Я вернусь к тебе птицей

Наоки заходит совершенно неслышно, оставив ува у входа, таби скрадывают звуки, а особая постановка ступни позволяет прятать каждый шаг в тишине. В комнате полумрак. Кадзума-кун спит, трогательно свернувшись калачиком в выстуженной холодным вечерним воздухом комнате. Почему Масако не закрыла окно? Будет нехорошо, если из-за неё гость заболеет: не из-за репутации, конечно (что вообще может навредить репутации младшего брата императора?), но внесёт сумятицу в душевное равновесие и гармонию дома. Бесшумно закрыв створку, Наоки достаёт из шкафа одеяло, рассправляет его и аккуратно подходит ближе, чтобы накрыть гостя. Пальцы скользят по складкам, расправляя их, замирают у подбородка, но так и не решаются коснуться. Даже крыла бабочки может разбудить, что говорить о прикосновении плоти. Сны разглаживают лицо и от, смущения, и от непонимания, и от всех остальных эмоций, ярко читающихся в его выражении днём. Как наставник, проводник в свою культуру, Токио должен научить его уметь прятать себя за фасадом безукоризненной вежливости, но ему слишком нравится наблюдать за несдержанностью гостя. Кадзума-кун неопытен и наивен – самый расцвет неуспевшей ещё ощериться юности. Москва пытался сломать его, но лишь запугал. Нежная душа, неуспевшая застыть глина, способная в руках мастера принять любую форму, сохранилась нетронутой: Москве всё равно на восточный порт – до тех пор, пока он подчинён его власти. Но территории Токио займёт позже, когда Берхард начнёт рвать русские земли на куски. Именно чистоту души он, Токио, и выторговал у Москвы в тот день в душной комнате для переговоров. Не город-ключ, не порт. Воплощение. Возможность переплавить сырьё в нечто иное. Воспитать. Приручить. По крайней мере, так будет звучать официальная версия. Самурай не должен размениваться на унижения. Самурай должен смывать оскорбление кровью. – Сумида-cама? – сонно спрашивает Владивосток, тревожно приподнимаясь на локте, но Токио останавливает его мягким толчком в грудь. – Прошу прощения, я не хотел потревожить ваш сон, – только убедившись, что Кадзума больше не пытается встать, Наоки поднимается, – отдыхайте. Я уже ухожу. Окутанный сонной дымкой, Владимир не сопротивляется: послушно ложится в кровать, накрывается одеялом с головой и тут же подскакивает. Это точно сон? Приступ паники сковывает сознание, и Владимир поспешно ощупывает лицо в поисках малейшего несоответствия реальности. Что Токио делал здесь? Закрыл открытое нараспашку окно, накрыл одеялом – Владимир точно засыпал без него – смотрел как он спит? По коже проходится холодок. Он проснулся от появления одеяла, его тепла и колючей тяжести, и потом нехотя осознавал происходящее. А сколько раз до этого Токио неслышно наблюдал за ним? Как долго? И главное: зачем? Нужно было давно поговорить об этом – разговор зрел на переферии сознания уродливой жирной кляксой, но то не находилось нужного момента, то достаточно храбрости, и Владимир откладывал вопрос на потом. Он проходит по коридорам босиком, решив не надевать тапки, натягивает носки уже перед самой комнатой Токио, чтобы не смущать его видение приличий, и негромко стучит, дожидаясь дозволения войти. Наоки отвечает на японском – слово незнакомое, но Владимир не слышит в интонациях запрета, поэтому осторожно открывает дверь. Резкий свиск – и прежде, чем он успевает понять его, тело отшатывается, а клинок упирается в пустоту туда, где только что была его грудь. – Кадзума-кун? – Токио смотрит на него без гнева, но с лёгким недовольством, – я запретил входить. – Простите, – Владимир склоняет голову в поклоне, вдруг с удивлением понимая, что в этот раз неприятная церемония кажется почти спасительной: по крайней мере, можно на несколько секунд спрятать запылавшее лицо. А если бы он был занят другим? Если бы был не один. Какой стыд. – Вы ещё плохо знаете мой язык, – меч с длинным плоским лезвием описывает широкую дугу и исчезает в ножнах. Наоки отходит назад, позволяя пройти. Он не принимает извинения, но и не извиняется сам, показывая, что инцидент исчерпан. Повинуясь приглашающему жесту, Владимир садится на татами спиной к двери, мгновением позже напротив него опускается Наоки. Его комната большая и пустая: всего несколько традиционных украшений интерьера и невысокий шкафчик. Ни стола, ни привычных Владимиру стульев. Пусто и обезличено. Зато – улыбается своим мыслям – здесь достаточно места, чтобы тренироваться с мечом. – Должно быть, вы замёрзли, – Токио не спрашивает – утверждает, – Масако-сан забыла закрыть окно в вашей спальне. Больше это не повторится. Масако. Так вот, как её зовут. Владимир повторяет это имя несколько раз про себя, чтобы не забыть. – Это не её вина, – Владимир качает головой, надеясь, что Масако-сан не накажут из-за него, – я попросил не беспокоить меня, потому что очень устал. – Вина и ответственность – разные вещи, Кадзума-кун, – голос Наоки спокоен, но в нём прячется такое непоколебимое знание собственной правоты, что Владимир теряется, – этот дом и благополучие его жильцов – её главный долг. – Я нарушил свой сегодня, – он не находит ничего лучше чем перевести разговор в чужую