синяк со следами зубов. Его не должно было быть — но он был. И был вызывающе выставлен на всеобщее обозрение наглым кошаком. Который просто расплылся в предвкушающем оскале и поплыл-потек рядом с ним, источая всем собой сытость и довольство.              — Крокодил. Бессовестный шерстяной крокодил. Абсолютное бесстыдство во плоти.              Цанцзэ довольно взмурлыкивал на каждый эпитет, опасаясь кивать: вся его прическа держалась на честном слове и десятке шпилек и могла развалиться, потому что Цзян Чэн, как ни крути, профессионалом в таком деле не был. Но, наверное, честное слово главы Цзян было крепче всяческих женских ухищрений вроде шелковых сеток, какого-то клея и прочих страшных изысков. До пиршественного зала, куда на поздний завтрак собирались гости, ожидая новобрачных, они дошли без приключений.              Нельзя же было считать таковым невинное замечание Мао-Мао, высказанное шепотом и украдкой, что талисманы на стенах и всех проемах синьфана им с Го-цяньбэем пришлось обновлять трижды: выгорали. Цзян Чэн пообещал на ближайших десяти тренировках лично гонять паршивца, чувствуя, как полыхают от жара скулы.       

      ***

             Все было ожидаемо: маленькая часть искренне радостных лиц, несколько постно-сердитых, в которых выделялось постно-ледяное с отчетливым гневным подтоном лицо старика Ланя, несколько равнодушно-доброжелательных, как у дядюшки Юя, остальные — словно их не изысканными юньмэнскими закусками кормили вчера, а прокисшей свиной болтушкой. Цзян Чэну аж чесалось уточнить у привычно замершего за их плечами Мао-Мао, какие все-таки суммы проиграли все эти кислорожие. Но он поумерил любопытство и с доброжелательной улыбкой (Цанцзэ заставил отрепетировать у зеркала!) принимал поздравления второго дня. Вообще-то, к обеду все эти га… гости, кроме самых близких и желанных, должны были очистить Пристань от своего присутствия. Сестра с семьей вообще приглашались на столько, сколько захотят, хотя Ваньинь и понимал, что в Пристани останутся, скорее, дети и Яньли, а вот Павлин как глава ордена обязан вернуться в Ланьлин не позднее чем через неделю.        Еще одного гостя планировал уговорить побыть чуть дольше Цанцзэ, тем более что старик Оуян главой уже не был и мог распоряжаться своим временем как угодно. Кажется, если все сладится с ним, особенно после всего произошедшего и открывшегося, кандидатура его будущей наложницы окончательно определится. Хотя он лично знаком с Оуян-гуннян, кажется, не был, по крайней мере, не припоминал никого подобного. А наследника Оуяна видел на прошлых юношеских соревнованиях, но особо не всматривался, потому что тот был явным середнячком и до луны достать не пытался, в отличие от прочих ровесников Мао-Мао. Можно было спросить у Цанцзэ, тот следил за молодью как коршун, отмечая перспективных юнцов, недочеты и успехи не только собственных выкормышей, но и чужих. Но не сейчас же?              Сейчас они должны были проводить гостей и отправиться в храм предков, чтобы сжечь ритуальные дары и для Цзянов, и для Вэй-Мао. И на этом, в принципе, вся свадебная кутерьма обязана была для них завершиться, уступая место рутинным будням. Честно, Ваньинь этого уже и хотел, и не хотел одновременно. Никто не мог запретить ему взять личную лодку, супруга, корзинку с едой — и отправиться на какой-нибудь уединенный островок среди проток, чтобы не смущать население резиденции и не утруждать охрану заменой талисманов!              — А если их вырезать в стенах? — пробормотал под нос, встрепенувшемуся мужу пояснил: — «Заглушки».        — Рискованно. При перенапряжении талисманного контура есть риск возгорания. Бумага просто сгорит и осыплется пеплом, тем более заклятая. А вырезанные символы будут раскаляться. Я еще не решил эту задачу, но думаю над ней.               Ваньинь посмотрел на него почти умиленно. Определенно, лодка, корзина с провизией — и пара дней подальше ото всех. А-Мин уже показал, что прекрасно справляется не только с рутиной.               — Поговоришь с Оуяном — и сбежим.               Ваньинь почти видел то чудовищное усилие воли, что приложил его кошак, чтобы не затарахтеть на весь зал от удовольствия.       

