Я вернусь к тебе птицей

Close friends, bеsties, roommates, colleagues, anything but lovers?

Почему Владивосток стал закрытым после второй мировой войны и почему сейчас так тянется к востоку? Токио знает. Токио знает это лучше всех. Встреча прошла неофициально – вскоре после боев на Халхин-Голе. Токио отстраненно улыбается, с вежливым интересом гостя осматривая город. Москва – как всегда опаздывает. Это уже почти правило – столица заставляет себя ждать – и Владивосток вымученно улыбается в ответ, стараясь не слишком откровенно пялиться на часы. Михаил Юрьевич выбрал его – поближе к японцам и подальше от памятного озера Хасан и нынешних боев. – Сколько вам лет? – вопрос разбивает тишину внезапной прямотой. Токио говорит на немецком, медленно, но различимо. По крайней мере, в контексте таких простых фраз. – Семьдесят девять, – физически и фактически, несмотря на то, что статус города он получил только спустя двадцать лет после основания форта. Токио вежливо кивает и теперь уже не отводит взгляда. Подведенные черным глаза щурятся, на мгновение превращаясь в тонкие щелки, и Владимиру становится не по себе. Он дерганно поднимается и наливает себе в стакан воды. Когда Михаил Юрьевич уже приедет. – Вам страшно? – Токио приходится повторить это дважды, прежде чем Владивосток наконец понимает его акцент, – я должен извиниться за это. – Мне нестрашно, – отрицательно качает головой и после недолгих сомнений всё-таки добавляет, – я нервничаю. – Вы говорите по-японски? – Владивосток отрицательно качает головой, и Токио улыбается ему чуть мягче, – в моем языке есть слово Икигай. Оно учит терпению и смирению. – Японский красивый язык, – вежливый разговор кажется спасением после вымученного молчания, особенно после вопроса о возрасте: Михаил Юрьевич строго запретил хоть что-то рассказывать о себе. – Sono uchi, anata mo nihongo o hanaseru you ni narimasu yo, – улыбка Токио становится ещё мягче, почти дружеской. – Простите, я не понимаю, – Владивосток смущённо отводит взгляд. Это не его вина – он знает китайский и говорит по-немецки, потому что столица готовится к войне в Европе. Японский даётся ему с трудом, – Скоро я что? Токио качает головой и тут же переводит тему. – Мысли вслух. Москва не сказал, когда будет на встрече? Москва редко предупреждает о своих планах, но этого Владивосток тоже не может сказать, даже в контексте шутки – Михаил закручивает гайки с самого возвращения статуса столицы, опасаясь бунтов и мятежей. Владивосток иногда боится даже посмотреть на него не так: на расстрел не хочется. Больно. – Наверное, что-то с погодой. Извините. Оправдание звучит слабо, но Токио, кажется, его достаточно. Они вновь замолкают, и Владимир подходит открыть окно – ранняя весна, а так душно. В комнату врывается крик ласточек, а если закрыть глаза и прислушаться, почувствуешь прибой. Москва прибывает, опоздав почти на час. Властно открывает двери, чеканит каждый шаг, протягивает ладонь для рукопожатия: вначале Токио, потом Владивостоку. Даже извиняется за задержку – бросив короткий стальной взгляд на Владимиру, будто спрашивает: не разболтал лишнего? – Условия меня устраивают, – они продолжают говорить на немецком, как на языке, известном обоим в равной мере. Токио ещё раз пробегает взглядом по ровным машиннопечатным строкам и откладывает бумаги на край стола, – но я хочу добавить ещё один пункт. Москва вскидывается как охотничий пес. – Гарантии, – Токио вежливо улыбается, – надеюсь, вы позволите мне это в знак извинения за вашу задержку. Токио выдерживает паузу, подбирая слова. Он должен быть понятым правильно. Проверяет себя через карманный словарь, потом поднимает взгляд на вольготно раскинувшегося в кресле Москву. – Владивосток поедет со мной, – чётко и уверенно, без малейших сомнений в своём праве выдвигать требования. – Ты охуел?! – Михаил взрывается мгновенно, ударяет кулаком по столу, зло сощуривается и отвечает снова на немецком, – нет. Интересно, понимает ли Токио русский мат. Скорей всего нет, не дословно, но интуитивно улавливает смысл. Нельзя не уловить, не когда лицо Москвы так остро искажается в гневе. – В знак союза между нашими странами, – спокойно улыбается, ни на мгновение не изменяясь в лице, – разумеется, город останется вашим. Мы не притязаем на российские территории – я заберу только воплощение. – Зачем? – В знак извинений за опоздание. Один час шестнадцать минут, господин Московский, – даже диктуя условия Токио выглядит отстраненно-спокойным. Москва – успокаивается тоже. Вновь расслабляется. Михаил Юрьевич быстро заводится, но быстро и отпускает. Если пережить первую вспышку и не начать провоцировать, можно попробовать договориться. Только попробовать: Москва – столица. Москва – власть. Только он решает, что плохо и что хорошо для его страны. – Это исключено. – Это неуважение. Я буду вынужден настаивать на продолжении войны. Невыгодно. Ни готовиться к войне на два фронта, ни отдавать город в заложники. Не город – его воплощение. – Германия не поддержит вас, – Москва жестко улыбается, демонстрируя полную уверенность в собственных позициях, – мы подписали пакт о ненападении. И совсем неважно, что