Я вернусь к тебе птицей

Постепенно Владимир привыкает к новой жизни. Перестает замирать на поклонах и ронять зажатые между палочками кусочки рыбы. Постепенно в его привычках начинают проявляться японские черты, а Токио всё чаще задерживает прикосновения дольше необходимого. Владимир читает в этом расположение, и вряд ли сильно ошибается, поэтому позволяет себе быть откровенным в ответ: улыбается, не пряча глаз, и без страха рассказывает про детские мечты. Это, кажется, Наоки нравится тоже. Нет, он остается таким же спокойным, его лицо почти непроницаемо, но Владимир учится считывать микрознаки: легкое движение брови, едва уловимый тембр голоса, продолжительность паузы перед ответом, даже молчание. Одобряющее, укоризненное, созерцательное, выжидающее – как перед броском кобры. Владимир учится рисовать и даже начинает вести дневник: сам не знает, зачем, просто иногда записывает тревожащие его мысли. Когда он будет уезжать, записи придётся сжечь: в России они станут доказательством его предательства. В Японии... Наоки не станет лезть в его личное, но он был и остаётся столицей. А значит, любое его действие оправдано будущим государства. Иногда Владимиру хочется закрыть глаза и открыть сразу в будущем: мирном и светлом, победившим все войны. Пусть человек летит выше. Пусть открывает небо и покоряет космос. Пусть забудет вкус железа и запах пороха. Если убить таких, как Москва, станет ли мир лучше? Таких, как Токио. Именно он, Наоки, атаковал русскую эскадру в январе 1904. Именно он начал войну в Китае. Именно он присоединился к Германии: не потому, что жесток, потому что иначе его народу не хватит ресурсов. Остров не может кормить вечность. В последнее время записи в дневнике стали неуловимо печальнее: осень входит в свои права, вечера становятся длиннее, а снегом ещё и не пахнет. И радость сама собой начинает таять. Владимир сидит у низкого столика, смотрит в окно – сегодня целый день льёт дождь. В родном городе уже выпал первый снег, и по утрам лужицы покрываются тонкими хрустящими корочками. Владимиру до сих пор нравится хрустеть ими по дороге в порт, но обычно он удерживает себя: пусть побалуются дети. Сегодня бы не удержался. Если бы был дома. Если бы не начал привыкать. И взгляд сам собой цепляется за вываренную до каждого отдельного звука фразу: Привыкание — это не момент озарения. Это медленное, почти неощутимое прорастание чужих корней в твою почву. Это когда ты ловишь себя на том, что уже не вздрагиваешь от бесшумного появления тени за спиной, а лишь отмечаешь про себя: «А, Наоки дома». Наоки – в мыслях он давно называет его не по фамилии и не по званию, а по имени. «В его жестах скользит странная привязанность, будто я не пленник и не заложник, а друг. И тогда мне хочется открыть своё сердце в ответ». Владимир не хотел писать красиво – только поделиться хоть с кем-то, пусть даже и с бумагой, гудящим в его голове роем мыслями. И услышать в ответ понимание, а не ещё один чёртов кусочек японской культуры. Владимир не хотел писать красиво – но думал об этом так долго, что мозг сам собой облек его мысли в изнеженные формы. Но по крайней мере, хотя бы в этом нет влияния Токио. Нет же? Нет. Это влияние Пушкина – и ещё нескольких книг русских классиков, которые Токио смог достать для него очередным подарком без повода. – Прибыл портной, – уважительное обращение с суфиксом -сан и глубокий поклон. Владимир торопливо кивает, откликаясь: – Сейчас! Две минуты. Язык перестал быть грудой непонятных звуков. Он всё ещё не может прочитать новые слова на катакане, но уже получается купить продукты на рынке, когда он отвоевывает право приготовить что-то самостоятельно, или вежливо попросить не класть имбирь в лапшу. Получается даже понять простые ответы и построить короткий диалог с военной полицией. Владимир успел сродниться с их темно-синими мундирами: они единственные, кто имеет право проверить его документы, а значит, и единственные, кто не одаривает презрительным молчанием. Японское общество ненавидит иностранцев. Владимир понял это не сразу, только спустя почти месяц, когда наконец-то смог не вежливо улыбаться прохожим, а хотя бы пытаться завести разговор на случайную тему: в очереди к киоску, на автобусной