Я вернусь к тебе птицей

Стараясь быть тихим, Владимир убирает футон на место и выходит в сад, чтобы размяться. Там замечает очищающего прудик садовника, но, уже наученный горьким опытом, не пытается с ним заговорить. Просто остаётся на деревянном крыльце, делая вид, что совсем один. А вскоре один и остаётся: садовник заканчивает свое занятие и уходит в небольшой домик в дальней части сада. Может, подарить в знак извинений коробку конфет? Он ведь правда не знал, что нельзя интересоваться именем, и не знает, почему, до сих пор. Что-то традиционное? Вроде веры, что тайна имени защитит от дьявола и не позволит навести порчу. Нет, плохая идея. Он только поставит их обоих в неловкое положение снова: её попыткой сближение, себя – неприятием дружеского жеста. Сами собой вспоминаются слова Токио: в вас сокрыто интуитивное понимание моей культуры. я горд быть вашим наставником. ваши глаза чисты и потому совершенны. Мысли уходят в неправильном направлении, снова цепляются за сон: за страх, за поцелуй, за всезнание Москвы. Он пока не отправил пароли, но что будет, когда Владимира поставят перед необходимостью доносить? «Мы говорили о сказках, я ходил в библиотеку, а потом сломал стену, потому что не мог проснуться.» Да после такого рапорта его свои же и расстреляют: за то, что потратил время и зря подставил под удар агентов – а что даже в японской структуре есть проплаченные Москвой люди, Владимир знает точно: это политика. Здесь куда ни плюнь, попадёшь в шпиона. Как всё-таки хорошо, что он не столица. Он бы не выдержал каждый день встречаться с человеческой подлостью и жадностью. Дурацкий сон. Тревожный. Пугающий своей реалистичностью и в то же время какой-то совершенно неправдоподобной тревогой. Зависнувший над океаном дом, ожог сигареты на щеке, рваная улыбка на застывшем лице. И тот поцелуй. Господи, поцелуй. Почему вообще его сознание решило показать ему поцелуи с мужчиной? С пленителем. С наставником. Смущение и стыд подступают к лицу, окрашивая его алым, но Владимир пытается обуздать эмоции. О его снах никто не узнает. Никогда. Это просто выверт подсознания, за которым не скрывается совершенно ничего опасного. Так ведь? Так. Вернувшись в дом, он быстро переодевается – благо, за время его отсутствия в гардеробе появилось несколько европейских рубашек. Владимир выбирает серую. Самую простую и незаметную. Как и все встреченные им на улице прохожие. Садится за карту города: самую свежую из всех хранящихся в библиотеке. Теоретически, если найти хотя бы район, а потом пройтись по улицам в поисках знакомого названия, он сможет договориться о ремонте стены, никого не побеспокоив. В крайнем случае – обратится к местным! – и Владимир выписывает в тетрадь самые важные фразы. Извините, пожалуйста. Я потерялся. Как найти... И ещё одну специально для мастера: то, что должно позволить ему не разочаровать Наоки снова. О том, что скорей всего он снова привлечёт внимания полиции, а японцы будут его избегать, Владимир старается не думать. Всё будет хорошо. Он справится. Вчера же справился – да, был небольшой инцидент, но в этом нет его вины: военное положение всегда диктует свои правила. Японец в Москве вызвал бы такую же реакцию. Наконец, всё готово. Владимиру даже кажется, он нашёл на карте нужную улицу, но иероглифы настолько мелкие, что он решает не радоваться раньше времени. Не радоваться не получается. Наоки нигде нет, садовника и помощницы по хозяйству тоже, и Владимир со спокойной душой перекусывает холодным рисом, чтобы не тратить на это время в городе, потом кричит в пустоту: я ушёл! Дурацкая привычка, но так ему проще. Будто кто-то ждёт его возвращения и будет беспокоиться, если он пропадёт. Вначале всё идёт ровно так, как он и рассчитывал: улицы ровные, приходится лишь изредка сверяться с картой, да и людей почти нет. Только один раз он столкнулся взглядом с военными в тех же синих мундирах, что допрашивали его в библиотеке, но сегодня всем будто всё равно, и Владимир наконец выдыхает. Упругая пружина тревоги разжимается. Утренний воздух холодит щеки. Привычная одежда не сковывает движения. Впереди отличный день: он всё сделает правильно, а если останется время, то ещё и успеет дойдёт до моря. За пределами ближайших кварталов ситуация резко меняется: люди спешат на работу, приходится лавировать сквозь толпу, пытаясь никого не сбить и не потерять карту, и Владимир всё чаще прижимается к фасадам домов, пропуская плотный поток людей. Когда в очередной раз приходится остановиться, чтобы свериться с информацией, Владимира останавливают, обратившись на уже привычным в интонациях японском – он даже улыбается. К этому можно привыкнуть. Тогда подозрительность военной полиции не будет его расстраивать. – Извините, я не говорю по-японски, – старается произнести как можно вежливее, – я ищу адрес. Я говорю по-немецки. В этой двойке переводчика нет – Владимир сразу это понимает – и потому медленно открывает портфель, чтобы показать документы. Если помогло вчера, то, наверное, поможет и сейчас? Помогает. Не забыть бы узнать, чья это печать поверх половины лица: если бы его документы были совсем обычными, никто бы его вчера так просто не отпустил – Владимир понял это только утром, во время утренней зарядки, когда задумался над резкой сменой поведения с полной уверенности в собственной правоте до лебезящего стремления помочь. Поклон и вежливый жест. Владимир покорно идёт следом за одним из офицеров, позволяя проводить себя до нужного места: ему хватило