Я вернусь к тебе птицей

Владимиру снится что-то неразборчивое, полнящееся странными образами. Сердце разрывается в тревоге. Он бежит, прячется в затхлых остовах гнилых кораблей, и всё равно всякий раз немыслимо оказывается на открытом пространстве. Резко проснувшись, садится в кровати и ещё несколько минут успокаивает дыхание, прежде чем открыть окно – ворвавшийся в комнату свежий воздух ощутимо пахнет морем, и Владимир наконец успокаивается. Осторожно покинув комнату, он проходит в гостиную, наливает в бокал воду и тут же вздрагивает. Токио появляется как из ниоткуда, стоит лишь ненадолго зафиксировать сознание, теряя из виду утопающую во тьме комнату. Это странно, но Владимир принимает происходящее без сопротивления: он слишком устал, чтобы думать. Непонимание культуры, допрос военными, череда кошмаров. Нужно вернуться в кровать и попытаться отоспаться за оставшиеся несколько часов. – Не спится? – лицо Наоки кажется застывшей маской: неестественно бледное, с длинными черными ресницами и двумя провалами вместо глаз, – мне всегда тяжело уснуть на новом месте. – Приснился кошмар, – честно отвечает, делая невольный шаг назад: Наоки совсем близко, ещё немного, и они смогут почувствовать дыхание друг друга, – я разбудил вас? Токио ничего не говорит, а Владимира слишком сильно клонит в сон, чтобы попытаться понять его намёки, поэтому он просто идёт к выходу, даже успевает сделать несколько шагов, прежде чем Наоки задерживает его ненавязчивым прикосновением к ладони. – Да? – откликается на русском и тут же исправляет себя: нужно пытаться использовать хотя бы те несколько доступных ему фраз, чтобы речевой аппарат привыкал к чужому языку. – Вы не должны уходить, – Владимир вдруг с удивлением понимает, что Наоки говорит по-японски, и что он понимает каждое его слово, – вы продолжаете бояться меня. Почему? Ложь слетает с губ прежде, чем Владимир успевает задуматься над ответом: – Я не боюсь, – и плавно звучащая русская речь сама собой рубится в отрывистые японские звуки, – подождите, – отшатывается назад, – здесь что-то не так. – Всё в порядке, – Токио снова пропадает из поля зрения, и его голос слышится прямо за спиной. Дыхание шевелит волосы на затылке, – просто магия ночи. Владимир не видит этого, но откуда-то знает, что рот Токио вдруг рвётся тонкой кровавой сеткой, обнажает острые зубы, вытянувшиеся в острые когти пальцы безболезненно впиваются в бока, прорывая кожу и внутренние органы. Тело застывает как в густой сметане, Владимир не может ни дернуться, ни ударить, пока вдруг не догоняет боль. Он резко просыпается в ночной тьме своей комнаты. Тревога не отпускает, и он поспешно встаёт с кровати, чтобы впустить солёный морской воздух. В этот раз он спускается осторожнее и одновременно корит себя за страх: просто кошмар. Ни к чему осматривать углы так, будто что-то может выскочить и снова раскрыть полную зубов пасть. Но когда Владимир заходит в гостиную, Токио уже там: стоит на коленях в полумраке перед традиционным столиком, теплый желтый свет фонарика рассеивает ночную тьму. – А, Кадзума-кун, – в его голосе нет удивления, словно он ждал его всё это время, – я ждал вас. Сядьте. Ноги сами несут Владимира ему навстречу. Он подходит к столу, но Наоки плавным жестом указывает на место по левую руку. Приходится подчиниться. Это глупо: бояться собственного сна, но Владимир всё равно не может избавиться от ощущения, что добровольно заходит в клетку к тигру. Нет. Хуже. Но чужое лицо выглядит спокойным и безмятежным, и он не хочет пугать Наоки недоверием, поэтому продолжает делать вид, что всё в порядке. Ладонь касается щеки, как касалась всего несколько часов назад: трепетно, почти невесомо, будто Владимир может рассыпаться от любого неосторожного прикосновения. – Мне нравятся ваши глаза, – произносит обыденным тоном, каким мог бы рассказывать о традициях или обсуждать вечерний рассказ, – они