Я вернусь к тебе птицей

Библиотека недалеко – всего в нескольких кварталах. Владимиру не составляет труда дойти, не заблудившись и даже ни разу не запнувшись о подол юкаты: Токио заботливо подвернул её ровно до косточек, чтобы с одной стороны она оставалась достаточно длинной, а с другой было невозможно наступить на край. Владимир не пытается заговорить, но смотрит на прохожих с детским любопытством: совсем другая культура, совсем иное воспитание, свои ценности. И вот странно – он не увидел никого в такой одежде, как у него. Однообразные немаркие брюки на мужчинах, платья на женщинах. Осуждающие взгляды. Владимиру кажется, что он чувствует их грубыми колющими прикосновениями на коже. Это неловко. Это сбивает с толку, и вскоре любопытство уходит, сменяясь на дискомфорт. Неосознанно он ускоряет шаг, пока не открывает дверь библиотеки. Холл встречает тишиной и новыми взглядами: вначале удивленными, потом неодобрительными и даже настороженными. Владимир неловко улыбается. – Здравствуйте, – произносит на японском, подходя к расставляющей книги строгой пожилой женщине в таком же сером костюме, как и у прохожих на улице. Дальше ему не хватает слов, и он переходит на немецкий, – пожалуйста, словарь. Мне нужен словарь. Поклон в ответ на поклон. Нужно привыкать. Библиотекарь что-то быстро говорит на японском, а когда Владимир качает головой, хмурится. Идёт вглубь книжных шкафов, но как только Владимиру делает несколько шагов навстречу, останавливается и качает головой. Отрывистый приказ напоминает команду собаке, но Владимир послушно возвращается к выходу и остаётся ждать. Следующий разговор на ломаном немецком больше похож на допрос: библиотекарь возвращается в сопровождении сухощавого низкого мужчины, который тут же начинает задавать вопросы: кто, откуда, цель визита. Двери резко открываются, впуская трех военных в удлиненных синих мундирах с десятком золотых пуговиц. Один из них обменивается парой реплик с собеседником Владимира, и потом по-немецки приказывает ему идти за ними. Дело пахнет жареным. Владимир хочет проверить, взял ли документы, но не хочет провоцировать военных попыткой открыть портфель. Они проходят в самую дальнюю часть здания, в небольшой кабинет с массивным столом. Кресло хозяина, два стула для посетителей. Длинные европейские шкафы вдоль стен. Портрет императора и флаг Японии. Повинуясь приказу, он садится на низкий стул и слово в слово повторяет ответы на всё те же вопросы. Владимир Приморский. По японским документам – Кадзума Умибе. Дом и улицу не знает, но может дойти. Резидент Японии без права возвращения на родину – но об этой маленькой условности Владимир всё-таки не упоминает. Ни к чему всем и каждому знать о его уязвимости. Пока он говорит, один из военных потрошит его портфель, находит футляр с документами, конверт с парой купюр, томик стихов, старую карамельку, завалявшуюся там несколько месяцев назад. Владимир тянет к ней руку, но тут же отдергивает, услышав резкий оклик. Снявший пальто офицер мгновенно тянется к оружию. Владимир замирает, чувствуя грубо ощупывающие его руки, потом послушно открывает рот, позволяя осмотреть и его. В это время второй что-то говорит на японском и двумя руками передает документы Владимира напарнику. Их осматривают тщательнее, уже вдвоём, потом офицеры коротко переглядываются и снова начинают говорить на японском, но теперь тише, будто опасаясь, что Владимир может их понять. Наконец, старший бережно вкладывает вещи обратно в портфель и с глубоким поклоном возвращает их. – Прошу прощения, мы не были проинформированы о вашем особом статусе. Владимир нервно улыбается. – Всё в порядке, – медленно встаёт, одергивая рукава юкаты, – я рад, что всё в порядке. Офицеры провожают его обратно в библиотеку, лично присутствуют при оформлении