одного взгляда на визитку, чтобы узнать адрес. Несколько слов Владимир смог перевести и сам: Токио. Асакуса. Главный мастер. Плотный вельвет и густые чернила. Ни единой помарки. Только у дома Владимир понимает, что никогда не нашёл бы мастера сам: ни номера дома, ни вывески. Военный провожает его до мастерской, представляет – Владимир не понимает слов, но слышит своё имя – и все снова обмениваются поклонами. Скорей бы вернуться. Владимир не позволяет тоске завладеть сознанием: в конце концов, у него есть цель! И он должен её добиться. Когда не можешь получить многое, концентрируйся на том, что доступно. Маленькие шаги ведут к большим достижениям. Или хотя бы к самому ощущению прогресса. А это уже больше, чем совсем ничего. Используя заранее выписанные фразы, Владимир пытается объяснить суть проблемы, но мастер останавливает его мягким жестом и дотрагивается до своего запястья. Владивосток непонимающе смотрит на запястье. Что это? Рукав? Часы? Мастер долго изучает свою же визитку будто пытается понять, не столкнулся ли с подделкой, потом с поклоном возвращает, всё так же жестом приглашает сесть и негромко спрашивает: – Doitsu? Doitsurando? – Deutsch. – Hai, – Владимир облегчением соглашается, и мастер наклоняет голову в сдержанном подобии поклона и ненадолго выходит в соседнее помещение. Пользуясь одиночеством, Владимир рассматривает помещение: большой стол с документацией, кресло хозяина мастерской и черный европейский кожаный диван. Никаких посторонних звуков, только иногда с улиц доносится приглушенный человеческий шум. Мастер возвращается с подносом, на котором всё готово для матчи, но Владимир качает головой, отказываясь: залитый молоком горький зелёный порошок кажется ему слишком непривычным. Лучше чай. В пакетиках, без церемоний. Или воду. В крайнем случае – кофе. Хозяин не настаивает, но и не кажется удовлетворенным отказом, поэтому Владимир пытается улыбнуться мягче, показывая, что сожалеет об очередном нарушении незнакомого ему правила вежливости. Мастер начинает показывать образцы пород, но если бы ещё Владимир хоть что-то понимал в дереве: нет, он знает, какая сосна лучше подойдёт для корабельных мачт, и каким дубом лучше оснастить палубу, но не больше. Поэтому приходится только вежливо кивать, показывая свою заинтересованность. Наконец, появляется переводчик, но дело всё равно движется медленно, и в какой-то момент Владимиру даже кажется, что мастер с непроизносимым именем намеренно мучает его, задавая вопросы про гармонию дома и материал других предметов интерьера. – Может, вы посмотрите и решите сами? Так, как будет лучше, – Владимир произносит по-немецки и потом добавляют самую важную из выученных им наизусть утром фраз, – мне важно, чтобы хозяин дома остался доволен. Сделайте так, как нужно, таким методом и из таких пород, какие считаете нужными, главное – пусть это будет достойно семьи императора. Или того, кто лишь немногим его ниже. По крайней мере, в глазах людей. Интересно. Если он сделает что-то не так, это будет непониманием иностранца или оскорблением всей нации разом? Поведение меняется, стоит им пересечь порог дома, когда все формальности улаживаются, и мастер просит дозволения увидеть повреждение своими глазами. Они не идут пешком: нет, Владимир не знает адреса Наоки, но предполагает, что в паспорте указан именно он, и, слава богу, не ошибается. Было бы стыдно потратить время впустую. В гостиной никого нет, не видно даже помощницы по хозяйству, но Владимир всё равно говорит в пустоту, что вернулся не один. В этот момент мастер склоняется в глубоком поклоне – Простите, – переводит на немецкий их третий спутник, – неудивительно, что вы не смогли выбрать: те образцы не были достойны этой семьи. Я пришлю вам сегодня же новые. Нет. Не стоит. Он всё равно не поймёт. Можно спросить напрямую у Токио, чтобы он выбрал материал на свой вкус, но всё-таки, это снова необходимость принять его помощь – а с каждым днём «он» только растёт. Даже когда Владимир просто пытается быть полезным. Дармоедов никто не любит, а безделие губит даже самого хорошего человека. Работа продолжается. Мастер внимательно изучает детали интерьера, время от времени делая пометки в большой плотной тетради. Владимир терпеливо ждёт. Наверное, теперь его очередь предложить матчу, но это приведёт к новому витку необходимости продолжать разговор, а он уже так смертельно устал... Совесть продолжает грызть его изнутри, напоминать про социальные нормы и необходимость вписаться в чужое общество. Владимир не поддаётся. Наконец, всё заканчивается, и он может со спокойной душой растянуться на футоне – лучше бы на кровати, ей-богу, матрас на полу слишком напоминает ему общежития и пьянки, когда гости спят где придётся: в ванной, на раскладушках, на вытащенных с антресолей тонких тюфяках, даже просто на полу. Дело почти выполнено. Кажется. Мысли ещё какое-то время тревожно крутятся вокруг проломаной стенки, но потом неизбежно возвращаются ко снам. Образ Москвы привычен в своем авторитарном подавлении любых возражений – Токио ожидаемо обманчив: вкрадчивые жесты и страшная суть, скрытая за застывшей в подобии человеческого лица маской. И тот поцелуй. Снова. Владимир не хочет думать о нём, больше того, не должен: если думаешь, значит, вопрос тревожит тебя. Значит, это не случайное извращение уставшего от потрясений последних дней разума. Владимир вздыхает и сворачивается клубочком, обнимая самого себя за колени. Господи, дай ему сил. Господи, не оттолкни.