остановке, у въезда в порт – там, где моряки курят, прячась от холодного морского ветра. Ничего. В лучшем случае его игнорируют, в худшем – отвечают, но так быстро и зло, что Владимир ничего не может понять. Гораздо хуже становится, когда Токио одевает его в традиционные одежды: тогда недовольство превращается в презрение и откровенную ненависть, но Владимир не спорит. Просто страется не выходить из дома в такие дни. Зачем спорить, если это приносит Наоки удовольствие? Приносит ли? Владимир чуть хмурится рассматривая самого себя в отражении в зеркале. Кимоно полностью готово: тяжёлое, многослойное, нежного пастельно-голубого цвета с тонкой цветочной росписью белой краской. Сказал бы, девчачье, но это другая культура и совсем другой код. Цветы на печати в его паспорте – вообще символ императорской власти. Возможно, и этот узор значит что-то важное. Владимир не знает – но теперь не боится спрашивать. – Что означают цветы? – спрашивает у мастера, замерев неподвижно, чтобы он мог осмотреть его со всех сторон. Кимоно почти готово, остались только тонкие штрихи. – Белая орхидея – символ юности и чистоты, – пожилой японец отходит на несколько шагов назад и одобрительно кивает, кажется, довольный работой. Владимир смотрит на себя в зеркало и не узнаёт. А ещё – отчаянно хочет вернуться скорее обратно в привычную одежду. Юката хотя бы не пугает таким количеством слоёв. Кимоно надеть самостоятельно не получится точно. – А что Сумида-cама выбрал для себя? Мастер молчит, размышляет, можно ли раскрывать тайну заказчика, но Владимир живёт в его доме и подчиняется его правилам, и потому тонким намёком приоткрывает завесу: – Цветок не выживет без крепкого стебля. Владимир узнает узор только потому, что заранее знал, что он должен быть: тонкая серебряная вышивка почти теряется в строгой темно-синей ткани, выдавая себя редкими отблесками. Строго. И очень закрыто. Токио одевает его сам: несколько накидок, узкий пояс, широкий пояс, аккуратный узел-бант на спине. Долго. И очень медитативно. Владимир держит руки поднятыми, чтобы не мешать, и ни на миг не дозволяет себе опустить их, чтобы дотронуться до Наоки. Это было бы некрасиво. Это было бы вторжением в его личное пространство. Они едут в машине куда-то очень долго, и всё это время Наоки молчит, глядя в окно. Его руки неподвижно лежат на коленях. Какой-то важный религиозный праздник, о котором Токио не рассказал вообще ничего. Владимир не видит поводов для беспокойства, но всё равно время от времени поглядывает на Наоки, пытаясь считать его эмоции. Их машину пропускают к самому храму, и только тогда Наоки поворачивается к нему. Ладонь касается щеки. – Я не смогу взять вас с собой. Вы слишком непохожи на японца, – скользит вниз до челюсти, мимолетно касается губ и тут же отстраняется, будто испугавшись собственной близости, – но когда официальная часть закончится, я вернусь за вами и покажу храм. Владимир тянет уголки губ в вежливой улыбке. Да. Конечно. Без проблем. Он ждёт, рассматривая сквозь затемненные окна проходящих мимо людей в кимоно и темно-синие военные мундиры. Водитель не разговаривает с ним, но отчуждение – его постоянный спутник ещё с первого дня в Японии. Становится душно: двигатель заглушен, но машина стоит на солнце, и многослойное кимоно становится клеткой. Водитель на пару сантиметров опускает тонированное стекло, но это почти не спасает. Зато впускает звуки улицы: приглушенный гул голосов, шагов по гравию, обрывки разговоров. Все куда-то спешат. Все – но не он. Владимир сидит неподвижно, руки сложены на коленях в складках шелкового кимоно — правильно, как учили. Смотрит в окно, но видит только собственное отражение, наложенное на мелькающие тени. Призрак в нежных цветах. Слишком непохож на японца. Мимолетно брошенная фраза жжёт сильнее, чем то прикосновение к губам. Простая констатация факта. Он может попытаться не выделяться: выучить язык, научиться носить кимоно, заваривать матчу так, чтобы она не горчила — но даже в ласковых глазах Наоки останется чужаком. Взгляд продолжает скользить по улице, силясь найти что-то знакомое, но пестрая толпа не похожа ни на что из прошлого. Фонарики. Кимоно. Трудно различимые лица. Переулок без украшений. Контраст такой