Я вернусь к тебе птицей

– Нет, – говорит Токио, и Владивосток непонимающе хмурится: его просьба настолько неприемлема? Ему отказано даже в такой мелочи? Что после? Сменить веру в Христа на японских богов? Хотя что говорить о вере, если в порыве странного разочарования Москва приказывает взрывать церкви и плавить кресты на ядра. – Лучше вернёмся к изучению языка. Это принесёт больше пользы, чем продолжение спора. Владимир не спорит, но его лицо всё равно кривится в отвращении: не к Токио. К собственной неспособности возразить ему. Оставшиеся часы до прибытия они и в самом деле проводят за японским – до тех пор, пока впереди не показывается земля. Крейсер оживает. Собачьим лаем звучат отрывистые команды. Матросы выстраиваются в шеренги, и за всем этим Владимир вдруг чувствует себя до обидного одиноко. Он не часть Японии. И никогда ей не станет. Он стоит в закутке у самого борта, там, где точно никому не помешает, смотрит на приближающийся город, поднимает голову. Резко сорвавшись с места, его чайка летит к берегу, врывается в стаю – над водой клином расходится нестройный мявкающий крик – и, чуть покружив, возвращается к кораблю. – Лети, – Владимир шепчет одними губами, – мы не вернёмся в наш порт. Чайка не слышит. Не слышит и не понимает, и потому спокойно садится на одну из спасательных шлюпок и начинает чистить перья. Ну же. Скорее сойдешь на берег – скорее найдёшь новую стаю – скорее привыкнешь. И будешь в порядке. Точно будешь в порядке. – Кадзума-кун, – Токио стоит совсем рядом, в том же военном мундире, в каком был утром, только на груди добавилось наград: впереди торжественное возвращение после заключения мира. Нужно быть при параде, – вы в порядке? – Да. – Мы скоро сходим. Держитесь за мной. Молчите. Повторяйте мои жесты. И... – Токио замолкает, только его ладонь вдруг ложится на щеку Владимира, – у вас очень красивые глаза. Постарайтесь не встречаться ни с кем взглядом. Владивосток замирает, но прикосновение тут же исчезает, и Токио вновь устанавливает холодную точечную дистанцию между ними. Закрытый военный порт встречает их небольшим отрядом охраны и чёрными правительственными машинами – узнать их несложно. Почему-то они всегда выглядят дорого и угрожающе одновременно. Токио командует равнение, салютует во славу императору и быстрым шагом идет к машине. Владивосток привык к торжественным построениям. Стоял в ровных шеренгах, подчиняясь командам, и муштровал сам, но никогда ему не становилось так жутко от неподвижных совершенно одинаковых лиц. Забыв о приказе, он скользит взглядом по замершему неподвижно строю, но солдаты сливаются в единую кашеобразную массу из глаз и носов, туманят сознание, пока Владимир не спотыкается о собственную пятку и инстинктивно делает несколько шагов вперед, лишь чудом удержавшись от падения. Над портом разносится протяжный удар гонга. – Садитесь в машину, – Токио не оборачивается, но останавливается, пропуская Владивосток вперёд, ждёт, пока он протиснется вглубь салона, и садится сам. Сразу же отворачивается к окну. Владимир кожей чувствует его недовольство, но не знает ни как оправдаться, ни как извиниться – и ведь есть за что! Москва не стал бы сдерживаться, испорти ему кто торжественное мероприятие. Токио – показательно не смотрит и молчит. Приходится повторить его жест, отворачиваясь к окну. Улицы города пусты, только в окнах иногда можно увидеть смазанные лица – когда приезжает Москва, дороги тоже перекрывают. Да и сами люди не спешат привлекать внимание народного комиссара внутренних дел СССР. Молчание продолжается – Токио оборачивается к нему только на мгновение – и потом снова смотрит в окно, не позволяя поймать контакт глаз. – Жди в машине. – Хорошо. – На японском, – приказывает с нажимом, без прежней ласковости, и Владивостоку не остается ничего, кроме как повторить. Он чувствует себя нахулиганившим псом. Дружка, правда, не игнорировали, но гнали прочь, и он послушно отбегал на десяток метров, чтобы потом осторожно вернуться и улечься чуть в отдалении. Улыбался, раззевал пасть, в нетерпении смотрел на людей, готовый сорваться – только позови. Его и звали. Каждый раз. Моряки, да и сам Владимир тоже сколько раз опускался на колени, зарывался пальцами в густую жесткую шерсть, чухал под подбородком, и Дружок радостно вилял обрубком хвоста. Где он потерял оставшуюся часть, никто уже и не помнит: может, в драке, может, отморозил, может – родился. Владивосток видел несколько раз бесхвостых щенков. Ничего. Жили. Токио выходит из машины, оставляя Владимира наедине с водителем, но он не пытается заговорить. Да и как. Тех заученных фраз не хватит и на подобие разговора, поэтому он продолжает рассматривать улицу. Долго ждать не приходится: десять минут, может, двадцать, точно не больше. Токио возвращается с небольшим кожаным дипломатом, кладёт его на колени, и машина трогается. Ещё несколько кварталов – дома один другого богаче: внушительные, в несколько этажей, с каменным ограждениями, надежно прячущими владельцев от внешнего мира. Интересно, в таком ли живёт товарищ Сталин? Дом, перед которым останавливается водитель, кажется совсем невзрачным в сравнении со своими соседями, но именно он кажется Владимиру самым восточным. Стереотипно восточным, и потому