невинны, – продолжает, не показывая и тени смущения, – они совершенны. Ваша душа, Кадзума-кун... Голос вдруг резко понижается до шепота, становится бархатным и интимным, дыхание обжигает губы, и Владимир инстинктивно размыкает их. – ... совершенна. Мягкое прикосновение: Токио не пытается углубить поцелуй, лишь едва ощутимо касается губами в невесомой ласке, пока Владимир не начинает отвечать. Тогда Наоки отстраняется. Шаг вперед – два назад. – Я знаю, что вы нуждаетесь во мне, – ладонь всё ещё лежит на щеке, не позволяя отстраниться, но Владимир и не пытается, застыв в непонятном для него самого интимном ощущении душевной близости, – нуждаетесь в востоке, Кадзума-кун. Москва губит ваш потенциал. И новый поцелуй, яростнее предыдущего: поцелуй завоевателя. поцелуй собственника. Ни следа той трепетной нежности, скользящей в каждом прикосновении всего несколько мгновений назад. Властность выбивает из равновесия – это не Токио, снова не Наоки, а тварь с его голосом и лицом. Владимир просыпается. На этот раз он не встаёт с кровати сразу: ощупывает лицо, щипает за щеки – больно, значит, не сон. И всё равно не решается встать. Вдруг там, в нескольких шагах от его комнаты, снова притаился ненастоящий Токио. Мысли текут вяло, очень хочется спать, но не успевает он закрыть глаза, пытаясь снова погрузиться в сон, как чья-то рука грубо вцепляется в его плечо и сдергивает на пол. Голова раскалывается болью. Вниз по виску горячей вязкой каплей скользит кровь. Владимир чувствует слишком ярко, будто весь его мир сузился до этой крупной алой капли. Он поднимает голову, инстинктивно закрываясь рукой, ждёт непонятных лающих приказов на японском, и тут же замирает. Не солдаты. Москва. Грубый кожаный бушлат. Красные звезды. Перевязь. Холодные злые глаза. Москва. Откуда он здесь? Откуда зна- – Ну что, гнида, сам расскажешь или мне заставить? – мысок сапога упирается в живот, будто примеряясь, как ударить, – как родину бурятам продал. Горло сжимается спазмом. Владимир открывает рот, пытаясь выдавить хотя бы звук, но у него не получается, и только он думает, что это очередной кошмар, как голова снова взрывается болью. Лучше бы кошмар. Ей-богу. Любой самый сладкий кошмар лучше разозленного Москвы. – Я не... – Владимир пытается возразить: прошло несколько дней, он не сумел бы ничего вынюхать чисто физически, даже если бы захотел. Захотел? Был вынужден? Плохая мысль, опасная. В голову ударяет осознание и вместе с ним десяток воспоминаний. Не несколько дней — полгода. Он здесь почти полгода. И Михаил Юрьевич вторит его мыслям, закуривая крепкую сигарету. – Пять месяцев и три недели, товарищ, и ни одного донесения, — Москва наклоняется к нему, делая ещё одну затяжку, – неуставные отношения, перенятие чужого культурного кода. Давно востоку подсасываешь, а?! Ещё одна затяжка – в воздухе нет резкого запаха, только ладан и церковный воск, будто Михаил зашёл в церковь – но паникующий разум не понимает этого несоответствия. – Это государственная измена, товарищ Приморский. И я, – сигарета до странного знакомой болью обжигает щеку там, где ещё несколько минут назад горело прикосновение Токио, – приговариваю. Тебя. К расстрелу. Владимир просыпается. Это замкнутый круг. Ловушка. И каждое пробуждение пугает только сильнее. Почему было больно? Сны ведь не могут ранить. Почему он не может проснуться? Почему всё кажется таким настоящим? Резким толчком поднявшись с кровати, Владимир зажигает свет и изо всех сил пытается проснуться снова. Пытается повлиять на мир, рассмотреть календарь на стене, но иероглифы расплываются незнакомыми символами. Тогда он распахивает окно и чуть не падает: дом висит в пустоте высоко посреди океана. В ноздри врывается запах соли, Владимир цепенеет, не решаясь сделать шаг, пока не чувствует прикосновение ладоней: это Наоки. Точно Наоки. Не нужно видеть его, чтобы знать. – Отпустите, – Владимир выворачивается, ударяется