Я вернусь к тебе птицей

Завтрак заканчивается, но Наоки не спешит уходить: чай, чай, ещё чай, будто совсем нет других дел – а у них и правда свободен весь день, потому что в дом они не возвращаются, зато посещают храм, и Владимир неловко мнется в стороне, пока Наоки рассказывает ему о своих верованиях. Владимир никогда не был религиозен: вера слишком быстро сменилась неверием, а атеизм вплавился в кости. Именно человек способен на чудо – за несколько лет восстановить страну ударным трудом – и человек же может оказаться самым страшным дьяволом. Владимир видел. Владимир знает. Они много говорят и ещё больше молчат, любуясь красотой старой Японии, греются в чайных домах, снова возвращается на улочки, пока не темнеет. Уличные сладости, смех, цветастые кимоно – совсем как тогда в ноябре, но ещё лучше, потому что Наоки не оставляет его одного, и праздник не окрашивается горьким послевкусием жестокого секрета. Наоки много говорил ему о Киото: с любовью и сожалением, как о давно потеряном доме, и Владимир слушал, рассматривая открытки в токийских лавках. Киото оказалась совсем не такой, как он себе представлял, властной и строгой, презирающей уже за одно то, что Владимир не родился на её земле и не понимал её традиций. Плавно опускается вечер, и Наоки ускоряет шаг, движется легко, его локоть то и дело касается локтя Владимира, чтобы указать направление, только чтобы не потеряться. – Смотрите, – мягко звучит голос, когда толпа расступается, пропуская небольшую процессию. Владимир засматривается на белоснежные лица, на алые губы, на плавные заученные движения, и на мгновение забывает, где находится. – Красиво, – выдыхает, провожая девушек взглядом, – это гейши? – Это ойран, – Наоки отвечает шёпотом, – я позже объясню, как их различить. Пока смотрите. И Владимир смотрит, впитывая в себя всё то, что Наоки называет сердцем Японии. Здесь много уличной еды. Владимиру кажется, ещё немного – и он лопнет из-за всего выпитого за день чая и небольших угощений с яркими вкусами. Печенье с бобовой пастой, рисовые шарики из сладкого теста, морепродукты на палочках. И везде вокруг – люди. Множество людей в ярких кимоно и простой серой одежде: те, кто уже не может позволить себе наряд, но всё равно пришёл посмотреть на праздник. Таких большинство. Все деньги идут на войну. Небо плавно окрашивается чёрным: внизу этого не видно, фонарики ярко освещают улицы своим мягким жёлтым светом, и Владимир старается не думать о том, что произойдёт, если хоть один из них загорится. – Скоро запустят фейерверки, – Наоки пропускает его вперёд, когда они поднимаются на крышу чайной, подталкивает к перилам и обнимает сзади. Владимир замирает. – Я люблю фейерверки, – отвечает, едва шевеля непослушными губами, и откидывает голову на плечо Наоки. Небо раскрашивают взрывы цветных огней: бутоны, фонтаны, переливающиеся искрами круги. Когда спустя четыре года землю сотрясет страшный удар, он подумает о фейерверке и ещё долго будет ненавидеть себя за эту догадку. – Идёт война, – тихо произносит Наоки, обнимая его крепче. Перила вжимают в живот, лишая возможности к отступлению, но Владимир и не стремится, – мир неспокоен, но когда грозы затмевают небо, я думаю о фестивалях в Киото и напоминаю себе: всё это ради сохранения духа истиной Японии. Стоять в полумраке, ощущая биение сердца, смотреть в небо, вдыхать запах восточных улиц – Владимиру кажется, что всё это нереально, и только поэтому он не поддаётся желанию закрыть глаза: вдруг он откроет их снова уже в комнате и поймёт, что это тихое дыхание у виска было всего лишь сном. Токио продолжает говорить. – Киото-сенсей права: вы дороги мне, дороже, чем мужчина может быть дорог мужчине, – но всё ещё не настолько, чтобы открыто бросить вызов общественным ожиданиям: на первом месте всегда стоит государство, затем долг перед ним, и только потом может наконец встать семья, – луна сегодня красивая. – Да, – рассеянно откликается Владимир, не понимая резкого перехода, – и город. Мне кажется, я понял, что… Токио не даёт ему закончить. Разворачивает в объятиях, не встречая сопротивления, ловит на короткое мгновение взгляд и тут же подаётся навстречу. Губы не встречают сопротивления. Владимир замирает, нелепо вцепившись в полы его кимоно руками, широко раскрывает глаза, и только потом, спустя несколько мучительно долгих секунд, наконец начинает отвечать. Мир останавливает вращение: взрывы фейерверков, шум уличной толпы, собственное бешено колотящееся сердце. Владимир не слышит ни-че-го. Остаётся только поцелуй, требовательно сжавшая волосы ладонь и горьковатый алый цветок быстро проходящего счастья. Он прижимается ближе, всхлипывает, пытаясь поймать больше. – Вы в порядке? –заботливо спрашивает Наоки, убирая упавшую на лицо прядь волос. Владимир качает головой, тут же кивает и несмело улыбается, слизывая с губ поцелуй. – Да, – осторожно подается ближе и снова целует, – просто… – Тебе не нужно бояться меня, – повторяет в который раз за время их знакомства, – я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. Здесь. Со мной. Они возвращаются по темным переулкам, словно воры, но воры не позволяют себе смеяться и украдкой касаться чужого кимоно кончиками пальцев. Не позволяют и