уютным. – Уличную обувь необходимо оставлять возле входа, – Токио раздвигает деревянные панели, следом – ещё одни, тонкие, и пропускает гостя вперед, – дома вы будете носить uwagutsu. Владимир не может сдержать улыбки – Токио протягивает ему не тапочки, конечно, но что-то очень похожее. – Если в комнате лежит татами, значит, проходить можно только босиком. Я сделал для вас японский паспорт. Найдите время оставить свою подпись. Я буду в кабинете. – Сумида-cама, подождите, – отрепетиртванная фраза легко слетает с губ, но потом Владивосток скованно замирает. Токио смотрит на него прямым спокойным взглядом. Ждёт продолжения. – Извините, что отвлек на себя внимание, – склоняется в неглубоком поклоне, чувствуя себя до ужасного уязвимо: он прожил в имперской России дольше, чем в советской, но этот жест уже успел стать унизительным: товарищи пожимают друг другу руки и козыряют старшим по званию. Не кланяются – Я задумался. – Я принимаю ваши извинения, – Токио не выглядит удивленным, в его поведении не меняется вообще ничего, и Владимир поднимает голову. – Пойдёмте, – примирительный кивок в сторону коридора, – я покажу вам дом. Кухня, столовая, кабинет Токио, несколько гостевых комнат – всё строго в японском стиле. Символика страны и портреты императора. – Вечером я расскажу вам о своей религии, – они проходят дом насквозь, минуя все комнаты, пока не останавливаются у двери, перед которой Токио снова снимает обувь. Странная привычка: делить дом на более чистые комнаты, и те, где можно ходить в тапочках. Чужой монастырь. Чужая культура. Чужой храм – Владимир понимает, едва пересекает порог комнаты. Токио зажигает благовония и опускается на колени перед статуей будды. Ещё несколько минут тишины – стараясь не мешать, Владивосток остаётся у самого входа, рассматривая таблички с иероглифами – потом Токио поднимается. – У меня нет предков, поэтому я вспоминаю тех, кого знал и кого больше нет со мной, – Токио делает мягкий жест рукой, приглашая приблизиться, и когда Владивосток подчиняется, надавливает на плечи, безмолвно приказывая опуститься на колени, – вы не верите в моих богов, но я не заставляю менять религию. Просто помните, Кадзума-кун, butsudan – место тишины и молитв. Здесь вас никто не станет тревожить. Токио любит молчать – в молчании скрыто осуждение, одобрение, дозволение побыть наедине со своими мыслями. Сейчас вокруг них вновь воцаряется тишина, и Владивосток послушно думает о своём: о расстрелянных святых отцах и далеких красных звездах. – Вы можете свободно передвигаться в пределах этого дома, – Токио ловит его взгляд, а потом едва заметно поворачивает голову к скрытой за раздвижной деревянной дверью комнате. Владивосток инстинктивно смотрит в указанном направлении, – эту спальню я выбрал для вас. Отдохните. Ужин через два часа. – Хорошо, – соглашается и тут же открывает дверь – интересно Это не каюта, где он пробыл едва ли сутки. Это его комната. Его дом на ближайшие Бог знает сколько лет. дом. Владимир осматривает комнату с внезапно охватившим энтузиазмом. Да, надолго. Но ведь не навсегда! А когда он вернётся домой, сможет принести родине пользу: не тем, что шпионил, Токио слишком добр к нему, чтобы подрывать его доверие – новым опытом. И потом, сейчас он подучит японский, устроится на работу и обустроит пространство под себя. Окна выходят в сад – жаль. У себя Владивосток всегда выбирал жилье с видом на море. Лучше у самой черты, чтобы морской воздух освежал комнаты летом и выстуживал зимой. Он вообще любит море. Море – и ту свободу, врывающуюся в лёгкие всякий раз, когда он стоит на палубе корабля, а вокруг простирается бесконечная водная гладь. Что-то неуловимо кажется неправильным, и только спустя почти минуту Владимир вдруг понимает, что именно: кровать. Вернее, отсутствие кровати. В каюте была койка. Здесь придётся спать на полу? Или Токио расскажет об очередной японской традиции и всё волшебным образом разрешится? Владивосток знает точно только одно: Токио не из тех, кто доставит гостю неприятности, а значит, всё точно будет хорошо. Владимир надеется на это. А нет – так и на полу поспать можно. Не сахарный. Не растает! Мысли снова возвращают к Токио. Он не разрешил сохранить прежнее имя, но помогает изучить язык и представил своим богам – а это, Владимир знает, всё равно что пропустить в сердце – и потому очень, до безумия верит, что интересен ему достаточно, чтобы Токио не выбросил его, как надоевшую игрушку. За ужином он ещё больше рассказывает о богах: о ками, о духах предков, о будде, сопровождающем мёртвых в загробном мире, и Владивосток вдруг ловит себя на понимании, что готов на всё – лишь бы только Наоки рассказывал ему о своей культуре с той же страстью и с тем же нескрываемым интересом, что и сейчас. – Как вам ваша комната? – негромко спрашивает, отложив палочки, – я выбрал с видом на сад: природа дарит умиротворение. – Большая и светлая, – Владивосток не знает, что добавить ещё, поэтому только пожимает плечами, – у вас милый дом. Токио мягко улыбается. – В вас сокрыто интуитивное понимание японской вежливости, – Наоки кажется неподвижным, но сейчас это будто добавляет его словам особый вес, – или вы быстро учитесь. В любом случае я горд быть вашим наставником. Душа наполняется теплом.