разительный, что Владимир невольно раз за разом возвращается к нему вниманием. Тёмный переулок. Крылечко без вывески. Входящие и входящие мужчины. Что там, интересно? Какой-то подпольный кабак? Тогда почему смена лиц проходит так быстро? Чтобы напиться, десяти минут не хватит. Нельзя сказать, что Владимиру очень интересно, но заняться всё равно нечем и потому он продолжает время от времени посматривать в переулок. Продолжает – и только потому успевает заметить, как из двери вылетает девочка в серой ночнушке. Едва не врезавшись в очередного посетителя, она бросается к выходу из переулка. Кто-то успевает схватить её за руку, тащит, преодолевая сопротивление, а потом в него врезается уже Владимир. Он не запоминает этот момент: между тем, как он рванул дверь машины, и ударил мужчину в переулке, даря драгоценные секунды для побега. Миг – и девчонка теряется в толпе, а Владимира грубо оттаскивают два синих мундира. Удар под дых, грубый удар об асфальт, крепкая хватка. Владимир ещё пытается вырваться, но силы неравны, и он затихает, вдруг слишком ясно понимая: его документы остались в машине. Его заводят в тот же подвал, вталкивают в комнату с простой кроватью и грубо обыскивают. Потом начинается допрос, только в этот раз за каждую задержку ответа он получает новый удар. Кто, почему, зачем вмешался. Голова начинает кружиться. Владимир чувствует запах антисептика и слышит приглушенный женский плач. Это не кабак. Это бордель. Бордель, наполненный детьми. И полиция покрывает их. Господи, полиция покрывает их. Вопросы идут по второму кругу, но Владимиру нечего ответить: его словарный запас не располагает к долгим беседам, а он уже рассказал всё, что мог рассказать. Тогда его грубо выводят – мгновением он сталкивается взглядом с пустым женским лицом, запинается о край собственного кимоно, но ему не позволяют упасть. Рывок. Наручники. Машина. Владимир надеется только на одно: Господи, пожалуйста, пусть тот ребёнок успеет спастись. Господи, пожалуйста, дай пленницам прожить ещё несколько дней: как только Наоки узнает, он прикажет провести расследование и наказать всех причастных. Владимир не смотрит в окно: пытался, но его рывком заставили опустить взгляд. Наконец, машина останавливается и Владимиру позволяют выйти. Незнакомый ему немолодой японец обменивается репликами с полицией, принимает ключи от наручников и ведёт по знакомой дорожке к дому. Снова запнувшись, он быстро снимает уличную обувь и юркает в гостиную. Токио ждёт его там. – Я просил только об одном, – Владимир вздрагивает от неприкрытого гнева в голосе Токио, – подождать меня в машине. – Там был ребенок, Наоки! – чужой холод ослепляет, и Владимир запинается, но жар несправедливости тут же вновь опаляет его, и он торопливо повторяет, боясь, что Наоки сейчас уйдёт, а это будет стоить ещё мгновений драгоценного времени, – они насилуют детей. – Я знаю. что? – Что? – ошарашенно переспрашивает, вдруг резко потеряв все силы, – нет! – Я знаю, – повторяет Токио, – идёт война. Солдатам нужно мясо. Либо так, либо они будут насиловать женщин на захваченных территориях. Насиловать – и убивать. Этим решением государство снижает агрессию и контролирует распространение болезней. – Это дети, – пусто повторяет, пытаясь переварить чужое безразличие. Какие глупости, господи, он же не может в самом деле так считать? Может. Иногда столице приходится принимать жестокие решения. Жестокие, да, но не бесчеловечные! – Только те, чьи родители сами решили продать своих детей. Это их выбор и их решение. Государство даёт возможность – но не заставляет. – Это дети, Наоки! Ты правда не понимаешь? – Нет, Кадзума, это ты не понимаешь, – Наоки обрывает его резко и коротко, его голос – тихое злое шипение, – ты подставил под удар не только себя, но и меня. Это обязанность родителей – позаботиться о своих детях. Позаботиться о том, чтобы мой гость не причинил вреда окружающим – моя. Иди к себе. И добавляет уже тише: – Это наиболее эффективная система в нынешних условиях. Ты должен это понять. Или просто забыть, что видел. Ты меня понял? Владимир поджимает губы и отворачивается. Токио отстраняется, позволяя пройти. – И последнее. Помните об уважении. Я не позволял вам использовать моё имя.