      ***

             Оуян Шаньлун согласился остаться еще на день, подождать, пока новобрачные завершат ритуалы почтения к предкам, и обсудить возможный будущий договор. Яньли пообещала не оставлять старика своим вниманием, и Ваньинь с Цанцзэ отправились в храм предков Цзян.        В первые годы после войны Цзян Чэн удивлялся: отчего, захватив Пристань, вэньские псы не тронули храм, не осквернили его, лишь поглумились над телами погибших главы Цзян и его госпожи. Потом, вспомнив, что сейчас в его распоряжении имеется живой свидетель, призвал несчастного заику и тщательно допросил. Цюнлинь, явившийся в Пристань Лотоса уже после ее захвата, знал лишь то, что видел сам, а видел он, что Вэнь Чао от большей части идей, что порождала его больная фантазия, удерживал Вэнь Чжулю. Что ж, сам того не зная, Ваньинь отплатил Сжигающему Ядра легкой смертью, Вэй Усянь ему бы таковой не дал точно.        Как бы там ни было, после возвращения Юньмэна под власть Цзян и начала восстановления города и самой резиденции, храм предков потребовалось лишь отмыть от копоти, перекрыть крышу новой черепицей и подновить убранство. Сложный резной алтарь в виде священного лотоса с тысячей лепестков снова сиял лаком, и «сиял» — было не преувеличением: мастера Юньмэна добавляли в свой лак растертый в мельчайшую пыль перламутр, отчего тот давал покрытому им дереву особое внутреннее свечение, не лишая его красоты природных слоистых узоров.        Совершая подношение, Цзян Чэн бездумно смотрел на этот алтарь, на руки Цанцзэ, почти бережно опускающие на угли в жертвенной чаше искусно вырезанные и сложенные из бумаги дары и бумажные деньги, на то, как безмолвно шевелятся его губы, угадывая имена его родителей и — почти без удивления — своих.               — Думаешь, они бы благословили? — вопрос сорвался почти против воли.       — Оттуда, мне кажется, виднее. И наши деяния, и наши помыслы, и чувства. Как бы жестоки ни были к тебе родители, они все же тебя любили и заботились. Как могли и умели. Не думаю, что это была их вина в том, что умели они плохо. Наше сыновнее дело — принимать то, что они нам дали, и благодарить за это.               Цанцзэ помолчал, подкладывая еще ворох бумажных денег и зажигая новые палочки, невольно морща нос: запах благовоний и горящих бумаги и дерева раздражал чувствительный нюх, но он терпел.               — Было время… Давно, еще в Илине… Я был мал, одинок и несчастен, а еще часто слышал, что, должно быть, был не нужен своим родителям, оттого меня и бросили. Не все в Илине знали, чей я там был сын, для людей я был всего лишь еще одним бродяжкой-попрошайкой, обреченным или подохнуть от нечисти, голода и холода, или выжить, озлобиться и стать вором или бандитом. Но даже если бы и знали… Простым людям нет дела до проблем заклинателей, со своими бы разобраться, заботиться о чужом ребенке, пусть даже и сыне знаменитой саньжэнь, никто бы не стал за просто так. Но я не о том. Я… обижался на них — на матушку и отца. Думал, что они в самом деле бросили меня. Эта обида вместе с темной ци от могильника лишили меня памяти о них. Уже став старше, наверное, даже после встречи с Цзян-шишу, я уяснил, что меня не бросали, что родители погибли, иначе бы непременно вернулись за мной, и когда попытался вспомнить их — отыскал лишь несколько ярких обрывков воспоминаний, среди которых не было даже четкого образа их лиц и звука их голосов. Тогда я понял, как был глуп, понял, что сам был виновен в этой потере. И еще то, что возместить ее я не могу, потому что принимать чужие злые слова о матушке и об отце я не хотел, а добрых… Мне никто о них не говорил. Крохи: о том, что я лицом очень похож на отца, но глаза и улыбку взял от матери. Я не любил смотреться в зеркало или любое иное отражение: начинал додумывать, как выглядели они, и злился от бессилия, потому что не мог вспомнить четко. Но больше никогда не обижался на них. Юные и сильные, вряд ли они предполагали, что столкнутся с чем-то, с чем не смогут справиться вдвоем. Я благодарен им за свою жизнь. И благодарен твоим родителям — за то, что этот дар позволили мне сохранить, за обучение и за то, что я все же узнал, что не был брошен, узнал хоть немного о родителях. Именно об этом — мои подношения им.               Цзян Чэн бросил в чашу горсть бумажных денег, в этот раз — с искренней благодарностью Вэй Чанцзэ и Мао Цансэ за то, что привели в мир такое чудо, которое он едва не потерял, а обретя снова — обещал хранить всеми силами. Да, в его жизни поменялось очень многое, изменился и он сам, чтобы теперь понимать и принимать то, что раньше отвергал всей душой. Да и Вэй Усянь стал буквально другим человеком, и внешне, и внутренне. Словно именно это нужно было им обоим, чтобы совпасть, как идеально подогнанные ножны к клинку. Ведь заготовки — что меча, что ножен — друг другу подойти бы не могли.               Закончив ритуал, они поклонились табличкам с именами и вышли. Ваньиню казалось — в этот самый миг, с этого шага вместе через порог храма, они вышли не просто в новый день, но в новый мир. Который им еще следовало построить и обезопасить, наполнить тем, чего у них самих прежде не было: теплом и любовью, доверием и близостью. Несомненно, в этом нелегком труде их ждали ошибки и трудности, но если они будут вместе — все достижимо. Даже невозможное.