Я вернусь к тебе птицей

Душа наполняется теплом. Душа поёт птицей, и Владимир кусает губу, чтобы не начать рассказывать свои сказки: те, что приносили ему из плаваний моряки и старшие города – когда навещали его. Токио замечает его нетерпение. Замолкает, вопросительно смотрит, но Владимир в ответ только опускает голову и отрицательно качает головой. – Кадзума-кун, – в голосе едва заметно звучит насмешка – но не обидная, а мягкая, почти деликатная, или по крайней мере, сам Владивосток хочет так думать, – я спрашиваю потому, что вы мне интересны. Не нужно бояться. – Вы рассказали о Камаитачи, – отвечает, готовый в любой момент прерваться, если только покажется, что Наоки всё равно, – про духа-ласку, и я вспомнил сказку, которую любил, когда был ребенком. Почему у горностая хвост чёрный? Последнее предложение звучит быстро, впроброс, из опасений, что Токио опять прокомментирует его возраст: он не ребенок, давно нет. Сложно остаться невинным, когда вокруг война. – Почему? – Наоки напоминает о себе, заполняя секундную паузу. – Раньше у горностая была рыжая шубка. Одной зимой он бегал в поисках пищи и вдруг почувствовал тепло от печной трубы. Он долго дремал, пока случайно не повернулся во сне и не упал прямо в кипящий котёл. Токио чуть подаётся корпусом навстречу – немного, но достаточно, чтобы Владивосток сбился с мысли. О том, что в наклоне к рассказчику скрывается заинтересованность, он узнает гораздо позже. – В избушке жил старик-охотник. Он спас горностая и разрешил жить у себя, а когда облезший зверек выскочил в снег, его шкурка стала белой и пушистой. Это ещё не вся история, но Владимир подсознательно делает паузу, заметив, что пиала Наоки опустела. Спешно поднимает заварник – kyūsu, знать бы ещё, как это пишется – наливает чай и только тогда натыкается на предосудительный взгляд Токио. Наоки медленно делает глоток и возвращает пиалу на стол. – Чай это время для медитации, Кадзума-кун, – руки вновь неподвижно лежат на коленях, но что-то невыразимо меняется в позе, – вы проявили нетерпение, лишили меня выбора. Владивосток тихо вздыхает. Надо было просто продолжить сказку. Если бы он сделал что-то не так, Токио подсказал бы ему. Или ждал, что гость исправится сам? Второй вздох звучит чуть громче, так, что Владимир сам слышит его, и потому поспешно извиняется. – Я продолжу? В ответ – кивок. – Горностай остался жить у охотника, и охотник очень его любил. Кто-то начал воровать запасы. Вначале старик сетовал на свою забывчивость, но потом увидел, что горностай подъедает его масло. Разозлившись, он схватил кочергу и начал гонять зверька по всей избе, но попал только раз. Горностый исчез в тайге, но с тех пор заклеймлен чёрным пятном на самом кончике хвоста. Его пиала тоже остается пустой, горло пересыхает, но Владимир уже и не знает, как попросить налить ещё, не нарушая правил. Нет. Решено. Документы у него есть. Возьмёт разговорник, а потом уже с его помощью – книжки для малышей. Как Владимир будет это делать, не умея ни читать, ни говорить, он представляет слабо, но энтузиазма это ничуть не умоляет. – Kaiinu ni te wo kamareru, – Токио цокает языком и тут же переводит свои слова на немецкий, – прирученная собака да укусила руку. Владивостоку вдруг чудится намёк на него самого, и он обиженно качает головой: – Я вовсе не это имел в виду. – Разве притча не осуждает нарушение долга? – Токио смотрит испытующе: ждёт, продолжит Владимир настаивать на своём или примет его позицию. – Это просто сказка, – Владивосток беспомощно и укоризненно смотрит на него будто просит: ну пожалуйста, ну не нужно искать потайное дно. в наоки их – без числа, попробуй найди настоящего. – Горностай нарушает свой долг перед тем, кто спас его жизнь. Поэтому он изгнан. Поэтому заклеймлен. Когда Айхан рассказывал свою сказку, он не говорил о клейме, только о том, что черный кончик на хвосте – след кочерги. Владимир добавил это для красного словца, чтобы сделать историю красочнее. – В моей культуре есть слово On – долг благодарности, – впервые за вечер Токио размыкает лежащие на коленях руки, чтобы одной накрыть нервно сжатую ладонь Владимира, – охотник спас горностаю жизнь. Горностай должен был отплатить верной службой и послушанием. Он навлек позор не только на себя, но и весь свой род. – Я тоже несу перед вами этот долг? – спрашивает, чуть нахмурившись. Тепло чужой ладони внушает спокойствие. – Вы должны решить это сами, – сдержанный выдох, – когда будете готовы. Токио заново наполняет обе пиалы, и после недолгого молчания разговор продолжается – но не о долге и не о благодарности: о сказках, и это снова возвращает ему спокойствие. В конце вечера Токио провожает его до комнаты – Владимир не возражает. Что ему стоит после того как целый вечер они говорили о старых легендах, собранных народом задолго до появления его порта на картах российской империи. Наоки слушал на удивление внимательно, будто чужие истории ему также интересны, как и свои, и больше не пытался найти скрытую мораль в объясняющих мир детских сказках. Почему у горностая хвост черный? Так распорядилась природа – а люди придумали понятную им историю. Вот и всё. Никаких историй о долге и жизни. С рассветом сказка рассеивается. Владимир лежит на футоне, смотрит в потолок и долго не может заставить себя встать, будто если он останется в постели, то ему не придётся встречаться с внешним миром. А планов – множество! На вешалке в шкафу висит халат. Вчера его не было. Владимир оборачивается к стулу, где оставил ночью рубашку, и неприязненно морщится: дурак! забыл вчера положить шумелку. И вот пожалуйста, в его комнате снова кто-то был. Токио в гостиной – снова в строгой военной форме, собранный и серьёзный. – Вы неправильно надели юкату, – вместо приветствия, – позвольте, я помогу вам. И сразу же, не дожидаясь согласия, подходит и развязывает узел на халате. Ткань падает ему в руки. – Запомните главное, – на короткое мгновение чужие пальцы касаются кожи — Владимир вздрагивает как от щекотки, но не пытается отстраниться, – левый край поверх правого, и никак иначе: вы пока не покойник. Владимир силится найти улыбку, но Токио остается серьёзен. – Полы не должны волочиться, – ещё несколько ловких движений, и бесформенный халат удобно обхватывает его тело. Наоки делает шаг назад и вдруг улыбается мягче, – я не ошибся с цветом. Утреннее небо оттеняет ваши глаза лучше других оттенков. Это звучит слишком лично, но Владимир не отталкивает, и этот слишком близкий контакт длится ещё несколько мгновений, прежде чем Токио делает шаг назад и кивком головы указывает на зеркало, будто говорит: так ведь гораздо лучше? Лучше. По крайней мере, больше халат – Владивосток хмурится и переспрашивает название – не волочится по полу. – Это юката, – Токио повторяет название и коротким поклоном прощается. Владимир идёт за ним, останавливается на крыльце, смотрит вслед, пока чёрная машина не скрывается за поворотом, но и потом не уходит. Страшно. Первый шаг в неизвестность всегда пугает. – Господин. Владивосток судорожно оборачивается. Чуть позади неподвижно стоит девушка, опустив голову так низко, что он не видит лица. – Не желаете выпить чай? Вчера в доме никого не было – или ему только показалось? Когда он вышел к ужину, стол уже был накрыт, а потом Токио сразу проводил его до комнаты. Скорей всего, не заметил. – Да, – отвечает также на немецком, – спасибо. Это не чай – это целый завтрак, но Владимир не возражает: да, почему бы не попытаться снова обуздать палочки, что угодно, лишь бы оттянуть тот момент, когда придётся выйти из дома и самостоятельно искать путь, зная на чужом языке всего несколько простейших фраз вежливости, счет до десяти и оторванные от реальности, бесполезные, но такие близкие душе слова: Чайка. Море. Свобода. Дом. – Простите, как мне найти библиотеку? – господи, как хорошо, что она говорит на немецком, иначе ему только и осталось бы, что идти, куда глаза глядят, в надежде, что однажды он точно найдёт нужное ему место. – Я провожу вас. – Правда? Спасибо! Она бросает свое занятие тот час, будто нет ничего важнее помощи ему, и сразу же ведёт вглубь дома. Владивосток смущенно улыбается. – Я имел в виду городскую, – домашнюю Токио показал ему, когда они осматривали дом: снова татами, как и во всех самых важных комнатах, бумажные светильники и торшер возле кресла, традиционные низкие шкафы, – здесь вряд ли есть то, что мне нужно. Однажды Владимир привыкнет к поклонам, но точно не сейчас. Ему, человеку военной закалки и советского воспитания, трудно принять необходимость унижений, но японское общество полно невысказанных правил. Он не удивится, если скорость и глубина тоже влияют на правильность. Интересно, кого он оскорбит сегодня больше: себя или местных, когда в очередной раз сделает что-то не так. Девушка просит его подождать, и Владимир послушно остаётся в гостиной, только отходит к окну, чтобы посмотреть в сад. Как там его чайка, интересно. Уже нашла новую семью? Или тоже только пытается влиться в стаю, где ещё долго останется чужой. Нет. Тогда лучше найти новый берег. Или посмотреть мир. Владимир хотел бы быть птицей. Распахнул крылья – лети. Служанка подробно объясняет маршрут, потом обещает позвонить водителю, но Владимир не хочет отвлекать её от работы, и потому качает головой. Тогда она с очередным поклоном протягивает на вытянутых руках серебряный поднос. – Сумида-cама предположил, что вы захотите осмотреть город, – в конверте – бумажные купюры. Щёки вспыхивают стыдом. Владимир привык получать деньги за работу, не за... а, собственно, какой у него выбор. Всё равно чтобы устроиться, нужен язык и понимание устоев, а без книг, на одних только подсказках Наоки, он ещё долго будет потерян.. – Я верну всё до пфеннига, – горячо обещает и тут же спрашивает, – как вас зовут? Я Вла.... Кадзума. Вместо имени – поклон настолько глубокий, что Владимир едва удерживает себя от того, чтобы броситься поддержать её. – Простите, – поспешно бормочет, не понимая причин такой острой реакции, – я не хотел обидеть вас. – Пожалуйста, дождитесь водителя, – быстро и холодно, так и не подняв головы из поклона, – Он скоро прибудет. – Не надо, я дойду, – Владимир кричит вслед, очнувшись от вспышки стыда лишь когда девушка спешно уходит. Делает несколько шагов за ней, но тут же останавливается. Нет. Достаточно того, что он уже натворил – а ведь всего-то спросил имя. Может, Токио должен был сам познакомить их? Или дело в другом? И ведь не спросить, иначе речь неизбежно затронет деньги, а это для Владимира больная тема. Унизительная. Поэтому он засовывает конверт поглубже в портфель, чтобы не потерять, и выходит из дома. Несмотря ни на что, сегодня будет отличный день. Он справится! Верится в это с трудом. Почти не верится. Но Владимир старается не унывать.