читательского билета, и только убедившись, что он получил все нужные ему книги, уходят. Владимир облегченно выдыхает. Никто не смотрит на него, но он чувствует настороженность и настолько безукоризненную вежливость, почти раболепие, что всё желание хотя бы попробовать разговориться пропадает. Владимир собирает книги и возвращается в дом, не замечая следующую за ним на отдалении двойку в синей военной форме. Возвращается в свою комнату, открывает учебник, пытаясь продраться сквозь первые главы, но внимание то и дело возвращается к документам. Что такого они увидели в его паспорте, что в корне поменяли отношение? Владимир чувствовал: ещё немного и он мог бы оказаться в местных застенках НКВД. Фотография, поверх – печать с хризантемами, имя, неизвестные ему иероглифы: адрес? Распоряжение? Владимир растягивается на татами, механически закинув карамельку в рот, и начинает переводить, сверяясь со словарем. Пытается переводить. Иероглифы расположены в непонятном для него порядке, а даже когда и удается найти нужные, смысл ускользает. Тогда Владимир смиряется. Проводит пальцами по печати – прямо поверх лица, не стесняясь стирать черты, будто человек под ней неважен. Странно. Но действенно. Кто знает, что бы случилось, не сделай Токио ему эти документы. Когда помощница по хозяйству приглашает его на обед, Владимир уже не пытается заговорить. И не смотрит в глаза. Ему неловко от собственного недружелюбия, но он не готов совершать новые ошибки, поэтому просто отстраняется. И это, кажется, самое лучшее решение за весь день: по крайней мере, он не чувствует неприязни. Только сухую формальную отстраненность. Вечером возвращается Токио, но ничего не говорит. Его ладонь лишь на пару мгновений ложится на плечо Владимиру, сжимается и тут же исчезает. Он выглядит устало – война с Китаем набирает обороты, Европа нестабильна, экономика приходит в упадок. Владимир, конечно, не знает всей внутренней кухни – просто чувствует, что это был тяжелый день. Он мнется, беспокойно теребит пояс, одновременно и боясь нарушить правила приличия, и желая помочь, сделать что-то для приютившего его человека. о том, что этот же человек и послужил причиной заточения, владовосток старается не думать. – Хотите, я почитаю для вас вслух? – наклоняет голову, уязвимо прячет взгляд, надеясь, что его поза достаточно смиренна, чтобы смягчить возможное попрание всех законов японской морали, – я взял несколько книг на немецком. Наоки замирает, обдумывая предложение, потом откладывает палочки и ещё несколько секунд смотрит на Владимира. Наконец, кивает. – Пожалуй, – тихо и задумчиво, пожалуй, можно. Я заварю чай. Владимир облегченно выдыхает и горячо благодарит. – Спасибо! – За что? – Наоки остаётся спокойным, никак не реагируя на эту вспышку эмоций – Владимир и сам понимает, что отреагировал слишком ярко, но после целого дня отстраненности и непонимания принятие его шага навстречу кажется высочайшим одолжением. – Я хотел сделать вам что-то хорошее, и вы это приняли. Звучит глупо, но как есть, Владимир не хочет стыдиться, и потому пытается стереть неловкость новой улыбкой. – Я уже говорил вам об интуитивном понимании моих традиций, – Токио вдруг поднимает руку и мягко касается пальцами скулы Владимира, ласковым движением стирая невидимое несовершенство, – напомните мне рассказать вам притчу о настоятеле монастыря и богатом купце. Владимир кивает, запоминая, и уже хочет пойти за книгами, когда Токио напоминает ему: – Но вначале позанимаемся языком. Покажите, что выучили за сегодня. Владимир приносит тетрадь, и Наоки украшает её развороты новыми рисунками. Потом наливает в пиалы чай, смещает столик ближе к свету и подкладывает для Владимира мягкую подушку. Беззвучная покровительственная забота – что-то новое, непривычное, но такое тёплое, что когда