японцы – их культура это оплот спокойствия и плотно укрытых слоями вежливости эмоций – но во Владимире живёт широкая русская душа, и о Господи, как же он устал прятаться. * Утром они собирают вещи – Владимир отправляет обратно в чемодан все вывешенные и так ни разу и ни одетые комплекты, встаёт у окна, смотрит в сад. Ждёт, когда Наоки попрощается с матерью и можно будет наконец уехать. Он не запоминает прощания: механически повторяет все ритуалы вежливости, пока они не оказываются у машины и не получается рвануть ворот, освобождая место для воздуха. Господи, домой. – Спасибо, – негромко произносит, наблюдая за проезжающими мимо домами у самого выезда из города. Наоки кивает ему в ответ и ничего не говорит. У него не получилось. Владимир увидел сердце Японии, но не принял его. Чайные домики, фестиваль, фейерверки – этого недостаточно, когда само сердце черно для таких как он. Это естественно: иностранцы не приносили в Японию ничего, кроме разрушения, и Токио был бы рад закрыться от всего мира, выстроив железный заслон, но это не удалось даже Москве. Всё упирается в ресурсы. И территории. Маленькое островное государство не способно развиваться достаточно быстро, чтобы быть угрозой для запада, используя только то, что производят в его пределах. Полезные ископаемые, пастбища, испытание военной техники. Другое дело – взять под контроль всю Азию. Только тогда его мир будет в безопасности. – Отдохните, – он бросает взгляд на водителя и аккуратно касается Владимира, позволяя опуститься головой на колени. Ладонь ложится на волосы. Взгляд обращается к окну. Так, будто ничего не происходит. Обратная дорога занимает больше времени, чем путь в Киото. Владимир не знает, связано ли это с тем, что Наоки специально выбирает более длинный маршрут, или просто усталость после нескольких дней непрерывного напряжения делает каждую минуту тягучей, как патока. Он лежит, прикрыв глаза, чувствуя сквозь тонкую ткань кимоно тепло ладони Токио на своих волосах. Размеренные движения, от лба к затылку, от затылка к вискам, убаюкивают, но сон не приходит. Он думает о Киото. О прохожих, которые смотрят слишком пристально. О том, что Наоки так и не ответил матери прямо, когда та спросила, как прошёл фестиваль. Просто улыбнулся спокойной, непроницаемой улыбкой, за которой Владимир научился различать напряжение. Когда они подъезжают к дому, день близится к завершению, и это хорошо, полумрак всегда внушает уверенность. Теперь, когда они наконец снова остаются наедине, Владимир сам подсаживается к нему ближе и первым подаётся навстречу в поцелуе. Они целуются, пока за окном не начинает темнеть окончательно, пока город не зажигает огни, а потом гаснет свет и в их комнате тоже: Наоки не зажигает лампу, оставляя их в густеющих сумерках, где Владимир может быть кем угодно, только не гайдзином, только не гостем, только не мужчиной, который утром снова станет чужим. В Союзе за это пять лет колонии, здесь – общественное порицание и неофициальный расстрел. Токио ничего не говорит, а Владимир не хочет спрашивать. Ему страшно: Япония слишком скована тяжестью долга и традиций, чтобы решение Наоки повлияло только на них двоих. Он выступил против матери, пусть и не прямо, но здесь намёки имеют слишком большой вес, чтобы размениваться словами. – Ты устал? – Наоки спрашивает после долгого молчания, взгляд скользит по лицу, задерживается на губах, но он с усилием отводит его в сторону. – Нет. Владимир почти не врёт: дорога утомила его, но не так сильно, как утро в Киото. Новый поцелуй вызывает сдавленный стон: ему так хорошо, что хочется ущипнуть самого себя: вдруг это сон? Вдруг он до сих пор в Киото или того больше, в родном городе, в доме с видом на море, где не замолкая кричат чайки, а в шторм вода подходит так близко, что можно кидать камешки прямо из окна. И не было ни Наоки, ни Японии, ни презрительного равнодушия. Просто долгий июльский кошмар. Наоки целует его отчаянно, жадно, будто другой возможности уже не будет, зарывается пальцами в волосы – Владимир послушно поднимает голову, позволяя поцелуям скользнуть вниз вдоль шеи, дергаётся от неожиданной щекотки и тут же замирает снова. Внутри плотно сжимается тугой ком возбуждения. Ответным прикосновением он тянет край пояса, желая развязать его, но Наоки накрывает его ладонь своей и чуть сжимает. – Мне нужно разобрать документацию, – произносит, будто извиняется, – военное время. Владимир безропотно поднимается с колен тоже, стараясь скрыть разочарование. Это уже больше, чем они должны были себе позволить, а он найдёт чем заняться. Даже если где-то внутри растекается едкое разочарование. Наоки и совсем рядом, и привычно далеко, фантом в свете бумажного фонарика. Губы горят от поцелуев: невыносимо нежных, таких же бесплотных, как и сама любовь Наоки, и Владимир вдруг ловит себя на том, что не может представить его тело. Не от недостатка фантазии – из внутреннего противоречия между физическим и духовным. Он выходит в сад, закрывает глаза и пытается представить их в другом времени, где нет ни войны, ни удушающего давления долга. Где, может быть, мир настолько изменится, что люди смогут жить в согласии. Не смогут – понимает одним мгновением позже – никогда не смогут.