ни одна из сторон не верит, что договор сдержит противника надолго. Скорее – даст время подготовиться к продвижению. – При всём моём уважении, – черные глаза Токио кажутся по-настоящему бездонными, и Владивосток поспешно уводит взгляд в сторону, – я ни в коем случае не хочу умолять ваших заслуг или каким-то образом содействовать подрыву авторитета господина Шпрее. Также вы должны понимать, что... Как же долго. Говори. Пожалуйста, говори. – ... это ни в коем случае не официальная позиция Япония – Я озвучиваю свои мысли исключительно потому, что они совпадают с вашими, – Токио делает паузу, позволяя вежливости раствориться в воздухе, – но Германия ненадежный союзник. Я бы воспользовался войной на Востоке. Вы – тоже. Москва не отвечает, и Токио продолжает – удивительно просто после его расшаркиваний пару мгновений назад. – Владивосток будет гостем в моём доме. – Мне нужно подумать, – Москва постукивает кончиком карандаша по столу, выдерживая известный одному ему ритм. – Конечно, господин Московский, – Токио вежливо кивает и поднимается с места, – предлагаю перенести заседание на вечер. Я пока осмотрю город. Двусмысленно. Токио должен понимать это. – Вы останетесь здесь, – Москва опасно понижает голос, – я дам вам ответ в течении тридцати минут. Владимир, за мной. Приходится идти. Когда Москва надевает чёрные кожаные перчатки, Владивосток закрывает глаза. Предчувствует: сейчас будут бить. На удивление – Михаил звучит вполне дружелюбно. – Что он тебе пообещал? – наклоняется, рассматривая с брезгливым интересом, как насекомое под микроскопом. – Ничего? – Владимир напрягается в ожидании удара. Не нужно быть в застенках НКВД, чтобы знать, к чему приводит разговор с товарищем майором. – Что ты ему рассказал? – Ничего, – не успевает торопливо повторить, как удар всё-таки прилетает: не по лицу – в живот. Так, чтобы не осталось следов. Зачем портить репутацию. – Врёшь, падла. – Я только сказал свой возраст, – торопливо, сквозь попытки вдохнуть, – Михаил Юрьевич, клянусь. Москва ударяет снова. – Он не тронул тебя в первой мировой, – наклоняется, сжимает волосы на затылке, заставляя посмотреть на себя. В зрачках разлились алые отблески, – а сейчас захотел себе. Подозрительно. Не думаешь? Владивосток шумно хватает воздух, пытаясь продышаться, когда Москва отпускает его. – Я бы отрезал тебе язык и переломал пальцы, – доверительно улыбается, отходя к окну, – чтобы ты ничего не смог передать. Но мы всё-таки не враги, правильно, Владимир? Мы оба советские люди и цель у нас одна. Слава Богу, что не враги. Если Михаил Юрьевич безжалостен со своими, страшно представить, через что проходят его противники. Бедная девочка Казань. И другие. Все, кого он не основал, расширяя влияние , а присоединил насильно. – Всё-таки в одной стране живём, – продолжает обманчиво ласково, – да и твой город останется моим. Сдашь наши позиции японцам — уничтожу тебя до основания. Понял меня? – и сразу же, не дожидаясь ответа, ударяет кулаком по столу, – ПОНЯЛ?! – Есть, товарищ верховный главнокомандующий, – Владивосток по-военному вытягивается, и взгляд Михаила чуть добреет. – Вольно. Иди собирай вещи. По возможности будешь шпионить. Пароли-явки выдам. Первое время не рискуй. Дождись доверия. Владивосток не смеет спорить, и только когда выходит из кабинета, вдруг сгибается в приступе некоторолируемого ужаса. Москва отдаёт его. Гарантом сделки. Заложником. Москва отдаёт его. Как собственность. С губ срывается вскрик, но Владивосток гасит его, крепко прижав пальцы к губам. Тут же накатывает приступ дурноты. Сознание теряется. Остаётся ужас. Не перед Токио и не перед Москвой – перед сухим тяжёлым пониманием, что ни одна из сторон никогда не поверит его словам. Дальше переговоры проходят без него. Владивосток даже не пытается улыбаться, пока собирает вещи: документы, рубашки, несколько книг. Интересно, это чувствуют моряки, отправляясь в кругосветку? Он ведь тоже вернётся. И родной порт встретит его криком чаек и испещренными тяжёлым трудом лицами. Чемодан закрывается с трудом – взял не так много вещей, а всё равно приходится достать с антресоли другой, побольше. Вытряхнуть вещи обратно на кровать. Долго смотреть на неаккуратную кучу, не находя в себе сил продолжить сборы. – А к чёрту! – голос тонет в гудке прибывшего парохода и крике потревоженных чаек. Родные, привычные звуки, от которых в первое время Владимир просыпался каждую ночь, а сейчас почти не замечает Точно. Нужно пройтись по дому, закрыть все окна, иначе чайки устроят здесь беспорядок. Мысли о возвращении — не может же Япония вдруг расшириться на материк – неожиданно успокаивают, и Владивосток концентрируется на них. Он вернётся. Москва убедится, что Владимир не предавал Родину. Он вернётся. И всё вернётся. на свои места. В портфеле – зубная щётка и документы. Небольшой сборник стихов. Если не брать с собой целый ворох вещей, то не придётся и оставаться. Токио это понимает. Москва – тоже, и в его прощальном кивке есть даже что-то одобрительное. Владимир салютует в ответ. Корабль отплывает, теряются очертания порта, и только стая чаек привычно провожает их, криком заклиная о возвращении.