Наоки подсаживается ближе, он не хочет возражать. Владимир читает негромко, только для себя и Наоки, чётко произнося слова, играет интонациями, стараясь подчеркнуть эмоции героев, но надолго его не хватает: затекают колени, и он делает короткую паузу. – Можно, я сяду удобнее? – он осторожно вытягивает ноги, но тут же снова подбирает их под себя. – Это был долгий день, – Токио не запрещает, но и не даёт прямого разрешения, – вы, должно быть, устали. Воспринимай, как хочешь, но одновременно с этим Владимир видит, что Наоки чуть ослабляет стержень сам, и всё-таки решает сменить позу: упирается спиной о стену, подтягивает колени, устраивает на них книгу и вновь принимается за чтение. Токио молчаливо слушает. – Худшее, что вы могли сделать, это скрестить ноги, – мимолетно касается лодыжки, – это невежливо и нарушает гармонию традиционной одежды. – Почему? Токио немного склоняет голову вбок, но ничего не говорит, и по его ожидающему взгляду Владимир понимает, что должен догадаться сам. Понять легче, чем сделать. Но и делать вид, что не уловил намёк, тоже как-то неприятно, поэтому Владивосток откладывает книгу и скрещивает ноги. – Неудобно? – спрашивает, зная, что простого неудобно было бы мало. Обязательно должен быть подтекст. Без него у Токио даже куры не несутся. На мгновение Владимир задумывается о концепции долга и благодарности в отношении домашнего скота – в сознании мелькает серьёзный старец-козел, обучающий приплод тонкостям правильного выполнения своей работы. Глупости! Глупости! Сущие глупости, но видимо что-то отражается на его лице, потому что Наоки неуловимо становится строже, и Владимир тут же призывает себя к порядку. – Не двигайтесь, – Токио тянется к тетради, открывает последнюю страницу и долго рисует карандашом, очерчивая каждую складку, – традиционная одежда требует неукоснительной строгости. Иначе вы будете выглядеть смешно и небрежно. Владимир рассматривает рисунок: это не он. Кто-то в его теле, но не он. Не может же он в самом деле смотреть с таким наивным восторгом в свои восемьдесят. А в складах как раз он не видит ничего плохого: да, фигура стала оплывшей и бесформенной, да, в обществе некрасиво, но дома... Дома Наоки не делает ему замечаний – не сделал даже на корабле, хотя там было полно посторонних. – Нельзя скрещивать ноги в целом или только когда я в юкате? – Можно, но вы покажете себя невоспитанным дикарем, – Токио ловит его взгляд и лёгким наклоном головы указывает в сторону книги, напоминая о чтении. Владивосток тут же открывает её. Хотел же дать отдохнуть, а снова втянул в необходимость обучать. Листая страницы в поисках закладки, он коротко смотрит в лицо Наоки и совершенно невольно копирует его безмятежное выражение лица. Усталость отступила. Ему хорошо. Владимиру – хорошо в ответ. Он думает рассказать о дневном происшествии и реакции технички на попытку спросить имя, но не хочет в очередной раз напрягать Токио, поэтому легкомысленно решает разобраться с этим сам. Вопрос денег гораздо острее и беспокоит глубже, поэтому его Владимир всё-таки задаёт: со всей присущей ему прямотой. – Я бы хотел найти работу, – кто не работает, тот не ест, а он не лодырь и не тунеядец. Никогда им не был, – возможно, вы можете подсказать, где? – Наоки хмурится, и Владимир поспешно добавляет, – у меня рабочие руки. Я не боюсь тяжестей. – Вы мой гость, – твердо и непререкаемо, – это мой долг: обеспечить вас всем необходимым. – Я не хочу быть обузой, – Владимир хмурится в ответ, понимая, что снова не смог попасть в японскую картину мира, – и не хочу оскорблять. Просто внести свой вклад. – Вы изучаете мой язык и традиции моего народа, – в голосе Токио нет злости, но сохраняется твердость, – это большой труд, Кадзума-кун, вашей лучшей благодарностью будет понимание моего общества.