шекой о косяк, но успевает выскочить в окно прежде, чем Токио срова схватит его. Несколько мгновений – и он рывком подскакивает на футоне, потерянно оглядывается, но не видит никаких доказательств, что это не очередной сон, поэтому с размаху ударяет рукой по стене. Вопреки ожиданиям кулак кулак не взрывается болью от содранных о бетон костяшек, а легко проламывает тонкую деревянную перегородку. Неровные края разрывают кожу. Владимир инстинктивно вскрикивает, замирает и на выдохе осторожно извлекает ладонь из плена впившихся в плоть щеп. – Вы в порядке? – Наоки заходит без стука, но и без спешки, ставит светильник на стол и плавно опускается на колени, чтобы осмотреть руку, – я услышал ваш крик, Кадзума-кун. Губы Владимира ещё помнят его поцелуй, и он поспешно отворачивается к пробитой стене, радуясь, что полумрак скрывает его румянец. – Простите, я не хотел разрушать стену, – это всё ещё сон, сон, просто сон. Сейчас случится что-то невозможное, и он опять проснётся, – Вы снова мне снитесь? – А я снился вам, Кадзума-кун? – Токио спрашивает с мягким интересом, не отрываясь от внимательного осмотра руки, потом встаёт, – подождите. Я сейчас вернусь и вы мне всё расскажете. Происходящее слишком реалистично, чтобы быть сном, но все предыдущие кошмары тоже казались явью, поэтому Владимир просто сидит на коленях на своем футоне, не пытаясь ни проснуться, ни осознать реальность. – Выпейте, – Наоки подносит к его губам рюмку с резким запахом алкоголя и цветов и заставляет выпить. На вкус это лучше, чем на запах, и Владимир даже не закашливается, когда крепкий напиток обжигает глотку. Он не любит спиртные напитки, но когда стоишь на палубе корабля и промозглый ветер забирается под бушлат, глоток коньяка – спасение. – Так я снился вам? – вопрос звучит на удивление лукаво, непривычными Владивостоку интонациями, и он окончательно утверждается в том, что всё ещё спит: тот второй поцелуй тоже был слишком живым, чтобы принадлежать Токио. – Ничего важного, – Владимир прикусывает внутреннюю сторону щеку, чтобы сдержать рвущийся с губ стон, когда Токио, вооружившись пинцетом, начинает осторожно извлекать занозы, – просто плохо спал. Извините, что разрушил стену... и... Токио поднимает на него полный внимания взгляд. Ждёт конца заминки, когда его гость решится закончить или переведёт тему, выбрав безопасное молчание. – И что причинил беспокойство, – если Владимир и вынес что-то для себя из их разговора о сказках, так это о концепции «он»: Наоки предстал в роли учителя и проводника в свою культуру, а он должен показывать свою благодарность послушанием и отсутствием проблем, – я готов загладить свою вину любым способом. В комнате повисает молчание: Токио очищает его ладонь от последних заноз и только потом отвечает: – Ваша плата несоразмерна поступку, а значит, вы либо не цените собственную жизнь, либо настолько глупы, что готовы добровольно отдать себя во власть чужака, – певуче произносит, прикладывая смоченную в спирте ватку к порезам. Впивается взглядом в лицо. Ждёт признаков слабости, но Владимир только жмурится сильнее и до сведенных челюстей сжимает зубы. – Ни то, ни другое не достойно вашего имени, – Наоки продолжает также негромко, – но вы показали стойкость характера, поэтому я прощаю вам вашу неосмотрительность. Завтра вы сами проследите за заменой стены: я оставлю вам контакты моей фирмы. – Хорошо, – Владимир устало закрывает глаза и извиняется ещё раз: на случай, если снова где-то ошибся. Недомоловки японской культуры выводят его из равновесия, – думаю, я справлюсь: я взял разговорник. Есть ли что-то, что мне нужно знать? Токио качает головой и молча идёт к выходу из комнаты – это значит, придётся разобраться самому. И лучше прямо сейчас: судя по пробивающимся в комнату лучам восходящего солнца, скоро рассвет, а он всё равно не хочет провалиться в сон снова: слишком ярко послевкусие нескончаемого кошмара.