плоскость: из одной своей вины, за которую будет расплачиваться помощница по хозяйству, в другую. Токио чуть подаётся ближе, заинтересованно склоняя голову к плечу. – Расскажите мне. – Я не выучил новые слова, – те, что Токио каждое утро выписывает ему на ромадзи и катакане, – я их даже не прочитал. Думал, займусь вечером и не заметил, как уснул. Наоки накрывает его ладонь своей: тёплой, очень уверенной, неожиданно мягкой. – Простите, я выучу их завтра, – медлит пару мгновений, прежде чем осторожно перевернуть ладонь тыльной стороной вниз и переплести пальцы. Наоки не мешает. – Мы можем заняться сейчас, – взгляды встречаются, и Владимир снова невольно вспоминает поцелуй – всё казалось таким настоящим. А если он до сих пор не проснулся? Если всё это нереально? – Я хотел поговорить о другом, – Владимир медлит и всё-таки освобождает ладонь, снова складывает руки на коленях, – вернее, попросить. Не нужно заходить в мою комнату, когда я сплю. Наоки не отвечает сразу: на какое-то время в комнате воцаряется тишина, и чтобы отвлечь мысли хоть на что-то, Владимир начинает считать удары сердца. Один, два, три, семнадцать. На тридцать четвёртом Наоки отвечает: – Если бы я не зашёл проведать вас, вероятно, утром вы проснулись бы заболевшим, – это не обвинение, как Владимир уже успел подумать, и не попытка перевести тему на другие моменты. Это ответ. Это забота. – Вы просите о доверии, Кадзума-кун, но не доверяете сами: я уже говорил вам, что не причиню вам вреда, но вы продолжаете опасаться чего-то. Ваша просьба – отражение вашего недоверия ко мне как к хозяину дома и человеку. Владимир морщится и вздыхает: это вовсе не то, что он имел в виду. Просто его комната это его комната, и появление кого-то ещё... – Вносит дисгармонию. Короткое мгновение – меньше доли секунды – глаза Токио резко расширяются и тут же сужаются до щелок вновь. Владимир и не заметил бы, если бы не смотрел так внимательно, пытаясь понять правильность ответа. Неужели попал? – Появление чужого в моей спальне вносит дисгармонию, Сумида-cама, – повторяет ещё раз, уже увереннее. – Каким образом, Кадзума-кун? Владимир теряется. Какая разница, каким? – Мне неуютно знать, – говорит медленнее, подбирая слова, – что кто-то может смотреть на то, как я сплю. Второй вопрос следует сразу первым, и тогда Владимир понимает, что снова услышит "нет" в ответ. Даже не на просьбу – на стремление остаться человеком. – Что для вас гармония? – Наоки задаёт вопрос, продолжая рассматривать гостя с искренним интересом, но весь запал Владимира уже пропал, и он качает головой, не пытаясь подобрать слова: – Когда никто не стоит за спиной и не пытается контролировать, – хмуро, – когда мой дом это моя крепость. Когда вся команда работает вместе, и парусник переживает бурю. Когда потом смотришь в усталые родные лица и понимаешь: мы справились. Мы укротили стихию. мы. – Я понимаю, – нет, – простите, мне лучше пойти. Токио не позволяет. Его рука в мгновение ока сжимается на запястье, не позволяя уйти, и чуть ли ни силой усаживает на месте. Владимир заставляет себя замереть. Разочарование и обида бьются в груди тупой усталой болью. – Это разнится с моим пониманием гармонии: в моей стране чёткая иерархия и тотальный контроль – часть культуры, – голос Наоки тихий и почти безэмоциональный, но его пальцы всё ещё сжимают запястье Владимира, и постепенно пружина разжимается, сменяясь на невесомую ласку, – но меня восхищает ваша внутренняя сила. Сцена из сна повторяется: коленопреклонные позы, рассеиваемый тёплым светом бумажного фонарика полумрак, ощущение страха и странной интимности. – Вы словно выращенный в неволе тигр: ходите по клетке, обнюхиваете углы, не нападаете на людей, но где-то глубоко внутри вас, – ладони смещаются, и теперь упираются друг в друга. У Наоки длинные музыкальные пальцы и нежная кожа, ладонь Владимира чуть шире и грубее, – всё ещё живёт хищник. Вы пытаетесь вырваться, но клетка только сжимается сильнее. Владимир не отвечает, и Токио наконец разрывает контакт. Сразу становится пусто. – Я прикажу Масако-сан брать на себя уход за вашей комнатой в ваше отсутствие. – Нет, – Владимир сам удивляется своей решимости: наверное, признание его силы внушило уверенности, – лучше пусть покажет, где я могу постирать и погладить вещи сам, где хранится бельё. Я справлюсь, Сумида-сама, обещаю. — Нет, – реакция молниеносна, – вы мой гость, Кадзума, я могу позволить вам уединение, но не независимость. Это не только покажет меня как плохого хозяина, но и нарушит гармонию между нами. А значит, и во всём доме. Однажды вы поймете. Токио запрещает ему, но вместе с его запретом Владимир чувствует облегчение. Двусмысленность пропала, как и ощущение, что с каждым прикосновением и словом Наоки дотрагивается прямо до души. – А если не пойму? – спрашивает в ответ с тихим неверием: строгая иерархия чужда ему и не вызывает ничего, кроме постоянного чувства стыда, – мне кажется, я не пойму. – Amadare ishi o ugatsu, – именно сейчас Владимир понимает, что ему нравится японский, и особенно – когда на нём говорит Наоки, – капли дождя пробивают камень. Я обещаю: однажды вы сможете понять меня